Charm/Очарование

— Грейс —

Только Хадсон мог превратить двадцать миль в восьмичасовое приключение, от которого у меня до сих пор стучат зубы. Конечно, я понимаю, что он передвигался зигзагами, чтобы убедиться, что за нами не следят, но все равно — я готова потерять сознание. Когда Хадсон взбирается на последнюю гору, перед нами открывается огромная долина с процветающим городом у ее основания. Слава Богу. Адари. Он, должно быть, тоже это видит, потому что замедляет ход и опускает мои ноги на землю. Я немного покачиваюсь, и он без колебаний протягивает руку, чтобы поддержать меня. Я смотрю на его руку, лежащую на моем плече, и вздыхаю. Мне вдруг захотелось подойти ближе, обхватить его за талию и прильнуть к его силе и теплу. В его прикосновения. Весь день я скучала по нашей прежней близости. Черт, я скучала по Хадсону. Он ушел после нашего вчерашнего разговора о Джексоне, и хотя он снова со мной разговаривает, дружба и близость между нами давно исчезли. Если у меня и были какие-то сомнения, что он не собирался меня заморозить, эта надежда испарилась в тот момент, когда он понял, что я заметила его руку на моем плече, и он отстранился, а затем оставил между нами несколько футов для пущей убедительности, делая вид, что изучает местность внизу. Как и почти все в Норомаре, город фиолетовый. Фиолетовые улицы, фиолетовые дома, фиолетовая трава, фиолетовые люди. И хотя ферма и горы, через которые мы только что прошли, дали мне понять, чего ожидать, все равно трудно поверить, что в мире существует столько фиолетового цвета. Особенно если учесть, что одежда всех цветов, кроме фиолетового. Как будто здесь так много фиолетового, что люди вынуждены бунтовать, выбирая одежду. Я могу это понять. Я делаю мысленную заметку спросить кого-нибудь в городе, как они красят свою одежду в другие цвета, учитывая, что все растения, похоже, фиолетовые. Любопытство заставляет меня повернуться к Хадсону, чтобы спросить, есть ли у него какие-нибудь идеи, но что-то в его бровях заставляет меня замереть. — Думаю, здесь действительно не любят чужаков, — говорит он. Мои глаза следят за его взглядом, а затем расширяются. Весь город окружает гигантская — а под гигантской я подразумеваю чертовски огромная — стена высотой не менее двадцати футов и толщиной в четыре фута. Не знаю, как я не заметила ее сразу. «Наверное, потому что ты была слишком занята, глядя на Хадсона», — напомнила я себе. Я поднимаю подбородок и щурюсь от яркого солнца, мой взгляд бегает по краям стены. В конце концов, я нахожу то, что искала, и указываю на слабую дорогу, которую я могу различить вдалеке, ведущую к паре огромных фиолетовых ворот. — Может, нам просто нужно сказать: «Сезам, откройся», — шучу я. Хадсон поворачивается и смотрит на меня с выражением «какого хрена», и я вздрагиваю, прикусив губу. Уф. Иногда я забываю, что он пропустил все детские сказки, которые рассказывают большинству детей, когда они растут. — Неважно. — Я спешу сменить тему. -А что, если мы… — Зачем ты это делаешь? — прерывает Хадсон. Я моргаю и смотрю на него. — Что делаю? — Предполагаешь, что мне нужна твоя жалость? — Его губы сжимаются. Я откидываюсь назад и кладу руки на бедра. — Что, черт возьми, это значит? — Я чувствую много чего к Хадсону Вега, гнев в данный момент занимает первое место в списке, но последнее, что я чувствую к нему, это жалость. — Ты прекрасно знаешь, что это значит, Грейс, — огрызнулся он. — Каждый раз, когда ты думаешь, что сказала что-то, что может напомнить мне, что я вытянул короткую соломинку в жизни, твои глаза смягчаются, как будто ты собираешься заплакать. Просто прекрати, чёрт, ладно? Его акцент такой сильный, что я ничего не могу с этим поделать. Я улыбаюсь. Первая улыбка с прошлой ночи. Что, похоже, только еще больше разозлило Хадсона, если судить по бормотанию ругательств, слетающих с его языка. Я вижу, что он набирает обороты, готовясь к эпической ссоре из-за моих якобы жалостливых взглядов, и я почти принимаю его предложение. Ссора с Хадсоном была бы более терпимой, чем его вежливость. Но сейчас я не хочу спорить. Я хочу танцевать. Я хочу кружиться и кричать небесам, что Хадсону Вега не все равно, что я о нем думаю. Ему не наплевать, если это хоть какой-то признаком. Поэтому, прежде чем он снова начнет кричать на меня о том, что, по его мнению, я могу или не могу чувствовать по поводу его дерьмового детства, я делаю то, что, как я боялась, он никогда не позволит мне сделать снова. Я делаю шаг к нему, потом еще один, пока не могу прижаться своим дрожащим телом к его твёрдому. Он полностью замирает. Я уверена, что он даже перестает дышать. Но это нормально. На этот раз я не против подойти к нему. В конце концов, это я причинила ему боль. Поэтому я делаю глубокий вдох, позволяю своим изгибам заполнить крошечное расстояние между нами, позволяю своей мягкости облегчить его боль. Когда я это делаю, он наконец-то делает вдох. И это все, что мне нужно, чтобы сделать то, что я хотела сделать весь день. Я прижимаюсь к нему, обхватываю его за талию, пока кончики моих пальцев не соприкасаются. И прижимаюсь, пока его прежняя дистанция не становится лишь неприятным воспоминанием. И все же я жду, что он отпрянет, что та пугливость, которую я наблюдала весь день, покажет свою уродливую голову. Но этого не происходит. Вместо этого один вздох сменяется другим, потом еще одним, и в конце концов его руки обхватывают меня. Это не много, это даже не близко к тому, чего, как говорит крошечный голос внутри меня, я могла бы хотеть от него однажды. Но прямо здесь, прямо сейчас, этого достаточно. Даже больше, это именно то, что нам нужно. Даже Смоки, должно быть, чувствует, что нам это нужно, так как она остается тихой. Я знаю, что мы не можем стоять здесь, обнимая друг друга, всю ночь на склоне горы, где на нас охотится целая армия, но я хочу этого. Когда плечи Хадсона напрягаются, я откидываюсь назад, чтобы пожаловаться, что я не готова. Я просто хочу обнять его еще немного. Но когда наши взгляды сталкиваются, он быстро качает головой, чтобы я молчала. Он не выпускает меня из своих объятий, просто наклоняет голову, словно прислушиваясь к чему-то вдалеке. И в конце концов я слышу то же, что и он, и мое сердце бешено колотится в груди. Шаги. Черт.