Charm/Очарование

— Грейс —

— Эм, привет. — Голос Хадсона звучит нерешительно, когда он наклоняется к микрофону. Он слегка кашляет в сторону, затем продолжает. — Меня зовут Хадсон, и я являюсь частью удивительной группы трубадуров под названием «Горизонты». Я совсем забыла, что они сообщили нам эту информацию, кажется, несколько дней назад. Впрочем, Хадсону следовало бы уделить внимание каждой детали. Каоимхе начинает выходить вслед за ним, но Оребон берет ее локоть и качает головой, шепча: — Мы никогда не поднимаем на сцену своего товарища. Они молча общаются, прежде чем она отступает назад, и мы все как один поворачиваемся посмотреть, что Хадсон будет делать дальше. Он набирает пару аккордов, настраивает одну из ручек настройки на верхней части гитары, а затем прочищает горло. — У нас была небольшая заминка с костюмами, и я не мог позволить моей девочке выйти, пока она не будет уверена, что выглядит наилучшим образом. — Он полусерьезно усмехается и пожимает плечами в стиле «что поделаешь». — Надеюсь, вы не возражаете, но я решил, что дам ей еще немного времени и сначала развлеку вас. Он смотрит туда, где мы сейчас стоим слева от сцены, и подмигивает мне. В зале раздается вздох, и я понимаю, что они чувствуют. Он уже заставил всех нас есть из своей ладони. Сценарист подбегает с высоким табуретом, и Хадсон благодарит его, прежде чем сесть, с практической легкостью опустив гитару на одно колено. Он делает глубокий вдох и тихо говорит: — Это для Грейс. Затем его сильные пальцы перебирают струны гитары, и я узнаю песню по первым трем нотам. И я таю. Я просто, черт, таю. Хадсон играет песню One Direction. Для меня. Потому что он знает, что я волнуюсь. Потому что он знает, как сильно я их люблю. Потому что, несмотря ни на что, он все еще тот маленький мальчик из дневников, который готов на все, на любые страдания, чтобы избавить кого-то от боли. И вот он, парень, который делает все, что в его силах, выходит в центр сцены. Для меня. Мое сердце — живой зверь в груди, а ладони так вспотели, что я вынуждена вытирать их о бока этого нелепого платья стриптизерши. Что, если он не может петь по-настоящему? Что, если на него возмутятся? Что, если он забудет слова? Миллион и один ужасный исход проносятся в моей голове одновременно, и мне хочется крикнуть ему, чтобы он бежал. Забудь, что мы обещали помочь трубадурам. Забудь обо всем и спасись! Но потом он наклоняется вперед и начинает петь первую строчку песни — Little Things, — и все — я имею в виду всех — замирают. Его голос глубокий и непринужденный, и, возможно, даже немного мальчишеский, когда он поет о том, что все мелочи, которые не нравятся его девушке в себе, складываются в то, что он любит в ней. Эмоции прорываются сквозь его голос в нескольких местах, но это только делает песню еще прекраснее. И я не единственная, кто чувствует это, поскольку один за другим люди подходят ближе к сцене. Хадсон, кажется, не замечает этого. Он смотрит вдаль, его пальцы не пропускают ни одной ноты, слова льются из него так, словно он сам написал эту песню. Он закрывает глаза на секунду, затем произносит еще одну проникновенную фразу о том, что никогда не отпустит эту девушку, а когда снова открывает их, он смотрит вниз, на авансцену. Я наблюдаю, как девочка лет четырнадцати-пятнадцати, с восхитительными голубыми локонами, выпадающими из хвоста, выглядит так, будто вот-вот упадет в обморок. Затем взгляд Хадсона переходит на кого-то еще в зале, и становится ясно, что он каким-то образом смог заставить каждого человека почувствовать, что он поет только для него. Включая меня. Это простая песня, без особых вокальных эффектов, и именно поэтому я так ее люблю. Слова настолько прекрасны, что это похоже на любовное письмо, и я не могу унять свое безумное сердце от мысли, что и он чувствует себя так же. Особенно когда его голос слегка дрожит на последней строчке песни. Мне хочется оказаться сейчас перед сценой вместе со всеми, толкаясь, чтобы подойти поближе, чтобы увидеть, поет ли он о нас. Когда последний звук гитары эхом разносится по двору, я замечаю, что нет ни одного другого звука. Не слышно болтовни друзей, как это было на предыдущих выступлениях. Даже малыши, кажется, загипнотизированы благоговением. Плечи Хадсона напрягаются, когда он опускает руки вниз, чтобы заставить замолчать гитару. Затем он неловко полуулыбается и бормочет в микрофон: — Надеюсь, все было хорошо. Двор взволнован. Аплодисменты срываются, но крики людей, столпившихся у сцены, звучат еще громче. Оребон бормочет рядом со мной: — Кажется, я влюбился. И я не могу удержаться от хихиканья, когда Луми соглашается: — Я тоже. Но я не могу отвести взгляд от Хадсона. Он стоит, явно не зная, стоит ли ему уходить со сцены или нет. Он бросает на меня бешеный взгляд и говорит: — Что теперь? Действительно, что теперь? Я делаю глубокий вдох и говорю Каоимхе: — Я думаю, он достаточно разогрел публику, не так ли? Хадсон поставил себя на место ради меня. Самое меньшее, что я могу сделать, это прикрыть его. Поэтому я хватаю что-то похожее на тамбурин — уверена, даже я не смогу его испортить — и иду на сцену. Оребон сразу же начинает играть песню, которую мы слышали, как они репетировали во время прогулки с горы, и выходит за мной, пока Каоимхе и Луми с легкостью подхватывают гармонию. Плечи Хадсона расслабляются, когда он присоединяется, играя на гитаре, но он так же быстро отходит в конец группы, трубадуры явно чувствуют себя комфортно в центре внимания. И они хороши. Действительно хороши. Песня пролетает незаметно, и в мгновение ока мы все ухмыляемся и уходим со сцены под гром аплодисментов. Когда мы возвращаемся за кулисы, Каоимхе, Луми и Оребон болтают со скоростью девяносто миль в час о размере толпы и о том, как это было весело. Хадсон пока не сказал ни слова. Он просто подошел и положил свою гитару на место, где взял ее раньше, его взгляд не встретился с моим. Когда он засовывает руки в карманы и потирает подошву одного из своих ботинок взад-вперед по деревянному полу, я вдруг понимаю, что он нервничает. Это эмоция, которую я редко связываю с ним, поэтому мне требуется мгновение, чтобы понять это, но когда я понимаю, я подхожу к нему, обхватываю его за талию, прижимаюсь щекой к его груди и шепчу: — Спасибо. Он колеблется, затем медленно, очень, очень медленно, вытаскивает руки из карманов и обнимает меня в ответ. — Я поступил с Гарри справедливо? — спрашивает он, его теплое дыхание касается моей макушки. Я улыбаюсь. — С каким Гарри? Он хихикает. — Надеюсь, труппа не возражает, что я немного завладел вниманием. — Ты шутишь? — удивляюсь я, откидываясь назад, чтобы поделиться улыбкой. — Каоимхе чуть не бросила в тебя свои трусики. Как и Оребон с Луми. Хадсон поднимает одну бровь, его бурные голубые глаза бездонны, как океан, и спрашивает: — А ты? Если не считать всего остального, последний год, проведенный с Хадсоном, научил меня одной вещи: всегда держать этого парня начеку. Именно поэтому я качаю головой в манере бедного маленького Хадсона и бормочу: — Кто сказал, что я ношу что-нибудь? Его глаза расширяются на секунду, всего на секунду, а затем в его взгляде появляется что-то такое, что заставляет меня испугаться под всем тем крутым настроем, который я так старательно пытаюсь изобразить. Что-то хищное и совершенно ужасающее — настолько же страшное, насколько и захватывающее. Мое сердце бьется словно дикое, а кровь стучит в ушах. Я делаю несколько глубоких вдохов и говорю себе, что нужно успокоиться. Говорю себе, что он, вероятно, просто голоден. Как будто он все еще может читать мои мысли, его глаза перемещаются с моего лица на губы, на пульс, бьющийся слишком сильно у основания моего горла. Они задерживаются на этой точке, что только заставляет мое сердце биться быстрее, и, клянусь, я вижу, как кончик клыка царапает его нижнюю губу. Воздух между нами становится сухим, и я знаю, что любое мое движение станет спичкой, которая сожжет все дотла. Но тут Хадсон делает вдох, и хищник исчезает. Он делает шаг назад, потом еще один, пока я не перестаю чувствовать волны жара, отражающиеся от его тела. Я не успеваю оплакать потерю, как его взгляд останавливается на чем-то за моим правым плечом, и он плавно произносит: — А вы, должно быть, мэр.