Charm/Очарование

— Хадсон —

Когда Луми сказал «костюм», я не знаю, что я себе представляла, но точно не это. Я застегиваю последнюю пуговицу, затем провожу рукой по мягкой лавандовой рубашке, любуясь шелковистой тканью. Обычно я не большой поклонник фиолетового — ну, за исключением моих боксеров, конечно, — но должен признать, что этот оттенок действительно великолепен. Я заправил ее в черные брюки, которые мне передал Оребон, затем закатал рукава. В общем, не так уж и плохо. Но почему-то мне кажется, что Грейс не так легко отделаться. Я впиваюсь клыком в губы, стараясь не рассмеяться, слушая, как Грейс спорит с Каоимхе за складной ширмой, которая представляет собой импровизированную зону гардероба для артистов в здании за сценой. Они горячо спорят о… ну, обо всем. Грейс, очевидно, не нравится расположение некоторых цветов, подол, цвет или фасон. Каоимхе настаивает на том, что они смогут продать «инфекцию горла» Грейс, которая не испортит прослушивание, только если зрители будут слишком заняты разглядыванием ее наряда, чтобы заметить отсутствие голоса. Что означает… я буквально не могу дождаться, чтобы увидеть, что она наденет… Грейс выходит из-за ширмы, и я замираю. Я смутно осознаю, что собирался провести рукой по волосам, поэтому рука сейчас просто висит в воздухе. Я опущу ее обратно, когда вспомню, как дышать. Вместо этого я просто моргаю. И снова моргаю. Святой. Черт. Грейс кладет руку на бедро и требует: — Ты вообще меня слушаешь, Хадсон? — Ответом на это будет «нет», я понятия не имел, что она вообще говорит, о чем я благоразумно ей не говорю. Я засовываю руки в карманы и откидываюсь на пятки. Действительно, как я могу понимать слова, когда передо мной стоит Грейс в самом коротком платье в истории? Я сглатываю, глядя на две бретельки-спагетти, которые тянутся к букету блестящих шелковых цветов, пришитых по краям верхней части красного платья. Верхняя часть, ткани которой едва хватает, чтобы прикрыть ее пышную грудь, обнимая каждый изгиб Грейс и заканчиваясь всего в двух дюймах от ее щечек. — Хадсон! — кричит Грейс, и я перевожу взгляд на нее, румянец проступает на моих щеках, когда я, наконец, понимаю ее страдания. Она стонет. — Я не могу выйти на улицу в этом. — Ты выглядишь потрясающе, — говорю я, потому что это правда. Женщина с несколькими карандашами, засунутыми за уши, и планшетом в руках бросается к нам и кричит: — Вы начинаете! Глаза Грейс расширяются, нижняя губа дрожит, и я понимаю, что не могу позволить ей выйти на сцену в этом платье. Нет, если это заставит ее чувствовать себя неловко. Я могу придумать только один вариант. Я поворачиваюсь к Оребону и говорю: — Ребята, если вы не возражаете, у меня есть идея, но это будет сольный концерт, чтобы разогреть толпу. Я держу его взгляд, безмолвно умоляя его позволить мне сделать это для Грейс, пока он не кивает мне. Затем я протягиваю руку, беру гитару, которую настраивал ранее, и выхожу на сцену. Один. Где я более чем готов умереть от смущения, если это спасет Грейс. Мое сердце колотится в горле, меня тошнит, но я все равно перетягиваю ремень гитары через плечо и подхожу к микрофону. Я устанавливаю правую руку в привычную позицию для аккорда G. Потому что, хотя я не планировал этого делать, теперь, когда я здесь, я точно знаю, какую песню я хочу сыграть. Любимую Грейс.