Charm/Очарование

— Хадсон —

Какого хрена? На секунду я растерялся, действительно растерялся. Яне могу вспомнить, о чем я говорил. Все кажется неправильным. Я поворачиваюсь к Грейс, которая не там, где я помнил, и это еще один вопрос: «Какого хрена?». Потому что что-то не так. — Он заморозил тебя, — шепчет она. — Он что? — Моя кровь закипает, когда я понимаю, что она имеет в виду. Я не люблю, когда меня так легко разыгрывают. Мне также не нравится, когда подрывают мою волю. И уж точно мне не нравится, когда какой-то придурок с комплексом бога решает, что то, чего он хочет, стоит смерти дорогих мне людей и разрушения места, которое я привык называть домом. — О какой именно сделке вы говорите? — требую я, хотя на самом деле мне хочется просто ударить этого ублюдка. Быстрый взгляд на Каоимхе и Грейс говорит мне, что они чувствуют то же самое. Луми, с другой стороны, выглядит таким же опустошенным, как и я из-за смерти Оребона. Что бесит меня еще больше. И это перед тем, как Свил говорит: — Это просто… — с улыбкой, от которой у меня стынет кровь. Она полна злобы, высокомерия и самодовольства одновременно — и она мне очень, очень знакома. Я видел ее на лице моего отца больше раз, чем мне хотелось бы думать. И всякий раз, когда она появлялось, ничем хорошим для меня это не заканчивалось. — Все, что тебе нужно сделать, это уйти, — продолжает он. — Возьми свою девушку, и своих друзей-музыкантов, и все, что осталось от того бедного теневого существа, и просто уходи прямо сейчас. Ярость почти переполняет меня от того, как он обращается к Грейс, Смоки и остальным — особенно после того, что он сделал с Оребоном, — но я стискиваю зубы, пытаясь сдержать ненависть. И просто позволяю ему говорить. Именно так я раньше справлялся со своим отцом. Первым шагом всегда было «уважительное» молчание, пока он бредил о том, какой он гениальный. Вторым шагом было несколько комплиментов, чтобы погладить его нарциссизм и дать ему почувствовать, что мы в одной команде. И третий шаг — активно работать против него, делая все возможное, чтобы оставаться вне зоны поражения. Иногда я останавливался на втором шаге и не имел возможности перейти к третьему, потому что это было невозможно. Или потому, что он был слишком далеко, чтобы противостоять. Стоя здесь и глядя в глаза Свила, наполненные нечестивой силой, которая кажется ужасно похожей на безумие, я вспоминаю те времена. Более того, это леденит мою кровь, потому что я вдруг испугался, что каким бы ни был его большой план, я не смогу остановить его. Грейс и Адари будут страдать из-за того, что я не распознал зло раньше. А Оребон и Смоки — бедная, милая Смоки — уже заплатили самую высокую цену. Я должен был распознать это. Я, черт, должен был. Я смотрел на это всю свою чертову жизнь. Как я мог не увидеть это сейчас, когда мне это было нужно больше всего? Он мне с самого начала не нравился, я знал, что с ним что-то не так. И все равно я попался в его ловушку — и забрал с собой всех, кто был мне дорог. Насколько же глупым может быть один человек? — Что будет, если мы это сделаем? — спрашивает Грейс, и я смотрю на нее. Но она не смотрит на меня. Вместо этого она смотрит на него, не отрываясь. И тогда я понимаю, что она тоже все поняла. Свил — змея, и стоит нам отвести от него взгляд, как все будет кончено. Он нанесет удар, и мы станем сопутствующим ущербом в тех частях этого злобного заговора, которые он еще не рассказал нам. Но, может быть, мы уже стали ими, просто еще не знаем об этом. — Если вы это сделаете? — Он смеется. — Нет никакого «если». Вы сделаете это — вопрос только в том, сделаете ли вы это добровольно или я заставлю вас это сделать. — Одно дело — прыгать во времени или замораживать нас, когда мы этого не ожидаем, — презрительно говорю я ему. — Но неужели ты думаешь, что можешь заставить нас делать то, чего мы не хотим? — Ты знаешь, сколько силы течет по моим венам прямо сейчас? — требует он. — Вы хоть представляете, что происходит, когда вы убиваете дракона времени? Прежде чем Грейс или я успеваем что-то сказать, он кружится, выбрасывает руку, и часовая башня исчезает. Она просто… исчезает. Она не распадается. Не взрывается. Она просто перестает существовать. — Бог времени, этот старый ублюдок, создал их, чтобы уничтожить людей, которые были достаточно самонадеянны, чтобы попытаться нарушить то, как он сплел время и пространство вместе. Любой, кто создаст разрыв, любой, кто действительно преуспеет, закончит с одним из этих драконов на своей заднице. Работа этих существ заключается в устранении разрывов, и они не остановятся, пока не прижгут разрыв и не сотрут нарушителя из всей временной шкалы драконьим огнем. — Теперь, когда ты убил последнего дракона, этого не может случиться, — продолжает он, небрежно пожав плечами. — Что технически означает, что ты должен благодарить меня, а не стоять с таким видом, будто я только что пнул твою тень. Мой план действительно спас ваши жизни. — Несмотря на себя, я вздрагиваю, когда он говорит это, что только заставляет его смеяться. — Слишком рано? — насмехается он. — Она была храброй малышкой. Глупая, но храбрая. — Ты понятия не имеешь, кем она была! — рычу я. В следующее мгновение Свил снова исчез. Я кружусь на месте, ища, куда он приземлится. Я твердо намерен не закончить как Оребон, не сейчас, когда мы с Грейс все еще должны найти решение этой проблемы. Но он вовсе не появляется рядом со мной. Он появляется рядом с Грейс и в одно мгновение роняет ее. Она падает на землю с изумленным визгом, но я тут же перехожу к ней, готовый разделаться с этим ублюдком. Но он уже снова ушел. Внутри меня нарастает разочарование. Неважно, как быстро я исчезаю, неважно, насколько подготовленным я себя считаю, я не могу бороться с тем, кто может перемещаться во времени подобным образом. Он всегда на шаг впереди или позади того места, где я думаю, и я никак не могу предугадать, что будет дальше. Я протягиваю руку вниз и помогаю Грейс подняться, когда Свил снова вспыхивает в двадцати футах от нас. — Это еще не все, Хадсон, — насмехается он. — Продолжай капризначать, и я заберу назад твой выбор уйти и просто убью тебя сейчас. Я начинаю говорить ему, чтобы он сделал это. Просто сделал это. Я лучше покончу с этим, чем буду стоять здесь и позволять ему так играть со мной еще долго. Я уже жил так однажды, провел всю свою жизнь, стал достаточно взрослым и сильным, чтобы больше так не жить. Я ни за что не вернусь к этому. Не ради него. Ни ради кого. Но потом я смотрю на Грейс и понимаю, что это неправда. Я не могу позволить ему убить меня, потому что если он уберет меня, он уберет и Грейс. А я не могу позволить этому случиться. Она — моя пара, любовь всей моей жизни, самая прекрасная внутри и снаружи девушка, которую я мог бы найти в любом царстве. Я не позволю этому ублюдку забрать ее из этого мира. Я не могу. И поэтому я проглотил свою гордость, проглотил слова, которые сжигают меня заживо. И пусть он думает, что победил меня, пока Грейс спрашивает: — Итак, мы случайно сделали разлом во времени. Но ты же маг времени. Ты знаешь, как все это работает. Что ты сделал, чтобы попасть сюда? Он фыркнул и покачал головой. — Я попал сюда так же, как и ты. Я пытался вернуться в прошлое, пытался спасти свою дочь от смерти от такой ужасной болезни. Ни один отец… Впервые его голос ломается. Он прочищает горло, несколько секунд смотрит в сторону, а я вспоминаю то время, когда мы посещали его дом, картины на его стене. Его, да, но также и маленькую девочку, похожую на него. Причина всего этого беспорядка, хотя я сомневаюсь, что она догадывалась об этом. Свил делает глубокий вдох, и на этот раз, когда он поворачивается ко мне, в его глазах появляется яркий блеск. Тот, который не имеет ничего общего с безумием и имеет все, что связано с печалью. — Ни один отец не позволил бы своему единственному ребенку так страдать, если бы было что-то, что он мог сделать, чтобы избавить его от боли. Моя первая мысль — это то, что это неправда. Сайрус не перешел бы через дорогу, чтобы спасти меня от боли, не говоря уже о том, чтобы сразиться с Богом Времени и провести века в изгнании в месте, которое он ненавидит. Но Свил смог. Значит ли это, что каким-то странным образом он правильно поступал? Кто мы, черт, такие, чтобы решать это? И кто мы такие, чтобы стоять на пути его единственного шанса спасти своего ребенка? Я бросаю взгляд на Грейс, чтобы узнать, что она думает, но все, что я вижу, — это ее застывшее выражение лица, освещенное огнем, который все еще горит вокруг нас. Не нужно быть гением, чтобы понять, что она думает о своих родителях — я вижу это в ее глазах, в плотно сжатых губах, в кулаках, сжатых по бокам. Я знаю, что она задается вопросом, сделала бы она то же самое, чтобы спасти своих маму и папу, если бы у нее была такая возможность. Как я могу понимать ее потребность, ее боль, но не иметь такого же понимания в отношении его? Но прежде чем я успеваю что-то сказать Грейс или Свилу, она делает шаг вперед. И хотя ее кулаки все еще сжаты, ее глаза полны решимости. — Так не бывает, Свил. Ты не можешь просто изменить мир под себя. Я должна знать. — Вот тут ты ошибаешься. Вы все ошибаетесь. — Он делает широкий жест, чтобы охватить всех нас. — Когда у тебя столько власти, мир работает так, как ты хочешь. Как бы в подтверждение его слов, башня с часами поднимается обратно — туда, где ей самое место. — И пошли все, кто говорит мне обратное, — рычит он. — Это не дочь Бога Времени умирала. Это не его драгоценный свет угасал в этом мире. Я готов был пойти на что угодно — на кого угодно, лишь бы спасти мою драгоценную Лорелею. И я бы сделал это снова, даже после всего того времени, которое я потратил здесь впустую. — Но что насчет жизней, которые вы испортите, когда сделаете это? — спрашиваю я, думая об эффекте бабочки и о каждой книге о путешествиях во времени, которую я когда-либо читал. — Когда ты вернешься домой, ты, возможно, спасешь свою дочь, но ты причинишь боль миллионам невинных, ничего не подозревающих людей. — Моя дочь невинна! — огрызнулся он. — И какая разница, что изменится для других людей? Если ты никогда не встретишь свою прежнюю подругу в новой жизни, какое тебе до этого дело? Ты даже не будешь знать, что она существовала, и не будешь оплакивать ее. — Разве ты не имеешь в виду, если наши новые жизни существуют? Если ты это сделаешь, то нет никакой гарантии, что кто-то из нас существует. Что я существую. Грейс, или мой брат, или наши друзья, или любое количество людей, чьи жизни могут быть уничтожены или изменены до неузнаваемости, потому что ты решил, что ты и твоя дочь важнее всех-всех-всех. Я смотрю на Грейс, которая является любовью всей моей жизни. Она также моя вторая половинка, человек, который был создан специально для меня. Мне не нужно знать, что ее не существует, чтобы скучать по ней. То же самое относится к ней и ко всем остальным, у кого была родственная душа за последнюю тысячу лет. Любой другой, кто когда-либо влюблялся, у кого когда-либо была семья или лучший друг. Это немыслимо. — Ты не можешь этого сделать, — говорит ему Грейс. — Что бы ты ни пережил, что бы ни пережила Лорелея, ты не имеешь права переносить эти страдания на весь остальной мир. — Ты не понимаешь, потому что у тебя никогда не было ребенка, — говорит он ей. — Я ждал этого дня тысячу лет. Тысячу лет ждал возможности вернуть ее, спасти от мучительной смерти. И ничто не встанет на моем пути. Ничто. — Он смотрит на нас, как бешеная собака, ожидая, пока мы подойдем достаточно близко, чтобы напасть. — Когда через два дня взойдет солнце, я возьму всю эту силу внутри меня, силу, которую ты дал мне, когда убил дракона, и пройду через барьер к дому. Я бы предпочел сохранить эту силу для этой прогулки и для того, что будет дальше. Но встаньте на моем пути, и я убью всех вас. И вы ничего не сможете сделать, чтобы остановить меня. И затем — как бы в подтверждение своих слов о собственной силе — он щелкает пальцами. И полностью исчезает.