Пластмассовая луна

Пальцы погрузились под веко, обхватывая влажное глазное яблоко. На склере будто что-то хрустнуло, но Феликс проигнорировал и сконцентрировался на тактильных ощущениях, в ту влажную упругость, что пульсировала под кожей. Кровь смешалась с глазной жидкостью, текла по руке тёплыми ручейками, окрашивая кожу в болезненно-розовый. Хотелось вытереть руки, но любопытство перекрыло эту потребность за пару секунд, весь мир сузился до старательных манипуляций с выниманием глаза. За глазом тянулась белая нить зрительного нерва — Феликс резко порвал её. Он долго рассматривал органический шарик в руках: мутный, с блеклой роговицей, некрасивый, абсолютно неудачный экспонат. Но Феликс продолжал упрямо всматриваться. Искал в мёртвом взгляде историю, эмоции, что-то, что стоит за животным инстинктом. Но ничего. Пустота. Это злит. В соображениях Феликса у всего должен быть смысл, но здесь он затерялся где-то в расширенном зрачке. Ли нажал на роговицу — она послушно промялась, а после раздался глухой хлюпающий звук, и палец резко провалился внутрь. Феликс вздрогнул, возвращаясь в реальность. Он наблюдал, как растекается тёплая, липкая жидкость желтоватого цвета с кровавыми разводами. От глаза ничего не осталось, и внимание моментально переключилось на окружающую действительность. На языке появился неприятный привкус чего-то гнилостно-сладковатого, а нос заполил запах мокрой собачьей шерсти. Феликс дёрнулся, и почувствовал под левой рукой клоки шерсти, в которых запутались его пальцы. Он с силой оттянул руку и высвободил конечность. Тело животного выглядело деревянным. Ли невольно подумал, что собака похожа на грязную, старую игрушку. Ему понравилось. Забрал бы домой и сделал чучело, а может, отнёс бы на работу и поставил в комнату для персонала. Он знал, что Бан Чан обязательно разозлится и отругает, потом скажет что-нибудь громкое, очевидное и правильное. Но предсказуемость реакции настроя не меняла. Это было нечто сродне детскому любопытству. Феликсу нравилось наблюдать за людьми. Хотя Минхо как-то ляпнул, что это не похоже на «простой интерес» и нарёк его выходки странными. Феликс тогда первый раз за долгое время искренне посмеялся. Минхо, по его мнению, сам нормальностью не отличался. Всё же мысль о чучеле быстро исчезла. Потрошить собаку было слишком. И потом, навыки у него отсутствовали, он бы просто испортил тушу вместе с квартирой общежития. Феликс поднялся на ноги спустя пару минут размышлений, отряхнул джинсы от пыли и поморщился. Штаны были заляпаны кровью, а куртка неприятно прилипла к телу. В голову спонтанно пришло осознание о том, что это всё мерзко и неприемлемо… Бессмыслица. Всё равно когда-нибудь умрёт, так какая к чёрту разница, как он выглядит? Он вышел из тёмного переулка и направился вниз по улице. Город светился, из вывесок вытекал фосфор. В небе повисла рваная вата облаков, а сквозь них бился жёлтый свет луны. Атмосфера казалась болезненной. На углу лениво, без заинтересованности мигала неоновая вывеска «24 часа | лапша | алкоголь». Свет от неё ложился на лужи, в которых плавали обрывки пакетов и сигаретные окурки. Время от времени по улице медленно проезжали машины с хлюпающими звуками шин, разрезающих воду. Пахло озоном и бензином. Обувь шлёпала по влажному асфальту, оставляя за собой тёмные следы. Шнурки развязались, но Феликс не заметил. Или заметил, но не посчитал нужным наклоняться. Мимо пробегала девушка — Феликс засунул руки глубже в карманы куртки. На коже осталась засохшая кровь. Лёгкая паранойя жужжала вместе с кровью в ушах. Город казался пустым, кое-где горели окна, из которых никто не выглядывал, но от дёргающихся шторок считывались любые движения. Звук капель из водостока начинал казаться громче, чем собственные шаги. Мышцы от тревоги начали зудеть изнутри. Феликс завернул на главную улицу, где света было однозначно больше, однако настолько же больше, как и людей, снующих туда и сюда. Ли представлял, что дороги – это вены голода, а весь неон – яд. Возможно, понемногу он тоже отравляет этот город, если не ядом, то своим существованием уж точно. Только если бы не этот яд, который считывался им как «мимолётное безумие мыслей» и которому позволял управлять собой, потакая ему в самых безумных затеях, он, скорее всего, травил бы сам себя, а не всё, что его окружало. Феликс чувствовал, как от этого разрасталась его эгоцентричность, но будь меньше яда или не будь его вовсе, он бы впал в саморазрушение, которое давалось до озноба столь же просто, как и выковыривание глаза мёртвой собаки. В ногах зазвучал бит громко играющей музыки. Феликс остановился, ища источник вибраций. Из чужой машины слышалось что-то вроде: «I've got the spirit, but lose the feeling», но Ли не был уверен в том, что верно расслышал текст: в голове гудели мысли о фееричном самоубийстве. Скоро Феликсу должно было стукнуть 23. Потрясающе нужная цифра. Однако ему ещё не удалось прощупать почву для такого серьёзного поступка. Возможно, Ли хотелось получить эпилепсию с депрессией, но, сколько не старался, ничего внушительного для оправдания своих действий не находил. Всё сводилось к тому, что он просто искал способ вывернуть свою жизнь куда-нибудь за русло абстрактных «ничего нехотений». Может, всё и не было таким пустым, как он то ощущал. Может, эти чужие переговоры шёпотом, резина, шлёпающая по лужам, треск от фонарей и вибрации от динамиков существуют для поддержания ритма, некого движения, за счёт которого дышит город. Феликс медленно отвёл взгляд от дребезжащей машины и ускорил шаг. Количество света на улице убавлялось, сбавлял шаг и Феликс. Он не мог найти баланс между своей тревожностью, которая заставляла его постоянно оглядываться и прислушиваться к каждому шороху, с желанием абстрагироваться от реальности. Постепенно он добрёл до общежития, однако перед ним находилась очередная проблема (может быть, даже одна из самых больших его проблем, не считая работу, которая накладывалась на университетское обучение) — собака, поселившаяся около дверей дома. Никто её прогонять не стал. Подкармливали, считали частью большой несформированной семьи, где никто не знал друг друга. Феликса не устраивал единственный факт — это животное его невзлюбило без всякой на то причины и время от времени не давало зайти в собственную квартиру. Хотя сейчас, глядя на окровавленные руки, он догадывался о причинах неприязни. «Плохой человек». Феликс аккуратно поднимался по бетонной лестнице, сделал второй шаг, третий. Из темноты выглянул мокрый нос. Он шагнул ближе и наступил в лужу. В мутной воде отразилось бледное лицо, и рядом собачья морда. Время приостановилось. Они изучали друг друга, искали слабости, кто-то из них даже пытался высмотреть нечто хорошее в глазах напротив. Феликс впервые видел собаку так близко и, наконец, сумел разглядеть её как следует. Это была обычная мокрая дворняга, ничем не отличающаяся с первого взгляда от остальных, но для Феликса она была особенной, вероятно, как и Феликс для неё. Внезапно собака дёрнула ухом, заскулила и отвернулась, уходя в темноту. В луже остался только человеческий силуэт. Феликс почувствовал, что проиграл, хотя, по сути, ничего не сделал. *** У входа в общежитие сломана кнопка звонка, её кто-то обмотал скотчем и подписал: «не работает. стучите». Феликс не стучит, просто толкает дверь плечом, и та с хрипом поддаётся. На лестнице пахнет пылью и сыростью. Он поднимается молча, считая шаги. Ни один не совпадает с его дыханием. Раздражает. Дверь в его комнату закрыта, но не заперта. Пахнет пылью и чем-то едва уловимо сладким, может, краской или чаем, который когда-то пролили. Влажность добралась и сюда, воздух кажется липким. Одежда тянет вниз, как будто всё тело намокло изнутри. Феликс входит, кидает куртку на спинку стула, не включая свет. Тишина. Только с улицы в окно проникает мигающий свет вывески напротив, он медленно ползёт по стенам и заламывается на углах, делая комнату то зелёной, то красной, то снова серой. Вдох. Покой. Вдоль стены стоят манекены, замерев в неуклюжих позах. Некоторые покрыты грубой тканью, на других следы клея, расползшиеся как ожоги. Один манекен наклонён вбок, будто пытается слушать. На подоконнике расставлены спичечные коробки, в каждом лежит ровно уложенное насекомое со склеенными лапками. Феликс проводит пальцем по краю одной из коробочек. Внутри жук с блестящим панцирем. Самый красивый. Феликс садится на кровать. Только теперь замечает, как устал. Все пальцы красные. Он смотрит на ладони пару секунд, а потом просто ложится, не раздеваясь. Это всё реальность. Его реальность: манекены, насекомые, тишина, которую не нарушает даже холодильник, и банка с глазным яблоком, стоящая теперь на краю стола.