Charm/Очарование

— Хадсон —

Моя голова, черт, убивает меня. Вампиры обычно не склонны к странным физическим заболеваниям — неотъемлемая часть всего этого бессмертия, но с тех пор, как мы оказались в Норомаре, где солнце светит безостановочно, это определенно изменилось для меня. Излишне говорить, что я не очень впечатлен. Даже Смоки не впечатлена, учитывая, что десять минут назад она выпрыгнула в окно, чтобы собрать цветы и поиграть с детьми на площади, а не сидеть со мной в темноте. Я принял душ, когда вернулся домой из библиотеки, но это не помогло. Не помогла и попытка вздремнуть, пока я ждал возвращения Грейс с работы. Она оставила сообщение Ньязу, сказав, что ей придется работать допоздна. Но она не сказала мне, до скольки, так что я лежал здесь практически в темноте — благодаря затемненным шторам — и ждал, пока эта головная боль пройдет до ее возвращения. Пока что стало только хуже. Большой сюрприз. Здесь, в Теневом царстве, ничто не делает того, что должно делать. Включая мои отношения с Грейс. С той минуты, как мы покинули логово, все начало меняться, развиваться, и я думал, что они движутся в отличном направлении. Но после позднего завтрака в доме мэра мне пришлось признать, что я все еще на втором месте для Грейс. И я больше не хочу быть ничьим вторым выбором. Даже если они предлагают взобраться на меня, как на дерево — хотя, признаюсь, это предложение чуть не убило меня. И вот мы здесь. Не там, где я хотел бы быть, но, тем не менее, в хорошем месте. Определенно лучше, чем я мог предположить, когда мы впервые оказались вместе в логове. Я могу проводить каждый день со своей лучшей подругой, которая любит проводить время со мной. Как это удивительно! Я сглатываю комок в горле, думая о том, как все это изменится сегодня вечером. Сегодня она видела свои нити… и единственная, которой она была довольна, была нить горгульи. К тому времени, как она вышла из библиотеки, стало ясно, что она чем-то расстроена, и не нужно быть гением, чтобы понять, чем. Эта чертова голубая нитка. Разочарованный, я перевернулся в постели. И тут же жалею об этом, потому что это только еще больше злит мою и без того больную голову. Но у меня не так много времени, чтобы беспокоиться об этом, потому что я слышу шаги Грейс в конце коридора. Секунды спустя в комнату проникает аромат корицы Грейс. Она дома. А я не готов. Вскакивая с кровати, я не обращаю внимания на то, как все вокруг кружится, пока разглаживаю одеяла. Это всего лишь головная боль, напоминаю я себе. Она скоро пройдет. Я как раз отдергиваю шторы, когда дверь открывается и входит Грейс. Она вернулась в человеческую форму, и, судя по тому, как ее волосы выбиваются из пучка, который она пыталась уложить, у нее был чертовски тяжелый день. Это объясняет, почему она пришла на два с лишним часа позже обычного. — Плохой день? — спрашиваю я, когда она только закрывает дверь и прислоняется к ней. — Что-то вроде того, — отвечает она, сузив глаза, когда они оглядывают меня. — Ты не можешь надеть футболку? — Эм… Прости. Я не знал, что это тебя беспокоит. — Не отрывая от нее глаз, я наклоняюсь и беру свою футболку, натягиваю ее. Я пытаюсь снова. — Как прошел твой день? Вместо ответа она интересуется: — Как прошел твой день? Это не звучит как ловушка, но определенно похоже на нее. И все же, что я могу сказать, кроме: — Довольно хорошо, — потому что так оно и было, если не считать того факта, что моя голова пыталась взорваться большую часть дня, и я думаю, что Грейс вот-вот разобьет мое сердце на миллиард крошечных кусочков. По крайней мере, эта боль отвлечет меня от мыслей о голове, рассуждаю я. — Это вопрос? — Ее голос тих, но это не мешает ее словам звенеть по комнате. — Я не знаю, — отвечаю я так же тихо. — Так ли это? Она не отвечает, только смотрит на меня в течение нескольких секунд. Как раз когда я собираюсь нарушить молчание и попросить ее избавить меня от страданий, она уходит. Заходит в ванную и закрывает дверь. Секунды спустя включается душ. И да, сигнал получен. Она определенно злится из-за голубой нитки. Я длинно и тихо ругаюсь и провожу рукой по волосам. Потом сажусь на край кровати и пытаюсь успокоить себя: я всегда знал, что все так и будет. Я надеялся, что она начинает что-то чувствовать ко мне. Что-то, на чем можно строить отношения. Похоже, я ошибся. Несмотря на то, что меня тошнит от ее явного гнева, я звоню Ньязу и прошу его прислать для Грейс жареный сыр таго и немного фруктов. Минуты идут, пока я с нетерпением жду, когда Грейс выйдет из душа, но она решила не торопиться. Я могу только предположить, что это потому, что психологическая война — это вещь. Сайрус научил меня этому давным-давно. На мгновение я подумал о том, чтобы унести отсюда задницу. О том, чтобы просто уйти и оставить ее в том настроении, в котором она находится. Все пойдет лучше для нас обоих, если мы будем спокойны, когда у нас возникнет спор. Я же не планировал этого. Кроме того, для того, чтобы это произошло, нужны двое. Пока я сижу здесь и жду, когда Грейс начнет выходить из себя, я и сам начинаю немного злиться. К тому времени, когда Грейс наконец выходит из ванной, один из официантов снизу стучит в дверь со своим жареным сыром. — Я заказал тебе ужин, — говорю я ей, ставя тарелку на стол у окна. — Я подумал, что ты, возможно, голодна. — А ты? — спрашивает она, подняв брови. — Ты голоден? И вот оно. Я едва сдерживаюсь от желания провести рукой по лицу. — Нет, — честно отвечаю я ей. Мысль о еде в этот момент вызывает у меня тошноту. — Я не хочу. — Не хочешь? — Она вскидывает бровь. — Я тебе не верю. Эти слова и выражение ее лица выбивают меня из колеи, и все защитные механизмы, которые я накопил за свою долгую жизнь, срабатывают. — Прости? — Мой голос достаточно холоден, чтобы соперничать с январем на Аляске, но сейчас мне плевать. — Что значит, ты мне не веришь? И Грейс, видимо, тоже, потому что она просто поднимает подбородок и говорит: — Ты меня слышал. — Да, слышал. — Что, черт, еще я должен на это сказать? Она готовится к спору, и внезапно у меня не остается сил смотреть, как то, что у нас есть, улетучивается сегодня вечером. Сейчас, когда я уже чувствую себя таким избитым. Поэтому вместо того, чтобы ответить ей, я просто забираюсь обратно в кровать и переворачиваюсь. — Серьезно? — говорит она, ее голос повышается. — Ты просто собираешься лечь спать, даже не поговорив со мной? — Я не знаю, что я собираюсь делать, — огрызаюсь я через плечо и наблюдаю, как расширяются ее глаза, когда она понимает, что под вынужденным спокойствием я так же зол, как и она. — Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я сказал, Грейс, и я скажу. — Я хочу, чтобы ты сказал мне правду, — отвечает она, подходя ко мне. — Я хочу, чтобы ты перестала мне лгать. — Я никогда не лгал тебе, Грейс. — Я выделяю каждое слово. — Дело не в том, что ты говоришь, — возражает она. — Дело в том, что ты не говоришь мне то, что должен сказать. Отлично. Думаю, мы сделаем это сейчас. Я спрыгиваю с кровати. Я не собираюсь вести эту борьбу лежа. — Нам действительно нужно выяснять это прямо сейчас? У меня чертовски ужасно болит голова и… — Вот! Вот оно! — кричит она, указывая на меня, как будто только что выиграла спор. — Что? — Я качаю головой. — Почему я лгун и виноват только потому, что не упомянул то, что ты должна была увидеть сама? Она отшатывается назад, как будто я дал ей пощечину, и я почти протягиваю руку, чтобы утешить ее. Но затем она отскакивает и в считанные секунды наносит еще один удар. — В чем моя вина, что я не знала, что ты так хорошо умеешь скрывать свою слабость без питания? Ну, черт. Я серьезно не думал, что это то, о чем она хочет спорить. Я бы вылетел в окно, если бы знал. Но она подходит ближе, и я отступаю назад, пока не оказываюсь в углу. Меня почти переполняет облегчение, что она не расстроилась из-за голубой нити, но потом в голову приходит еще более ужасная мысль, и я ничего не могу с ней поделать — она просто выводит меня из себя. Могла ли она увидеть нитку и просто не обращать внимания? Что все, что ее волнует, это то, голоден ли я? — Ну и что? — взорвался я. — Неужели это такой шок, что я не справляюсь с этим чертовым солнечным светом, работая весь день, а затем укрепляя город всю ночь? Мы ничего не можем с этим поделать, пока дракон не вернется, так что какая, черт, польза нам обоим, если я буду ныть тебе каждый раз, когда у меня болит голова? — Не то чтобы мне нужно, чтобы ты говорил мне каждый раз, когда у тебя болит голова, — возразила она. — Хотя, честно говоря, я не знаю, почему бы тебе этого не делать. Дело в том, что ты страдаешь, и ты не хочешь делиться этим со мной. Ты хочешь делать вид, что все прекрасно, хотя это не так. — У нас и так достаточно дерьма сейчас, зачем мне утяжелять еще чем-то? Я не хочу беспокоить тебя… — Ты не думаешь, что я хочу, чтобы меня беспокоили, — ответила она. — Это совсем не одно и то же. — Нет ничего плохого в том, что я не хочу давать тебе больше забот. Тебе и так есть с чем справляться… — Вообще-то, в этом есть нечто неправильное, — перебивает Грейс. — Мы партнеры. Или, по крайней мере, я так думала. Я не знаю многого, но я знаю, что это заявление — гигантская ловушка размером с Грейс, стоящая прямо передо мной неоновыми огнями, и моя голова и сердце болят слишком сильно, чтобы не шагнуть прямо в нее. — Что значит «думала»? Она надулась и положила руки на бедра. — Наконец-то. Давай наконец поговорим о слоне в спальне. Я широко раскидываю руки. — Во что бы то ни стало, Грейс. Расскажи мне, что именно, по-твоему, здесь происходит. — Ничего. Здесь ничего не происходит! — Ее брови обвиняюще сдвигаются вниз. — И в этом вся проблема! — Грейс, моя голова меня убивает. — Я провожу рукой по волосам и повторяю свое прежнее требование. — Просто скажи мне, что ты хочешь, чтобы я сказал, и я скажу. — Я хочу знать, почему ты предпочитаешь пройти через эту боль, — ее рука проводит вверх и вниз по моему телу — а не питаться от меня. — Она прикусывает губу, и слезы мгновенно появляются в ее глазах, но она поднимает подбородок и держит мой взгляд. — Я никогда этого не говорил, — говорю я ей, и мне не нравится, что мой голос вдруг стал дрожать. — В том-то и дело. Тебе не нужно этого говорить. Все, что ты делаешь, говорит об этом громко и ясно. — Она опускает глаза и добавляет: — И я больше не собираюсь с этим мириться.