Nemrut ve Ufaklık

      Братья… Ягыз — его брат… Отец сделал это специально, чтобы лишить его того выбора, за который он бился каждый день. Каждый день он старался изо всех сил, чтобы не стать на него похожим, чтобы не пойти дорогой, что прокладывали ему с малых лет. И сейчас все его труды разбивались об эту правду: отец оставил его в своем доме, чтобы вырастить будущего наследника своей мафиозной империи, а Ягыза пристроил в семью Рашит бея, чтобы тот стал «белым» защитником, прикрывающим его темные дела.       Зеркало. Снова это отражение, собственное отражение, кричащее о его беспомощности. Каждый раз, выбираясь из одной ловушки, он оказывался загнанным в новую. И последняя закапывала его с головой, не давая и малейшей доли надежды на спасение.       Проклятье! Удар об стол отдается режущей болью осколков, впившихся в кожу. Но почти не ощутимой на фоне бурлящей внутри от гнева, негодования и отчаяния крови. Он давно понял, что его отец не стоит ничего, не заслуживает никаких чувств в свою сторону, кроме злости и отвращения. Но где-то в глубине он все еще хранил эту больную по всем меркам привязанность к человеку, у которого постоянно была куча отговорок, лишь бы не проводить время с сыном. Верил, что этому человеку есть до него дело. Лелеял надежду, что выберется из-под его влияния и тот примет его выбор. Наивный внутренний ребенок, прятавшийся в дальних чертогах, все это время верил, что в его силах бороться и изменить что-то в своей никчемной темной жизни к лучшему. Но сегодня его выстраиваемый по кусочкам замок рассыпался в один момент, словно был построен из песка. И вместе с его разрушением хотелось перевернуть и разгромить весь этот мир. Сломать его на куски, разбить на мелкие осколки, чтобы сравнять его с тем, что творилось внутри.       — Эврен! — знакомый крик позади, что заставил остановиться. Нет, ему верно показалось. Она ведь тоже ушла, выбрала этого придурка Ягыза, что воспользовался ситуацией и втерся к ней в доверие.       — Хватит, — нет, это не видение и не разыгравшееся на фоне нервного срыва воображение. Это правда была Эдже, живая, настоящая. Она смотрела на него своими большими доверчивыми глазами, в которых читались испуг и волнение.       Не ушла, осталась. Осталась с ним, потому что боялась. Беспокоилась за него. Все еще беспокоилась.       Эта девушка с тревожным заботливым взглядом одним своим присутствием действовала успокаивающе. Он тихо опустился у стойки, тяжело выдыхая. Она последовала его примеру.       Этот запах, что он ощутил, когда она устроилась рядом, заставлял чувствовать себя живым, унося в далекие, наполненные светом и теплом дали, на секунду заставляя забыть об этом сумасшедшем мире вокруг. А покоящаяся на ее плече голова казалась чем-то невероятно правильным, что могло помочь если не распутать образовавшийся в голове клубок, то хотя бы найти в этом плече понимание, утешение.       Каждый раз, когда казалось, что хуже быть не может, вновь происходило что-то плохое, обрушая на голову это казалось. Но в момент полного одиночества и разбитости Эдже оказывалась рядом, впервые за многие годы принося ощущение дома, где царили давно забытые уют и покой.       Так было раньше. До того, как он из-за страха перед внутренними демонами потерял то редкое светлое в своей жизни, разрушил только зарождающиеся между ними отношения. До того, как она в момент полной потерянности нашла спасение в руках Ягыза. И когда он решил, что она все же выбрала не его новоназванного брата, а его, Эврена, что она осталась с ним, когда так нужна, она смогла разбить его надежды словами о Ягызе. Неужели даже в этом состоянии, видя его разбитость, она все еще могла думать об этом придурке?       Ее ложь, их ссора, ее слова — все это вновь всплыло в памяти, неприятно выкручивая внутренности и ударяя в и без того побитое и кровоточащее сердце, разгораясь новым, ничего не видящим огнем злости. Той самой, что вскипела в нем, когда он увидел ее сегодня в доме Ягыза.       — Тогда уходи! Уходи к нему, будь рядом с ним! — если она здесь только из жалости, то лучше он останется один. Лишь бы не терпеть сострадательный взгляд, под которым больше не прятались другие чувства и который будто говорил о его бессилии.       — Разве я сказала что-то такое? — в ее голосе звучали обвинительные ноты, будто она вовсе ни в чем не виновата. Будто не вступалась за Ягыза перед ним.       — А что ты сказала? Что сказала? — он сам себе не мог объяснить эту очередную вспышку гнева, но уже не мог остановиться. Эта девчонка со своим синдромом спасателя сводила с ума этим желанием протянуть руку помощи каждому, независимо от того, заслуживают они этого или нет. Не замечая при этом собственной слабости, не понимая, что ее доверием могут воспользоваться. — Нет, его положение еще хуже, нет, вы оба…       — Ты говоришь глупости, но я не удивлена! — взвинтилась еще больше в ответ она, раздражаясь его эгоистическим желанием все повернуть на себя. — Больше не удивляюсь! Наивная, я лишь хотела быть рядом с тобой…       — Эдже… — оборвал он ее, не давая договорить, желая закончить этот спор. Потому что он знал итог: она уйдет, оставив его наедине с внутренними демонами, с которыми он не мог справиться в одиночку. Она была нужна ему.       — Что?! Скажешь, не уходи? — вот только Эдже вовсе не собиралась успокаиваться. И она имела право злиться, храня эту обиду в своем огромном сердце, наверно, впервые испытавшем подобное опустошение, и все из-за него. — Эврен, если скажешь «Не уходи», правда в этот раз разобью тебе голову!       — Не уходи, — прозвучало словно мольба. — Не уходи, — уже шепотом, как последний шанс зацепиться за меркнущий свет. Он не мог ее отпустить. Только не снова.       Он столько раз обидел ее, столько наговорил, но она по-прежнему была рядом с ним. Извинения были лишь малой частью того, что он мог и должен был сделать. И с этой удивительной в своей доброте девушкой их оказалось достаточно, чтобы ее взгляд смягчился. Но чуть сбившееся дыхание и вновь обращенные к нему глаза выдали ее волнение. Она хотела и в то же время боялась вновь поверить ему.       — Если ты все еще хочешь разбить мою голову, там сзади есть стул. Достаточно тяжелый… Моя голова же немного твердая, — такая глупая попытка развеять обстановку и стереть все сказанное в порыве агрессии ранее. Но, кажется, она подействовала, потому что губы девушки слегка дернулись в подобии улыбки. И ему этого было достаточно.       Он не мог объяснить этого притяжения между ними, но с той ночи в его доме, когда он впервые оказался к ней так близко, что почувствовал шлейф ее аромата, когда увидел ее совершенную несхожесть со всеми, кого он встречал в своей жизни, когда понял искренность ее желания помочь и быть рядом, он не мог бороться с этим магнетизмом. Вот и сейчас, замечая потепление между ними, он не смог сдержаться и уткнулся лбом в ее лоб.       — Больше не будем обижать друг друга, забудем все, что только что произошло, не будем говорить, можно? — с опаской он вглядывался в ее лицо, боясь быть отвергнутым.       Но несмотря на явно борющиеся внутри нее чувства она все еще оставалась с ним, все еще хотела ему верить. Желание почувствовать ее тепло перебороло страх перед ее неуверенным, но все же согласным кивком.       — Просто помолчим, — предложил он, нерешительно обнимая ее и притягивая к себе, водя руками по спине, будто боясь, что она сейчас растворится. Но она по-прежнему стояла перед ним, и этого было достаточно, чтобы почувствовать себя чуточку лучше в этом бушующем из-за его отца море, что готово было разбить его маленький корабль в щепки. Потому что ее присутствия было достаточно, чтобы увидеть вселяющий уверенность и силы бороться дальше свет далекого маяка на берегу.       Она стала его тихой гаванью в этой вечной, неутихающей буре под названием жизнь. Маленьким портом, теплым и уютным, дарующим веру во что-то настоящее и бесценное. И он будет полным идиотом, если вновь позволит ей уйти. Нет, он ее не отпустит.