Charm/Очарование

— Грейс —

Все мое тело светится изнутри. Ощущение тяжести камня словно отступает, и на его месте появляется легкость, которую я ощущала лишь однажды — в ночь фестиваля. Я оглядываюсь назад и вижу, что мои крылья поднимаются от лопаток. Опускаю взгляд на свою кожу и понимаю, что она блестит серебром. Я сделала это! Я превратилась в камень, а потом из камня превратилась в свою обычную форму горгульи! И все это в полном режиме крутости горгульи, а не просто камня! Волнение переполняет меня. Я сделала это. Я действительно сделала это. Быстрый взгляд на башню с часами говорит мне, что у меня есть пятнадцать минут до возвращения в бутик, и есть только одна вещь, которую я хочу сделать. Один человек, с которым я хочу поделиться этим. Библиотека находится на другой стороне людной площади, но я готова поспорить, что это гораздо более короткий полет. Я никогда раньше не взлетала с земли — в последний раз я прыгала с огромной лестницы в мэрии, — но я решила, что сейчас самое подходящее время попробовать. Тем не менее, на городской площади сейчас обеденное время, поэтому мимо проходит много людей, многие из которых смотрят на меня, потому что, вероятно, никогда раньше не видели горгулий. И хотя это меня нисколько не беспокоит, последнее, что я хочу сделать, это стереть с лица земли всех этих людей. Особенно если мне понадобится не один раз, чтобы разобраться в этом. Поэтому вместо того, чтобы взлетать с площадки перед беседкой, я иду за угол на соседнюю улицу, где гораздо меньше народу. А потом я просто делаю это. Я закрываю глаза — что, вероятно, не самый лучший способ попытаться взлететь, но это оптимальный способ не видеть, собираюсь ли я разбиться, делаю глубокий вдох и начинаю бежать. Но когда я пытаюсь взмыть в воздух, я в итоге падаю. Тяжело. «Это просто как езда на велосипеде», — думаю я, поднимая себя, проводя руками по телу, чтобы проверить, нет ли сколов или трещин. Похоже, мой камень чертовски прочен. Слава Богу. Еще несколько раз, еще несколько падений, и у меня все получится. Еще один глубокий вдох, еще один бег по тротуару, и еще одно падение. Через пять минут и два поцарапанных локтя я решаю, что, возможно, мне стоит попробовать еще раз спрыгнуть с лестницы. В здании рядом со мной есть наружная лестница, идущая вверх, и это самое подходящее место, чтобы попробовать. Поэтому я поднимаюсь по лестнице, забираюсь на перила и даже не пытаюсь посмотреть вниз. Если я это сделаю, я знаю, что никогда не прыгну, а я должна разобраться во всем этом в ближайшие несколько недель. К тому же, мой обеденный перерыв подходит к концу, а я очень хочу показать Хадсону, на что я способна. Поэтому я решаю, что к черту все, и прыгаю прямо с перил. Я начинаю падать, как и несколько недель назад. Но на этот раз мне удается подтянуться раньше — слава Богу — и затем я делаю это. Я лечу. Или, по крайней мере, плыву на попутном ветре, который я принимаю за очередное падение. Возможно, мне понадобилось почти десять минут, чтобы оторваться от земли, но я была права, когда думала, что будет короткий полет до библиотеки. Я приземлилась перед ней примерно через две минуты после того, как спрыгнула с перил. И могу ли я просто сказать, как чертовски весело иметь возможность летать? Невероятно нелепое удовольствие, даже с поцарапанными локтями. Взволнованная тем, что хочу поделиться с Хадсон произошедшим, я поспешила внутрь здания. Увидев меня, молодая библиотекарша смеется и указывает мне на небольшой внутренний дворик для сотрудников. Очевидно, я не единственная, у кого обеденный перерыв. Но когда я подхожу к стеклянной двери, ведущей на улицу, я колеблюсь, прежде чем открыть ее. Потому что Хадсон сидит за столом для пикника, положив локти на колени и положив голову на руки. Смоки рядом с ним, одна из лент, которые Хадсон всегда покупает ей, обернута вокруг ее талии, а ее голова лежит у него на коленях, как будто она пытается утешить его. Это настолько нехадсоновская поза, что я сразу понимаю, что происходит. Мне также не нужно видеть его лицо, чтобы понять, что дело плохо. Или почувствовать, как голод и усталость бьют по нему. В последнее время я много тренировалась, пытаясь контролировать свои каменные формы, а Хадсон помогал мэру строить подкрепления в Адари на случай возвращения дракона. Он даже ездил в соседнюю деревню, чтобы привезти ящики со стальными болтами для укрепления ворот. И все это при том, что он работал на двух работах и все равно находил время, чтобы побыть со мной. И я знала, что он голоден — просто не знала, насколько сильно. Каждый раз, когда я пыталась уговорить его поесть, так же как и поговорить о наших отношениях, он менял тему или настаивал, что с ним все в порядке. Но теперь я знаю, что мне нужно делать что-то большее. Потому что я не могу оставить его страдать, не попытавшись помочь ему. Я также знаю, что он не хочет, чтобы я видела его таким. Иначе он сидел бы дома так, как сейчас. Я не видела такого уровня усталости со времен гор, когда у него не было выбора, кроме как позволить мне покормить его. Я думаю о том, чтобы развернуться и просто вернуться на работу, пока он меня не увидел — это не место для спора, который, как я знаю, скоро начнется, но в то же время мне нужно убедиться, что с ним все в порядке. Поэтому вместо того, чтобы подкрасться и показать ему свою форму горгульи, как я изначально собиралась, я постаралась слегка кашлянуть, пока грохотала дверью. Когда я выхожу на улицу, Хадсон стоит и улыбается мне, и нигде не видно его расстройства. По крайней мере, если не смотреть слишком пристально. Смоки, с другой стороны, бегает вокруг его ног на максимальной скорости, щебеча про себя. Может, я и не могу понимать её реплик, но я знаю, когда она расстроена. Она явно беспокоится о Хадсоне так же, как и я. Если я присмотрюсь, то увижу синяки под его глазами и несколько крошечных морщинок в уголках напряженного рта. — Посмотри на себя! Я знал, что ты снова все поймешь! — говорит он мне с улыбкой, которая не совсем прогоняет болезненные тени из его глаз. — Как ты это сделала? — Я смотрел внутрь себя и видела все эти ниточки, похожие на те, что ты, должно быть, видел, когда искал брачные узы с Джексоном. И там, посреди всех этих цветов, была платиновая нить. И я просто знала, еще до того, как коснулась ее, что эта нить моей горгульи. — Подожди. — Теперь он выглядит просто ошеломленным. — Ты видела нити? Все? — Да! И ты можешь поверить, что моя нить горгульи была прямо там? Прямо в самом центре их всех? Он наклоняется, чтобы погладить Смоки, а потом говорит: — Быть горгульей тебе идет. Я закатываю глаза. — Я уверена, что ты думаешь, что мне подходит что угодно. — Это испытание, я знаю, иметь друга, который считает тебя великолепной, даже когда ты серебряная. Как ты выживешь? — Это испытание, — соглашаюсь я с легким вздохом. — Но я сделаю все возможное, чтобы справиться с этим. — Хороший план. — Он быстро целует меня в лоб. — Поскольку я не вижу, чтобы это изменилось. — Дружеские отношения? — спрашиваю я, приподняв брови. Он смеется. — Я имел в виду шикарную девушку, но, конечно. Я тоже не думаю, что дружеские отношения изменятся в ближайшее время. — Вау. Такой обаятельный. — Я возвращаюсь в свою человеческую форму и смотрю на него с таким упорством, что у меня выпадает ресница. Что его совершенно выводит из себя. Настолько, что когда он пытается помочь мне ее вытащить, нам приходится останавливаться, потому что он слишком громко смеется. — Отойди от меня. — Я делаю вид, что толкаю его в грудь. — Я сама вытащу эту чертову ресницу. Его единственным ответом является еще одно закатывание глаз — прямо перед тем, как он берет мое лицо в свои руки. — Дай мне посмотреть, — говорит он мягко, и это так похоже на Хадсона, что я сразу же замолкаю. Секунды спустя ресница вылетает из моего глаза, а Хадсон делает несколько шагов назад от меня. — Сколько у нас времени до того, как тебе нужно будет вернуться на работу? — спрашивает он, засунув руки глубоко в карманы. — Около сорока пяти секунд, — отвечаю я. Но я использую это время с умом и задаю вопрос, который он задает мне постоянно, независимо от того, хочу я его слышать или нет. — Ты в порядке? — На мгновение его глаза затуманиваются, становятся цвета летнего ливня. Но потом он улыбается и спрашивает: — Как я могу быть не в порядке? — Я не знаю. Просто у меня такое чувство. — Я изучаю его лицо, поддерживаю. Даю ему любую возможность сказать мне правду. Но он не выбирает этот путь. Вместо этого он удваивает сексуальную ухмылку, которая должна вызвать во мне самые разные чувства — чувства, не имеющие ничего общего со страхом или гневом. Но это то, что я должна чувствовать, а не то, что я чувствую. Потому что Хадсон не доверяет мне в том, что с ним происходит, и это заставляет меня не доверять ему в ответ. Особенно когда он говорит: — Если ты испытываешь такие чувства, значит, я что-то делаю не так. — Да, — соглашаюсь я. — Наверное. От этого его глаза расширяются, а на лице впервые за сегодня появляется неуверенное выражение. — Грейс? Но этого слишком мало, слишком поздно. Я в бешенстве, и это будет продолжаться еще долго. Потому что мы — все, что есть друг у друга в этом мире, и если он продолжает врать мне о такой важной вещи, как его здоровье, то какого хрена мы делаем? И куда, черт, мы должны идти дальше?