Charm/Очарование

— Грейс —

По моему позвоночнику пробегает холодок, не имеющий ничего общего с кондиционером в офисе Ньяза. Я даже не задаюсь вопросом, возможно ли это. Я знаю, что это так. Однажды вечером я гонялась за Хадсоном по нашей комнате в борьбе за щекотку, которую я уверенно выигрывала, когда Смоки запрыгнула на окно и встала на защиту Хадсона, прыгнув прямо мне на голову. Я была так поражена, что превратилась в твердый камень — как и Смоки. Она не разговаривала со мной всю ночь после того, как я разморозила нас. — Но я тоже должна остаться каменной, — вздохнула я. — Да, но оба царства будут в безопасности, — говорит Ньяз. Холод превращается в сосульки, прокладывающие себе путь по моему позвоночнику. Я поворачиваюсь к Хадсону, чтобы посмотреть, как он реагирует на эту очень, очень, очень, очень ужасную идею, но он не выглядит таким травмированным, как я. На самом деле, его глаза сужены и отстранены, что означает, что он решает какую-то проблему в своей голове. И что он уже почти нашел решение. Я хочу спросить его, о чем он думает, но прежде чем я успеваю это сделать, он моргает. Его взгляд из отстраненного мгновенно превращается в сосредоточенный, и на этот раз, когда он смотрит на меня, в нем есть ответ, который, я не уверена, мне понравится. — Ты ведь не поддерживаешь эту идею, верно? — спрашиваю я его, почти боясь того, что он собирается сказать. То есть, я знаю, что Хадсон никогда не согласится с тем, чтобы я навсегда стала статуей. Но все же, по его подбородку я могу сказать, что он определенно думает о чем-то другом, что мне не понравится. Вместо того чтобы ответить сразу, он переключается на окно в левой части кабинета Ньяза, бормоча про себя. — Да. Горгулья может превратить кого-то в камень. Или что-то в этом роде. — Ты не можешь быть серьезным… — начинаю я. Хадсон возвращает свой голубой взор к моему и перебивает. — Чего боится мэр? — Одежды без блесток, — говорю я. Потому что больше у меня ничего нет. Хадсон поднимает на меня одну бровь, и я пожимаю плечами. — Этот человек, похоже, невосприимчив ко всему, кроме хорошего чувства моды. На этот раз он усмехается, а затем бросает то, что, я уверена, он считает сенсацией. — Свил сказал однажды, что смерть от дракона — самая страшная смерть, которую он может себе представить, и, кажется, я знаю почему, — говорит он, скрестив руки на груди. — Я думаю, что дракон времени — единственное, что может убить его сейчас. — Хорошо, — протягиваю я. — Но как? — Свил показал нам, что он может в мгновение ока создать здание и исчезнуть из нашего времени — подразумевая, что он может сделать то же самое со всеми нами. Это было похоже на угрозу, но… — Хадсон делает паузу. — Кто еще может быть устойчив к магии времени, как не другое существо, созданное из магии времени? И я думаю, Свил знает об этом, потому что он никогда не появлялся до тех пор, пока мы не убивали каждого дракона. Я не думаю, что его сила поможет в борьбе с драконом времени. Он бы погиб. Мое сердце колотится. Если это правда, то, возможно, мы все не в полной заднице. Ну, разве что: — Но где мы возьмем еще одного дракона времени? Свил сказал, что он веками ждал тех, кого мы привели, — говорю я. — Именно. Он ждал, пока мы уничтожим обоих драконов. — Хадсон откидывается в кресле, смотрит на меня и Ньяза, потом качает головой. — Если ему нужна была только магия дракона времени, почему он не ушел после того, как мы убили первого? Он остался еще на три месяца, ждал, пока мы убьем второго дракона, а теперь говорит, что может вернуться домой, когда взойдет солнце. Хадсон поднялся на ноги и подошел к окну, прежде чем продолжить. — Мы знаем, что он убил дракона в прошлом — потому что дракон, который последовал за ним в Теневое царство, до сих пор не нападает. К тому же ему каким-то образом удалось прожить тысячу лет. Но когда он убил того дракона, почему он тогда не ушел? — Он снова поворачивается к нам лицом, одна бровь приподнята. — Я думаю, ему нужны двое. Всегда нужны двое. Один, чтобы поглотить достаточно энергии, чтобы сбросить время, и энергия другого, чтобы вернуться домой. Что означает… — Что это значит? — спросил Ньяз, явно не понимая. Но я понимаю. — Свил — много кто, но он не стал бы проделывать весь этот путь, чтобы спасти свою дочь, не имея дороги домой. Он пришел с кем-то еще — с кем-то еще, кто заставил второго дракона следовать за ними. — Хадсон кивает. — И раз он все еще здесь, раз он не использовал магию того дракона, чтобы попасть домой, значит, второй дракон все еще жив. Я подхожу к окну, в которое смотрел Хадсон, и могу разглядеть гигантскую статую на другом конце городской площади. — Статуя не… — Статуя? — заканчивает Хадсон. — Нет, я не думаю, что это так. Мой пульс учащается. Я шепчу: — Я ведь не единственная горгулья в Норомаре? Хадсон кладет руку мне на плечи, крепко притягивает меня к себе. — Нет, Грейс, я не думаю, что это так. — Эта статуя — настоящая горгулья, — шепчу я в благоговении. Но потом мои глаза расширяются. — Горгулья, замороженная драконом времени. — Но… — начинает Ньяз, и его осеняет понимание. — Если горгулья на нашей городской площади действительно настоящая горгулья, как мы можем убедить ее освободить дракона? Она же статуя. Я бросаю взгляд на Хадсона. — Грейс может поговорить с ней. И он прав. Я могу. Когда я заморозила Смоки с собой, я могла слышать ее болтовню в своей голове без остановки. Есть реальная возможность, что если я дотронусь до статуи и застыну вместе с ней, то смогу поговорить с другой горгульей. Даже мысль о том, чтобы поговорить с кем-то другим, похожим на меня, заставляет мое сердце колотиться в груди. У меня так много вопросов к ней. Я должна была понять, что значит быть горгульей, без какой-либо помощи со стороны кого-то, похожего на меня. Знать, что я не одна, что есть кто-то, кому пришлось узнать то же самое, кто может научить меня, — это потрясающе. И не просто кто-то. Великий воин, если судить по статуе. — Да, думаю, я могу поговорить с ней, — соглашаюсь я. — Но даже если она освободит дракона, как мы заставим его напасть на мэра — и не убить всех остальных? — спрашивает Ньяз, проводя рукой по подбородку. — Конечно, мы заманим мэра в ловушку, — говорит Хадсон, и я понимаю, что он говорит об этом гораздо проще, чем думает. — Он должен будет выйти из своего дома в какой-то момент, когда взойдет солнце, чтобы он мог пройти через барьер — и тогда мы нападем. Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. Моя тревога не дает о себе знать — удивительно, учитывая все, что мы пережили сегодня, — но мне все равно нужно проветрить голову. Ловушка, конечно, надежная. Но все это не имеет значения, если я не смогу убедить горгулью помочь нам. Я делаю еще один глубокий вдох. Затем поворачиваюсь к Ньязу и говорю: — Я постараюсь убедить ее… Я прерываю разговор, когда прямо за дверью раздается громкий стук. Хадсон в мгновение ока оказывается там, открывает ее, чтобы посмотреть, что случилось, но обнаруживает, что одна из домработниц гостиницы лежит на полу за стойкой и пытается поднять большой письменный стол, который она, должно быть, сбила, вместе со всем, что на нем лежало, включая книгу Ньяза, обеденную тарелку и стакан с водой. — Что здесь происходит? — требует он, выходя из-за стола. — Мне очень жаль, сэр. Мне очень жаль, — говорит женщина, ставя все обратно на стол. — Я не беспокоюсь о том, что ты сбила, Ирра, — говорит он ей, когда она начинает собирать разбитые осколки его чашки. — Я беспокоюсь о том, что ты вообще делаешь за моим столом. Быстрый взгляд на Хадсона говорит мне, что он задается тем же вопросом — что и я. Но мы ничего не говорим, просто отходим в сторону и позволяем Ньязу разобраться с этим. Что кажется очень умным шагом с нашей стороны, когда Ирра начинает плакать. — Мне очень жаль. Я вошла и увидела, что моя жена подслушивает у вашей двери. Она верна королеве, господин, и она едет из города, чтобы рассказать ей о вашем предательстве. О вашем плане, — быстро поправляет она себя. — Который она называет предательством. Хадсон исчезает через парадную дверь трактира, не сказав ни слова ни Ньязу, ни мне. — Почему она так поступила? — спрашивает Ньяз. — Разве ты не счастлива здесь? — Да, но она хочет домой. Она всегда хотела вернуться домой, в мир, который продолжает расти и меняться. Мы долго спорили об этом, и я думала, что она наконец-то поняла мою точку зрения. Но она бы не сделала этого, если бы понимала. — Ирра начинает плакать сильнее. — Мне жаль. Мне действительно очень, очень жаль. Пока Ньяз утешает ее, Хадсон проскальзывает обратно в дверь. Я поднимаю брови, но он только качает головой. — Она ушла, — тихо говорит он, снова становясь рядом со мной. — Что это значит? — спрашиваю я, пока мой желудок крутится и переворачивается. Ньяз выглядит мрачным. — Это значит, что армия королевы скоро настигнет нас. Она сделает все, чтобы отменить проклятие Теневого царства. — Он смотрит на меня. И я уже знаю, что мне нужно делать. Не важно, как это произошло, не важно, как мы с Хадсоном попали в этот город, теперь мы здесь. И я никак не могу позволить магу времени вернуться назад и поиграть со временем. Я никак не могу играть в рулетку с существованием Хадсона, Джексона, Мэйси, Хизер. Тысяча лет — это очень много, чтобы испортить время. — Я пойду поговорю с горгульей, — говорю я им. — Но я предупреждаю вас сейчас. Вам, вероятно, следует разработать запасной план, потому что я совершенно не представляю, как все это будет происходить. — Ты справишься, Грейс, — говорит мне Хадсон. И я вижу, что он говорит серьезно. Глупый. — Конечно, справлюсь, — говорю я, взмахнув рукой. И в животе у меня все сжимается от ужаса. Потому что что-то подсказывает мне, что в мире нет достаточно хорошего плана, чтобы все закончилось хорошо.