Charm/Очарование

— Грейс —

Хадсон уже встал с кровати, когда я проснулась. Он переоделся в джинсы и рубашку, которые я вчера постирала в ручье, но они все еще выглядят немного влажными. Рубашка обтягивает его бицепсы и мышцы во всех нужных местах. Не то чтобы я смотрела, конечно, но когда кто-то выглядит как Хадсон, это довольно трудно не заметить. — Который час? — спрашиваю я, поднимаясь на ноги, прекрасно понимая, что он еще не пожелал мне доброго утра, как он обычно делает. Он смотрит на часы, но не на меня. — Час дня. — Дня? — Как я могла проспать почти двенадцать часов? Я никогда не сплю так долго. — Да. — Он рисует что-то на земле для Смоки. Я думаю, это Х или О. — Когда? — Мой голос ломается, когда напряжение прошлой ночи и дискомфорт сегодняшнего утра — этого дня — настигают меня. — Мы должны быть готовы выйти около шести или семи, — отвечает он, и в его голосе нет злобы. Нет никаких признаков того, что после нашего разговора перед сном остались какие-то обиды. Но он по-прежнему не смотрит на меня. И в его словах нет тепла. Мне этого не хватает. Это смешно, учитывая, что я даже не замечала его присутствия, пока оно не исчезло. — Кто победил? — спрашиваю я, подходя к костру и понимая, что да, они действительно снова играют в крестики-нолики. — Или я не смею спрашивать? — Смоки выиграла пять партий. — Это в целом или только за сегодня? — поддразниваю я. — А разве это имеет значение? — отвечает Хадсон, по-прежнему не поднимая глаз от игровой доски. Его тон абсолютно вежлив, но это все равно похоже на пощечину. Я не думаю, что он это хотел сказать, но, как он только что спросил меня, имеет ли это значение, когда я чувствую, что нахожусь на грани? — Я пойду переоденусь, — жестко объявляю я, хватая свою одежду с места, где она сушилась, прежде чем выбежать на улицу. Я сделала это, признаю я, с трудом натягивая свои все еще влажные джинсы. Я сказала, что хочу быть честной с ним, но я была не совсем честна. Я не могла быть честной. Я натягиваю футболку и засовываю ноги в туфли, бормоча себе под нос об упрямых мужчинах. Я все еще люблю Джексона. И в душе я знаю, что всегда буду любить. Любить его легко, всегда было легко. Я не знаю, что я начинаю чувствовать к Хадсону, но я знаю, что это не просто. Это дико, непредсказуемо, грязно и страшно, как черт. И я еще не готова с этим столкнуться. Это преступление? Поэтому я сказала то, что сказала, и, очевидно, разрушила все, что между нами было. Я не хотела этого, но это тоже не важно. Важно лишь то, что я причинила ему боль, хотя это последнее, что я хотела сделать. Но теперь я даже не могу извиниться. Не тогда, когда он установил вокруг своих чувств гигантские знаки «Не влезай». Я делаю несколько спокойных вдохов и возвращаюсь в дом на обед — и получаю столько вежливости, что мне хочется вырвать волосы. В конце концов, я прекращаю попытки выбить из него реакцию и сворачиваюсь калачиком со своим телефоном. Я чудом нашла зарядное устройство, когда мы были в логове, но я понятия не имею, как заряжать телефон в этом мире, поэтому я держала его выключенным, чтобы сохранить заряд. Тем не менее, похоже, сейчас самое время пожертвовать временем автономной работы, поэтому я включила приложение для раскрашивания, которое загрузила перед логовом. Это не самый яркий способ провести время после обеда, но для работы он подходит. И мне не приходится говорить Хадсону ни слова, что очень хорошо, учитывая, что за весь день он не сказал мне ничего в ответ на то, что я сказала ему. Вселенная, должно быть, на моей стороне в этой битве, потому что батарея моего телефона держится до десяти минут шестого, и осталось немного. Как раз достаточно времени, чтобы собрать несколько вещей, прежде чем нам нужно будет уходить. Правда, всю работу придется делать Хадсону, но, по крайней мере, я могу организовать упаковку так, чтобы распределение веса не слишком его беспокоило. И вот, спустя час, я обнаруживаю, что подъем на гору тоже не совсем пикник для меня. Не тогда, когда мне приходится держаться за Хадсона часами напролет, пока он взбирается на горные стены, а затем исчезает по несуществующим тропам со скоростью, от которой у меня перехватывает дыхание. Раньше я только думала, что он быстрый. Теперь, когда он сыт и пришел в норму, он практически сверхбыстрых. А я просто рядом. Ну, я и Смоки, которая все время проводит, обхватив его бицепсы. Мы поддерживаем темп в течение шести часов подряд, с несколькими пятиминутными перерывами между длинными отрезками бега. Я знаю, что у нас есть время, знаю, что чем дольше мы находимся на открытом пространстве, тем выше наши шансы быть пойманными. Но это все равно изматывает. Мы останавливаемся около полуночи, и я делаю два шага в сторону от Хадсона, падаю лицом вперед на землю. — Устала? — спрашивает он, и в вопросе чувствуется его прежний сарказм, который я не могу не заметить и не использовать. Видит Бог, если я чему-то и научилась сегодня, так это тому, что единственное, что раздражает больше, чем язвительный Хадсон, — это вежливость. — Я думаю, больший вопрос в том, как ты не устал? — отвечаю я. — Я никогда не видела, чтобы кто-то двигался так, как ты, с тех пор как мы покинули пещеру. — Даже Джексон? — Как только он это произносит, он выглядит так, будто хочет себя пнуть. Но именно он сказал мне прошлой ночью, что мы не должны прятаться от прошлого, поэтому я изо всех сил стараюсь звучать нормально, отвечая: — Даже Джексон. Твоя скорость непостижима. — Лесть поможет тебе получить дополнительные полчаса отдыха, — говорит он мне с маленькой полуухмылкой, демонстрирующей его ямочки. — Если бы я думала, что ты это серьезно, я бы поддалась искушению обнять тебя, — простонала я. — Честно говоря, я не думаю, что смогу сделать больше сегодня. — Ты хочешь остановиться? — спрашивает он после того, как я достаточно пришла в себя, чтобы проглотить целую бутылку воды. — Это зависит от тебя. Это ты делаешь всю работу. Он смотрит на меня секунду, словно пытаясь прочитать мое лицо. Затем говорит: — Я бы хотел продолжить. Мы почти в Адарие, возможно, еще двадцать миль через последние горы, если я правильно понял карту Арнста. Я могу пройти двадцать миль. — Ну, тогда я предлагаю продолжать путь. Хадсон переводит взгляд с меня на карту и обратно. — Ты уверена, что это то, что ты хочешь сделать? Или ты предпочитаешь отдохнуть и отправиться в путь утром? Я бросаю на него возмущенный взгляд. — Я думала, что продолжить — это то, что ты хочешь сделать. — Так и есть, — соглашается он. — Но я должен быть уверен, что ты тоже этого хочешь. Его слова удивляют меня, и я не могу не изучить его лицо, пытаясь решить, не издевается ли он надо мной. Но он выглядит так же искренне, как и говорит. — Ты серьезно? — Конечно, серьезно. — Теперь он выглядит просто оскорбленным. — Нет смысла в партнерстве, если один человек принимает все решения, а другой просто должен следовать за ним. Мы либо вместе, либо нет. — Мы вместе, — поспешила я заверить его. — Тогда скажи мне, что ты хочешь делать. Я не знаю. Действительно не знаю. Как бы я ни была измотана, Хадсон, должно быть, еще больше, но я бы хотела сегодня спать в настоящей постели. Я изучаю его лицо в поисках признаков того, что ему нужен отдых, но он выглядит так, будто может прошагать еще сотню миль, честное слово. 'Я думаю, мы должны продолжать и надеяться на лучшее. Хадсон смеется сухо и более чем пессимистично. — «Лучшее» кажется сейчас немного не в нашей лиге. Как насчет того, чтобы надеяться не на худшее? — Ты точно знаешь, как вселить уверенность в сердце девушки, — говорю я ему. — Я говорю так, как вижу, Грейс. Просто говорю так, как вижу. И почему это звучит еще более зловеще?