Charm/Очарование

— Грейс —

После его исчезновения никто из нас не двигается. Мы просто стоим и смотрим друг на друга, пока все, что сказал Свил, проносится в моей голове. Что он был здесь тысячу лет. Что я каким-то образом пробила дыру во времени и пространстве. Большую. Что нападение большого дракона было последним кусочком головоломки, который был нужен Свилу. И я дала его ему. Принесла прямо к его порогу. От этой мысли у меня свело живот, внутри меня поднялась паника. Мое сердце сходит с ума, и я не могу вспомнить, как дышать. Мы сражались с драконами времени, чертовски желающими «прижечь» нас. Неудивительно, что они казались такими непохожими на тех драконов, которых я встретила в Кэтмире. Это совсем не одно и то же. Я уже знала, что они не были перевертышами, но это? Вид драконов, созданный Богом Времени с конкретной целью — искать и уничтожать любого, кто посягнет на его творение? Кроме мэра, которому каким-то образом удалось выживать в Адари на протяжении сотен лет, несмотря на этих драконов? И если это правда, то почему, черт возьми, он выглядит как статист из «Лихорадки субботнего вечера»? И как, черт возьми, он прожил так долго? Маги времени ведь не бессмертны? Я предполагаю, что у них есть срок жизни, как у ведьм, как у других людей, так какого черта он обманывал смерть все это время? Это бессмысленно. Все это не имеет смысла. Вот только… я вспоминаю то, что слышала за время своего пребывания здесь. О людях вроде нас, которые появлялись на протяжении многих лет. Драконы времени съели их всех? Или Свил убил их драконов времени, чтобы он мог продолжать жить? Громкий вопль раздается позади меня, прерывая мои мысли, и я поворачиваюсь, чтобы увидеть избитуго и покрытого синяками Луми на земле рядом с телом Оребона. Он подхватывает супруга на руки и качает его, из его груди вырываются самые ужасные рыдания, которые я когда-либо слышала. Каоимхе все еще там, держит руку Оребона, а по ее лицу катятся беззвучные слезы. — Он не должен был этого делать, — шепчет она, когда наши взгляды встречаются. — Он не должен был убивать его. Я киваю, потому что она права. У смерти Оребона не было никакой причины, кроме того, что Свил хотел доказать свою правоту. И у нас не было возможности остановить его, потому что мы даже не видели, как это произошло. — Мне жаль, — говорю я ей и Луми. — Мне так жаль. Но Луми безутешен, его крики заполняют ночное небо, когда он качает тело своего лучшего друга и любовника, своего мужа, отца их ребенка. Я поворачиваюсь к Хадсону, который подошел к останкам Смоки. Как и трубадуры, он тоже опускается на колени. Он тоже берет ее на руки и прижимает к груди. При этом сверкающая красная лента, которую она надела на сегодняшний вечер, развевается на ветру. И резкая и ужасная дрожь пронзает его тело. — Прости меня, — шепчет он ей. — Прости, прости, прости. — Хадсон. — Я приседаю рядом с ним и обхватываю его плечи руками. — Это не твоя вина. Ни в чем из этого нет твоей вины. — Я не видел этого, — говорит он. — Я знал, что с этим засранцем что-то не так, но я думал, что он безобидный. Я не остановил его, и теперь… — Его голос ломается, и он прочищает горло, прежде чем попытаться снова. — Теперь она мертва. И Оребон мертв. И я ничего не могу с этим поделать. — Мы можем остановить его, — говорю я, обращаясь к Хадсону, а также к Луми и Каоимхе. — Ему не должно это сойти с рук… Фырканье Каоимхе прорезает тихий ночной воздух. — И как мы собираемся это сделать, Грейс? Мы не сможем его поймать. Твой вампир, самый быстрый человек во всем королевстве, не может даже приблизиться к нему. Как, черт возьми, мы должны остановить того, кто может убить нас в любой момент, когда захочет, причем так, что мы этого не увидим? Это невозможно. Я хочу сказать ей, что нет ничего невозможного, но потом я смотрю на Оребона, на Смоки и понимаю, что это неправда. Некоторые проблемы действительно непреодолимы, и мы ничего не можем с этим поделать. — Мне жаль, — шепчу я Хадсону, притягивая его ближе и прижимаясь губами к его шее. Он словно растворяется прямо передо мной, все его тело дрожит от энергии, которая требуется, чтобы удержать его горе внутри. Он не плачет. Он не рыдает. Он просто принимает все это в себя. Поглощает гнев, печаль и боль, как будто это вторая натура. Странно видеть его таким — странно и душераздирающе. Практически с момента нашей встречи он был моей опорой — единственной стабильной вещью в моей жизни, которая была рядом, несмотря ни на что. И кто всегда прикрывал меня, несмотря ни на что. Видеть его таким пошатнувшимся, таким разрушенным — это ранит меня так, как я никогда не ожидала. Я обнимаю его крепче, пытаюсь втянуть его горе внутрь себя, пытаюсь сделать так, чтобы ему не было так больно, потому что он решил поделиться своей болью со мной. Но это Хадсон, который является практически определением самодостаточности, когда дело доходит до боли. Всю свою жизнь он справлялся со всем в одиночку, не задумываясь о том, чтобы попросить кого-то о помощи или хотя бы небольшой поддержке. Но он больше не такой, и я определенно не хочу быть такой, когда я с ним. Девушкой, которая просто сидит сложа руки и позволяет своему мужчине нести всю боль. Нет, спасибо. — Я люблю тебя, — шепчу я, прижимаясь поцелуями к его щеке, челюсти, чувствительной коже шеи. — Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя. Он кивает мне в плечо, но мои слова не производят впечатления. Не сейчас, когда ему так больно. Я ненавижу это, почти так же сильно, как ненавижу тот факт, что мы ничего не можем сделать. Мы никак не можем бороться со Свилом. — Что произойдет? — спрашивает Каоимхе, проводя ладонями по щекам. — Когда он пройдет через барьер и изменит то, что произошло сотни лет назад, что это будет означать для нас? — Я не знаю, — говорю я, качая головой. — Может быть, ничего, а может быть, все. Я понятия не имею, влияет ли то, что происходит в одном царстве, на другое. Каоимхе смотрит с сомнением, а Луми впервые поднимает глаза от Оребона. — С нами ничего не случится, — тихо говорит он. — Но что насчет вас? Вы не из этого царства. Все ваше существование обусловлено вашим присутствием в другом царстве. Что, если он изменит что-то, что изменит всю вашу жизнь — или даже если у вас вообще есть жизнь?