Когда хочется

— Что случилось на этот раз? — Люциус вздыхает и нехотя расцепляет руки, сжавшиеся в кольцо вокруг талии Иззи во время их поцелуя. Он поднимает ладони на его плечи в успокаивающем жесте, уменьшая закрытость их позы, ни к чему не принуждая. Люциус пялится на приоткрытые влажные губы, вынужденно пригнувшись в одном из пыльных углов под палубой, забитых барахлом на продажу. Протест его больной спины, особенно ощутимый после недели таких неформальных встреч с начальством во внеурочное время, его не волнует. Размышляя об их соглашении, об Иззи, расслабленном рядом с ним, о неминуемой и хронической форме хондроза, подстерегающей его в будущем, Люциус заключает, что ни о чём не жалеет, пялясь на приоткрытые влажные губы. Оказываться здесь так часто — неожиданность для них обоих, но Иззи не делится с ним наблюдениями, притягивая его ближе за шейный платок, зло кусаясь и подставляясь под мягкие руки, блуждающие по его телу только там, где дозволено. Предлагая сомнительный уговор, — поцелуи в обмен на крик, — Люциус неверно оценил коэффициент неполезного действия команды Мести с поправкой на вспыльчивость Иззи, помноженную на два в вечерние и утренние часы проверки сделанной работы. Люциус умел считать, — мать научила его считать деньги раньше, чем лезть в карманы на рынках и в доках, — но для его умений цифры скорости наступления очередной катастрофы выходили запредельными для подсчётов. Вероятно, Иззи всё-таки имел право злиться на пугающую константу всеобщего безделья, не зависящую от его гнева. Люциус просто берёг его нервы — всё во благо первого помощника Израэля Хэндса, — и никто не запрещал ему самому получать удовольствие. — Кого я спасаю от смерти? — Люциус осторожно разминает его шею, проводит большим пальцем по его скуле, замечая, что Иззи подавленно затих. Не необычно, но требует вмешательства, чтобы подтолкнуть его поделиться. Люциус крадёт ещё один лёгкий поцелуй, обращая на себя внимание. — Ну же, расскажи мне. Я хочу помочь. Иззи бездумно пробегает пальцами по пуговицам на своём жилете, чтобы чем-то себя отвлечь. В этот раз он кажется разочарованным больше, чем раздражённым. Такое случается редко, но всегда нацелено на него самого, и поэтому Люциус ободряюще кивает, оставляя выбор за ним, позволяя Иззи решить, хочет ли он начать этот разговор. — Это Эдвард… — вау. Люциус хмурится, предполагая, что не расслышал. Речь никогда не заходит об Эдварде наедине между ними. Люциус не вспоминает о бывших парнях, Иззи — о бывших капитанах. Это справедливое условие месяцами поддерживает границы, необходимые им для спокойствия, но что-то меняется, заставляя Люциуса насторожиться. Это новая территория откровений, требующая от него чуткости, большей осторожности, внимания, это… — И чёртов Боннет. Вау. Люциус вдавливает ногти в ладонь и прикусывает язык, умеряя жажду любопытства, с усилием сохраняя молчание в тот момент, когда Иззи не нужно, чтобы он говорил. — Они целовались посреди собрания, как два идиота. Как будто нам не нужно было решать сраные вопросы выживания. Как будто там никого больше не было. Отвратительно. Никакой субординации. Никакой серьёзности. Мы все умрём из-за их обмена слюнями, превращающего их в наивных ублюдков. Если им так нужен чёртов медовый месяц, мы сможем пережить его только на суше. Люциус склоняет голову набок, прищурив глаза. Это пройденный этап, но Иззи снова возвращается к злости из-за таких вещей. А значит это не то, чем кажется. Не сегодня. Взгляд Иззи, немного растерянный и утомлённый, устремляется к их рукам, когда Люциус легко сжимает его запястье, забираясь пальцами под рукав его рубашки, рисуя прикосновением маленькие спирали вдоль выступающих вен. — Не думаешь, что ты не слишком справедлив? — Иззи недовольно вздёргивает верхнюю губу, но Люциус продолжает. — Они влюблены. Они хотят проводить время вместе. Это нормально. Признай, они лучше выполняют обязанности и освобождают тебя от половины прежней работы, которую ты делал за них. Я понимаю, что их неумеренная романтичность может вызывать раздражение, но я рад видеть их счастливыми. Как и все здесь. Как и ты, я не сомневаюсь, — Иззи закатывает глаза, но не вырывает свою руку из его, по-прежнему стоя так близко, что их бёдра остаются прижаты друг другу от скудности углового пространства. — Это не то, что задело тебя, верно? Люциус знает, что Иззи не любит, когда к нему лезут в голову. Это заставляет его чувствовать себя предсказуемым, разгаданным, обнажённым, и он начинает обороняться. Люциус наблюдал за этим со стороны достаточно долго, чтобы понять, что этот процесс не совсем естественен, больше похож на инстинкт, побуждающий Иззи защищаться. Но от Люциуса ему никогда не нужно было пытаться сбежать. — Они слишком неосторожны, — Иззи сжимает ладонь в перчатке в кулак и сутулит плечи, выглядя необъяснимо хрупко. Люциус мягко проводит рукой по его тёплому боку, желая внушить ему защищённость. — Как будто Эдвард не помнит, что с такими, как мы, делали на других кораблях даже за меньшее… Люциус заставляет себя не дрожать и касается его лба долгим заботливым поцелуем, немного разваливаясь на части. Он понимает. Иззи тоже хотел бы хоть раз немного ослабить бдительность, быть способным на открытую привязанность, как все на этом корабле. Он оказался таким голодным до ласки, что Люциус не был готов привыкнуть к этому сразу, но теперь… Ему хотелось отдать Иззи всё, что он имел, и целовать его каждый день до помрачения рассудка, и дать ему почувствовать себя желанным в отрыве от похоти, только в одной этой невинной нежности. Их уговор давно ничего не значил. Оправдания поиска этой близости становились нелепее от раза к разу. Иззи целовал его, жалуясь, что суп был пересолен, целовал, когда дождь вдруг начинался в полдень, целовал, если все выполняли свою работу как надо, вызывая больше подозрений, чем гордости за их победу над ленью. Люциус упустил момент, когда можно было бы невзначай оскорбиться, что его используют. Не то чтобы он был против стать антистрессом для Иззи Хэндса, открывшего в себе желание целоваться даже без повода. Они никак это не называли. Не двигались дальше. Не смещали плоскость всех этих встреч с вертикальной оси к горизонтальной, не делали их публичными, не выставляли напоказ. Но и не скрывали. Слово «секрет» никогда не звучало между ними. Только Люциус не хотел этим делиться. Он хранил это как тайну, сокровенную не для него одного, и поэтому важную, требующую защиты. Иззи должен был знать, что он в безопасности, что бы ему ни доверил. — Мы можем делать это так же открыто, как Стид и Эдвард, как Олу и Джим, и всё будет в порядке, ты же знаешь, — Люциус наклоняется ещё ниже и почти шепчет Иззи в висок. — Хочешь, я приду на следующее собрание в капитанской каюте? Чтобы мы сделали это перед людьми, которым ты доверяешь больше всего, м? Мы можем делать это в любой момент, когда тебе этого хочется, перед кем угодно. Без предлогов, без нужды прятаться. Я знаю, что тебе нравится целовать меня. Этого достаточно, чтобы мне нравилось целовать тебя. Все постоянно целуются на этом корабле. На самом деле это довольно распутный корабль. Никто ничего не скажет о нас, кроме разве что «наконец-то». И ничего плохого не случится. Я обещаю. Иззи, застывший в его руках, качает головой, как бы сопротивляясь. — Да, но я… Но это… Я не… — он отталкивается от груди Люциуса, чтобы твёрже встать на ноги, и не смотрит ему в глаза, повернувшись к нему напряжённой спиной. Он тихо замирает в стороне, скучая по прикосновениям, но боясь поддаться убеждению в том, что не может закончиться для него хорошо. — Мне нужно идти. Никто не пытается ему помешать. Руки Люциуса ещё минуту обнимают пустоту, повиснув в воздухе.

***

Люциус перестаёт слушать Стида сразу, как тот открывает рот. Сочувствие к деревянному мальчику иссякает на третьем повторе истории. Это пятый, и никто не собирается делать вид, что его хоть немного волнует сюжет. Люциус встречал на полках Стида книги поинтереснее, но здесь, в ясные звёздные ночи, это всегда были сказки, обязательно со слезливым счастливым финалом. Он выбрал бы что-то другое, если бы его спросили. Хорошие люди редко имеют дело со счастьем в своём финале. Было бы здорово вспомнить об этом для разнообразия. Его взгляд прикован к фигуре в рубашке, застёгнутой наглухо, облегающей широкие мышцы груди и сильные плечи. На Иззи нет его тугого жилета, и это делает мягче его фигуру. Он смотрит поверх их голов на чёрное тихое море с какой-то задумчивой скорбью, погружённый в свои мысли. Люциус сходит с ума. Он не хотел всё испортить. Ему не следовало ничего говорить. Он собирался спрятаться до конца дня в каюте, но вечер сказок вынудил его присутствовать здесь, и он пришёл для того, чтобы не расстраивать Стида и не провоцировать его мужа вспоминать старые привычки, вроде скидывания за борт случайных людей в качестве отвлечения от расстройства. Первый помощник почти никогда не присутствовал раньше. Люциус встречается с Иззи взглядом и тут же отводит глаза. Он не хотел пялиться, не хотел быть слишком настойчивым и действовать так опрометчиво. Какой же глупец. Он смотрит прямо перед собой, надеясь, что был не замечен, и вздрагивает, когда его слабо толкают в бедро сапогом, требуя освободить немного места. Люциус вскидывает голову, уставившись на Иззи, — впервые в жизни, — снизу вверх. Они не сидят рядом на публике. Ни специально, ни даже случайно. Иззи неожиданно ухмыляется, вскинув бровь, и это не кажется враждебным. Люциус двигается и, когда колено Иззи стукается об его собственное, убеждается, что все вокруг них спят или держат глаза закрытыми, чтобы быстро сказать: — Я не хотел давить на тебя. Мне очень жаль. Если что-то из того, что я сказал, было слишком… Иззи вдруг тянет его за шейный платок, и Люциус удивлённо охает в неторопливый поцелуй, который заканчивается слишком рано и оставляет после себя чувство утраты. Иззи обхватывает его лицо ладонями и остаётся к нему очень близко, даже отстранившись, борется с желанием проверить, видел ли кто-нибудь их сейчас. Люциус не может отдышаться, воздух кажется ему огненным, кажется таким опьянелым от жара и ласковым от укрывающей зыбкой тени, созданной карибской ночью, умеющей хранить тайны. Люциус знает, что Иззи не по себе. По тому, как неуверенно он касается его щеки и бесшумно стучит ногой, запрещая себе уходить. Люциус опускает ладонь на его живот и дёргает уголком губ с восторгом от этого шага, который они разделили. Иззи делает глубокий вдох, и его плечи перестают дрожать. — Ого, кто тебя так разозлил? — Люциус фыркает с лёгким смешком, который должен звучать успокаивающе. — Пиноккио? Мне нужно сказать спасибо мальчику с ветками вместо ног? — Ничего личного, не смей выглядеть таким самодовольным, — Иззи почти щёлкает языком, но в его голосе только признательность и тепло. — Мне просто… захотелось. Стид, остановившийся на мгновение, продолжает читать с лёгкой улыбкой. Эдвард уже почти спит, прижавшись лбом к его бедру. Олуванде и Джим дремлют под одним одеялом. Иззи может спорить на годовое жалованье — они держатся за руки. Он опускает голову Люциусу на плечо, чувствуя тяжесть его ладони между лопатками. Иззи стаскивает с шеи платок и сжимает кольцо с зелёным камнем в руке. Он готов попробовать двигаться дальше.