А ты Набокова читал?

«Этот день всё же наступил. И наступил так быстро, что я не успел даже испугаться. День рождения Тоши. Сегодня ему семнадцать. С е м н а д ц а т ь. Я лежу на постели, запрокинув голову. Смакую эти буквы, бесшумно и невесомо лаская губами воздух, перекатываю их по шершавому языку, а затем провожу его кончиком за нижними передними зубами, ощущая в своей слюне фантомный сладковатый привкус. Что называется, «Sweet Little Sixteen»… Только на один годик побольше. Сегодня он получит от меня подарок, который, безусловно, заслуживает. Нет, не только его… Гораздо, гораздо больше. Мне мечтается бросить к его худощавым голеням, хрупким, узким щиколоткам и длинным, гибким ступням весь этот гребанный мир. И самому припасть, жаться щетинистыми щеками, мазать губами то тут, то там, отпечататься на каждом тонком пальчике, на каждой едва-едва проглядывающей голубоватой венке. Подняться вверх, к трогательным коленкам, затем к бедрам, к самым сладким местам — внутренним сторонам, — целовать нежную, шелковистую, уязвимую кожу, иногда впиваться в неё зубами, присасываться и чувствовать, как в мои отросшие волосы пробираются мягкие, тёплые подушечки пальцев, как шебуршат и царапаются короткие, чуть неровные из-за отсутствия специального ухода, ногти.» Я проснулся рано. Так рано, что не доносилось даже намека на активность со стороны Майи из кухни или ванной комнаты. Ни бурления кофеварки, ни шипения змеевидного душа. В квартире стояла гробовая тишина, такая звенящая и абсолютная, что мне страшно было дышать. Собственный вздох по уровню шума показался сравнимым со взрывом осколочной гранаты, сдетонировавшей у самой ушной раковины и разорвавшей барабанную перепонку мощной звуковой волной. Я прикрыл ладонью рот, а большим и указательным пальцами другой руки — ноздри, прихватив резцами для верности нижнюю губу. Однако я не мог долго продолжать лежать подобным образом. Мною безраздельно овладело нестерпимое волнение и предвкушение, а потому очень скоро я подорвался с постели и достал из ящика стола две коробочки, педантично упакованные в темно-синюю обёрточную бумагу. Отпечатанные на ней золотистые звёздочки ярко блеснули в полумраке, отражая свет заглядывающих в незашторенное окно фонарей. Собравшись с духом, я покинул свою обитель, чтобы на одних лишь пальцах ног прокрасться к двери, ведущей в комнату Антона. Та отворилась с тихим-тихим скрипом. Как странно, что после всего… Он не начал запирать её изнутри. Данный факт для меня — откровение. Почти что приглашение. Мой кузнечик безмятежно спал с приоткрытым ртом, лёжа на спине. Его хрупкие запястья раскинулись в разные стороны: одно возлегало над курчавой головой, у изголовья, кисть сжата в некрепкий кулачок; другое — безвольно свисало с кровати. Минуту или две я с благоговением наблюдал за этой картиной, замерев у порога и прижав к своей обнажённой груди коробки. Устремившись к Шастуну, я даже не заметил, что забыл надеть футболку. Слава богу, хотя бы домашние шорты были на месте. Преодолев оцепенение, я сделал шаг внутрь и как можно тише, стараясь ненароком не проскрипеть половицей или неаккуратно не топнуть, проследовал в сторону удобного, по обыкновению заваленного вещами компьютерного кресла. Затем я бесшумно расположился в нём, свои подарки переместив на столешницу игрового стола, аккурат перед механической клавиатурой. А после — обратился во взгляд. Неотрывно, ни на мгновение не отводя своих тяжёлых, прожигающих зрачков от расслабленной фигурки, я следил за сном Антона. За каждым размеренным движением грудной клетки, проглядывающей из-под хлопчатобумажной ткани. За каждым трепетным подрагиванием светлых бровей, век и пушистых ресниц. За каждым сонным причмокиванием пухлых, призывно раскрывающихся губ. Мальчишка выглядел, как самое настоящее великолепие, от которого невозможно оторваться, заставить себя встать и выйти вон. Оставалось лишь сидеть, словно недвижимая статуя, уперев локти в подлокотники, сжимать их пальцами, дышать и смотреть: впитывать, вкушать, пожирать глазами каждую волнующую подробность. Я едва сдержал рваный, судорожный выдох, когда подметил мелкие, выпуклые горошинки сосков, просвечивающие сквозь тоненькую-тоненькую серую ткань… И в этот самый момент Шастун вдруг распахнул глаза и повернул голову в мою сторону. Через секунду он уже сидел. Забился в угол кровати, уставившись на меня сквозь царивший в комнате сумрак своими выпуклыми омутами, до краёв наполненными испугом. Я нервно сглотнул. Мне стало не по себе от того, какой эффект я произвожу и какие чувства вызываю поступками, которые для меня кажутся абсолютно безобидными, невинными и обыкновенными. Лишь смотрю. Между прочим, с расстояния порядка двух или трёх метров… Я не позволил себе ничего лишнего, не коснулся даже пальцем. Я не позволил себе воплотить и десятой части того, чего на самом деле жажду. — Какого… Какого хера вы здесь делаете? — негромко, слегка похрипывающим ото сна голосом выдал Антон. У меня плохо получилось сдержать усмешку, губы сами собой скривились, правый уголок пополз вверх, сопротивляясь воле владельца, а глаза совсем не по-доброму блеснули из темноты. Кажется, от этого опасного, стального блеска мой мальчик только пуще разволновался и встревожился, вжимаясь напрягшейся спиной в металлическое изголовье. — Что вы тут забыли?! — Тише, Антош, тише… Не шуми, хороший мой… — ухмыльнувшись, я откинулся на спинку кресла, отчего мой затылок ткнулся в навешанную позади скомканную одежду. — Ничего такого. Я пришёл, чтобы занести твой деньрожденческий подарок… И ничего более. Он сейчас на столе. Желаешь взглянуть? Лицо Шастуна каждым мускулом, каждой крошечной деталькой в мимике выражало крайнюю степень недоверия: вот он свёл к переносице светлые брови так, что между ними залегла едва заметная, тоненькая складочка; вот сморщил лоб, поджал нижнюю губу… Послышался тихий щелчок выключателя ночника, висящего прямо над кроватью, а через мгновение комнату озарил тусклый, тёплый свет, тут же выведший мою полуобнаженную фигуру из мрака угла. — Если хотели просто занести подарок, зачем тогда уселись на моем стуле? И… Почему вы без футболки?! С наигранным непониманием я опустил взгляд на свой торс, чуть подскочил, спохватываясь, и достаточно талантливо изобразил, словно только после Тошиных слов обнаружил свою наготу.— Ох, прости… Прости, малыш, что предстал перед тобой в таком неподобающем виде. С другой стороны… Чего ты там не видел, правда ведь?.. — ухмылка и сдавленный смешок снова пробились наружу, искажая мое лицо. Я поднялся с кресла, заставив его тихо скрипнуть. — Так что… Ты хочешь увидеть свои подарки? Ну же, неужели тебе совсем не любопытно?.. Я настаивал. Конечно, я настаивал. Больше всего на свете мне хотелось посмотреть, как переменится симпатичное личико, когда мой кузнечик разорвет подарочную упаковку и наконец увидит, что я для него приготовил. Но тот явно был настроен лишь вредничать и противиться мне, а потому, сильнее поджав губы, помотал головой. Мое тело, полностью выпрямившись и возвышаясь из темноты в свете ночника, напряглось и напружинилось, становясь готовым сорваться с места и напасть в любую секунду, подобно хищнику.— Не хочу… Спать хочу. Посмотрю утром, — своим зорким глазом я прекрасно видел, что мальчишка намеренно храбрился передо мной, демонстрируя безразличие, спокойствие и гонор. Глупый… Глупый, какой же глупый. Я же не собака. Меня привлекает и провоцирует не только страх. — Уходите… Пожалуйста… — Хорошо… — с деланным спокойствием ответил я, но продолжил стоять, недвижимый, словно статуя. Ни к чему Антону знать, что внутри у меня всё клокотало от этой непокорности и от того, как жалобно и сладко выскочило из его рта последнее слово. Я безошибочно распознал истинные эмоции в надломившемся голоске: нервозность и боязнь, отчаяние, желание от меня отделаться. Ха! Не так просто, мой маленький зверёныш. — Хочешь, чтобы я ушёл? Пусть будет по-твоему. Но… Позволь мне сделать кое-что прежде, чем я тебя покину.Я наконец нарушил свое оцепенение и резко двинулся к кровати. Шастун весь встрепенулся, засуетился, судорожно накрылся одеялом по самый подбородок, чуть ли не свернулся в калачик. Его беспокойство и паника привели меня в восторг, лишь сильнее заставили разгореться азарт и нетерпение. Моя ладонь улеглась на тонкую, гибкую шею под самой нижней челюстью, большой и указательный пальцы надавили на её уголки, принуждая задраться повыше. Любой человек со стороны подумал бы, что через мгновение я вопьюсь в его сладкие губы жадно и остервенело, начну терзать их до багровеющих покраснений, цеплять зубами… Так наверняка подумал и сам Тоша. Возможно, мои изначальные намерения действительно были таковы. Но в последний момент я резко изменил свои планы и на ходу перестроил траекторию «полёта»: мои губы впечатались в прохладный и слегка влажный от испарины лоб, оставляя сдержанный поцелуй сквозь прилепившиеся к нему русые «барашки». Замерев так на несколько томительных мгновений, я отстранился, отнял руки и стремительно покинул комнату, кожей ощущая растерянный, ошарашенный взгляд, устремлённый в мою обнажённую спину.

***

Следующие несколько часов я не мог сомкнуть глаз. Я всё ждал момента, когда наконец по-настоящему настанет это чёртово апрельское утро. Ну сколько можно спать?! Нетерпение плескалось внутри меня, бурлило и кипело, с каждым часом одолевая всё сильнее. Пару раз я даже подскакивал с тахты, порываясь вновь пойти в комнату к подростку, растолкать его и принудить развернуть свои блядские подарки. Я физически был больше не в силах выжидать момент, когда увижу его реакцию. Сколько ещё тебе нужно моих мучений?! Маленькое, капризное чудовище… Сидя на постели, потирая и разминая собственные ладони, я слушал, как собирается на работу Майя. Слушал и сопел, жмурил глаза, периодически закрывал их руками, тёр кулаком. Они ощущались высушенными, словно последние пару дней я провёл под палящим солнцем пустыни Сахара. Где-то совсем рядом с моим окном уже начали щебетать ранние пташки, на улице рассвело. А Антон всё продолжал и продолжал спать, наверняка сейчас видя девятый сон. Я снова стал фантазировать: быть может, сейчас он лежит, распластавшись животом на матрасе и вжавшись в хлопковую ткань наволочки своей нежной, розоватой щекой? А на этой ткани уже образовалось небольшое влажное пятнышко прозрачной слюны, выкатившейся из уголка расслабленно раскрытых губ?.. Мне стало душно думать об этом. Завалившись на тахту, я принял точно такое же положение и зарылся лицом в подушку. Очнулся я лишь тогда, когда за окном стоял уже ясный день. Тут же подскочил, вздрогнув всем телом, оказался босыми ногами на прохладном полу, и, даже не озаботившись тем, чтобы узнать, который сейчас час, выбежал в коридор. Там уже не осталось ничего, что могло бы свидетельствовать о присутствии Шастуна дома. Ни обуви, ни куртки, ни ключей на привычном месте — в ящике комода. Ни-че-го. Я всё проспал. Продрых, проворонил! Упустил возможность увидеть радость на лице своего ненаглядного мальчишки… Но какого же оказалось моё удивление, когда, зайдя в его комнату, я обнаружил на столе нетронутые коробки. Он не удосужился даже снять с них обертку! Ну неужели… Неужели ему не оказалось хотя бы капельку любопытно, что там внутри?! Неужели отношение его ко мне настолько окончательно и бесповоротно испорчено, что ничего действительно хорошего он от меня уже не ждёт?.. Интересно, а были ли у него предположения, что именно несносный, озабоченный Арсений Сергеевич решил преподнести в качестве подарка на его семнадцатилетие? Быть может, он подумал, что под обертками скрывается что-нибудь непристойное, вроде… Секс-игрушек? Или пары наручников с мехом. Или кружевных трусиков, или… Тьфу! В груди засвербило от досады. Я отправился на кухню и принялся варить себе кофе. Не как обычно, с чувством, толком и расстановкой, когда этот процесс больше напоминал некий ритуал или даже медитацию. Нет. Сейчас я буквально швырнул пару ложек темно-бурого порошка внутрь старенькой турки, стукнул ею о конфорку и, залив внутрь воды, принялся сверлить её немигающим, потемневшим взглядом, от которого, казалось, процесс закипания мог произойти и без участия газовой плиты. Я шумно, неровно сопел, наблюдая за тем, как язычки синего пламени упрямо облизывают металлическое дно. Нечто похожее сейчас происходило и внутри меня. Я почти физически ощущал, как медленно обугливается и покрывается нагаром моё бесчувственное, стальное сердце, как оно раскаляется, а кровь, скованная железными стенками, словно воды реки льдом, бурлит и рвётся наружу. Это чувство отчаяния, эта беспросветная безысходность моего положения настолько овладели мной, что я пропустил момент, когда плотная, посветлевшая кофейная пенка стала подниматься всё выше и выше, к бортикам, пока наконец не выплеснулась через край и не залила поверхность чистенькой плиты, вымытой Майей накануне вечером. Я выругался, вцепляясь в обломанную деревянную ручку, снял турку с огня и отставил в сторону, затем — схватился за решётку и тут же выронил её на пол, обжигаясь об горячую, накалившуюся поверхность. «Нет… Всё-таки, этот день не задался с самого утра» — подумал я, потупленным взглядом уставившись на волдыри, зреющие на подушечках моих пальцев. Всё оказалось совсем не так, как я себе напредставлял. И в ту секунду я ещё не мог даже догадываться, насколько сильно все окажется не так.

***

Антон не вернулся домой ни к вечеру, ни к полуночи. Я звонил ему раз пятьдесят. Первые десять звонков были сброшены, а потом… Потом из трубки перестали доноситься даже гудки, сменившись на леденящий душу женский голос, из раза в раз повторяющий одну и ту же фразу: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Памятуя о прошлом разе, когда я чуть было не потерял своего кузнечика, я нервничал особенно сильно. Вдруг ему где-то сейчас очень-очень холодно? Может, он напился настолько сильно, что отрубился где-нибудь по дороге домой? И сейчас лежит, пачкая свою новенькую весеннюю курточку в сырой апрельской грязи… А ведь это ещё полбеды. Вдруг его, такого уязвимого и беззащитного, найдет какой-нибудь очень плохой человек? И хорошо, если этот негодяй только обчистит ему карманы. А если ещё что… Похуже? Тронет, испачкает, обесчестит. Воспользуется моим сокровищем.Было около часа ночи, когда я вышел из комнаты в кухню, чтобы сварить очередную, уже, наверное, десятую чашку кофе за этот мучительно затянувшийся день. Я долго стоял у окна, вглядываясь в беспросветную ночную мглу за стеклом и вгрызаясь зубами в заусенец на большом пальце правой руки. А потом меня вдруг будто прошибло током, и сердце бешено заколотилось от испуга, когда я почувствовал слабое, совсем нежданное прикосновение к своей напряжённой, ссутуленной спине.— Арсений… — оказалось, это Майя. Она подкралась ко мне, словно кошка на мягких лапах, так бесшумно, что я даже ухом не повёл. Её небольшая, теплая ладонь поглаживала местечко между моими лопатками, осторожно и медленно, едва касаясь, как холку дикого, неприручённого зверя. — Иди спать. От того, что ты будешь здесь торчать и попусту изводить себя, толку не будет… — Ты… — обернувшись через плечо, я изумлённо уставился на неё. У меня в голове не укладывалось, как в подобной ситуации она может сохранять хладнокровие! Это ведь её сын! Её малыш, её глупенький мальчик, который, пусть и вымахал ростом под два метра, всё ещё остаётся ребёнком… По своей несмышлёности и неопытности он легко может, как минимум, вляпаться в какую-нибудь неприятную историю, а как максимум — оказаться в опасности! — Как ты можешь так спокойно говорить, Майя?! Антон, твой сын… Он не приходит домой ночевать, а ты… Тебе что, вообще всё равно?! — С чего ты это взял? Нет, не всё равно. Но, во-первых, я понимаю, что последнее, чего ему хочется сейчас — отмечать своё семнадцатилетие дома. Ему сейчас хочется гулять, тусоваться… Проводить время с друзьями. А во-вторых… Я же знаю, где он. — Ч… Чего? Знаешь? И ты молчишь?! — Хм… Да я как-то думала, что он и тебе сообщит. Он мне написал. Сказал, что у них с ребятами запланирована ночёвка у Ильи Макарова. И что на ночь мы его можем не ждать, но он обязательно вернётся домой завтра и отпразднует с нами. Я ещё с минуту сверлил мать Шастуна взглядом, а мои ноздри стали невольно раздуваться, так, словно ещё чуть-чуть, и я начну выпускать пар, как кипящий чайник. Но я не злился на неё. Отнюдь. Просто перебирал в голове всех знакомых мне приятелей Антона, пытаясь вспомнить, кого из них зовут Илья. Пока в памяти не всплыл образ светловолосого, в свои юные годы уже бородатого бугая, Макара, как они его называли. Того самого, что ростом с Тошку, а в плечах — раза в два шире. Как-то сами собой заскрежетали зубы. Некстати вспомнился момент, когда вся их гоп-компания возлегала на моей тахте. И этот шкафообразный, грузный молодой парень к моему ненаглядному Антону придвинулся ближе всех. И тот укладывал свою кудрявую голову на крепкое, обтянутое тесноватой тканью белой футболки, плечо, расслаблялся в этой близости так, словно бы она для них — дело совсем привычное и абсолютно естественное. А что, если… Что если мой мальчик уже далеко не так невинен, как я осмеливался предполагать? И совсем не из-за меня и моих домогательств, а из-за совсем другого… Опыта. Вдруг прямо сейчас нет никакой тусовки по случаю дня рождения дома у этого Ильи? Лишь пустая комната, едва достигший возраста согласия Шастун и узкая кровать-полуторка, на которой два неопытных юноши занимаются неуклюжим и неловким подростковым сексом? Я физически почувствовал, как мои глазные яблоки наливаются кровью. Залпом выпил горячий, горький кофе из чашки, обжигая язык и нёбо, а затем поспешил ретироваться к себе в комнату. Мне не хотелось, чтобы Майя видела, как я сгораю. Как превращаюсь в огромный сосуд, сверху донизу заполненный надсадной ревностью. Считай она мои эмоции с помощью своей, присущей лишь женщинам, безошибочной проницательности — как известно, материнское сердце обмануть невозможно! — тут же разгадала бы истинные причины того, почему я так сильно нервничаю, когда Антон надолго пропадает из моей зоны видимости.

***

У меня получилось задремать лишь к моменту, когда за окном начало светать. Но совсем ненадолго. Сквозь ускользающий, словно шёлк промеж пальцев, некрепкий сон, я вдруг различил едва слышный, пружинистый скрип тахты, а затем ощутил, как нечто худощавое и долговязое забирается ко мне под одеяло, прижимается к нагретому боку и устраивает голову на обнаженной, пока ещё безмятежной груди, которая, конечно, тотчас перестала быть таковой. Я узнал его по запаху. Табак, дешёвая водка и Кока-Кола, подростковые гормоны, чуть кисловатый пот, и… Кое-что ещё. Сладкое и слегка пряное, то, от чего меня крыло хлеще, чем от любых благовоний, ладана или сандала. То, от чего я хмелел покруче, чем от пива, а рот мой начинал выделять слюну интенсивнее, чем от аромата свежей, только что вынутой из духовки яблочной шарлотки. Мой нос невольно потянулся к источнику запахов, и я, склонив голову на бок, ткнулся его кончиком в макушку, которая, на мое удивление, оказалась какой-то колючей. Еле-еле разлепив глаза я смог рассмотреть перед собой белесый ёжик вместо ожидаемых на его месте, уже привычных русых кудряшек. И тем не менее… Это был он. — Антош… — едва слышно просипел я, в ответ получая лишь размеренный, но глубокий и тяжёлый вздох, а затем ощутил, как по моему поджимающемуся животу прошлись тёплые подушечки тонких пальцев. — Тош, ну где же ты был?.. — Мм… — неразборчиво промычал он. И лишь сильнее зарылся лицом куда-то в левую грудную мышцу, ту самую, за которой барахливо сокращался мой изношенный, неровно постукивающий мотор. Вздёрнутый, острый кончик носа проехался совсем рядом с чувствительным соском, так что на коже вокруг ореола выступили гусиные пупырышки, а сам он слегка поджался, словно в попытке защититься от такого бесцеремонного вторжения. — У Макара… Тусовались. Пили, играли… В плейстейшен. И, в общем, много ещё всякого… Это «всякое» засвербило где-то в центре грудной клетки и заставило меня выдохнуть весь воздух из лёгких до последнего кубического миллилитра. Пальцы сами собой отыскали худенькую, твёрдую холку Антона, скользнули выше, к обритому почти под ноль щуплому затылку и рассеянно почесали его. Словно в изумлении от того, что им вдруг некуда стало нырять, негде стало путаться. — Что это у тебя на голове? — М?.. А, вы про это… Да так. Просто захотелось сменить имидж. К тому же, скоро тепло… Стало бы жарко ходить с этой кучерявой копной. — А мне нравилась эта копна. Такие мягкие, шелковистые барашки. И темечко пахло пшеницей. А теперь… Краской для волос. — Да это… Это ерунда. Это скоро пройдет… Мальчишка прижался ко мне ещё ближе и закинул на меня ногу. Я нервно сглотнул, чуть крепче сжимая пальцы на его отныне бритом, ершистом затылке. Вздохнув, я повернул голову и столкнулся лоб-в-лоб с Шастуном, что смотрел на меня из-под приподнятых бровей. Однако, не со злостью, не с неприязнью, не с брезгливостью… С какой-то немой мольбой. И эта мольба совсем не могла оставить меня равнодушным: мои пальцы скользнули выше, к макушке, мягко почесывая её подушечками и слегка массируя чувствительную кожу. Антон в ответ на эти незамысловатые действия лишь долго молчал и сопел носом, смотря на меня в упор. И я молчал тоже, пока в какой-то момент не заметил, что белки его глаз вдруг увлажнились и стали поблескивать сильнее прежнего. — Антош, ты что… Плачешь? Золото моё, ну ты чего… Что случилось у тебя, мой маленький? — Я… Ничё… Блять, — он попытался увильнуть от ответа, но нежные словечки, сказанные ласковым, бархатистым тоном, похоже, добили его окончательно. Словно в замедленной съемке я смог понаблюдать за тем, как симпатичное личико всё сильнее и сильнее куксилось, пока наконец совсем не зажмурилось и не исказилось гримасой плача. — Я… Я просто… Я не так себе всё представлял! — Представлял что, Тош?.. — с недоумением в голосе переспрашиваю я, беря его лицо в свои ладони, прижимая их внутренние стороны к тёплым, шустро запунцовевшимся щекам. До чего же мягкие и нежные! Такие только влажно, настойчиво расцеловывать, посасывать и прикусывать, вызывая рассеянные, жалобные всхныки. Растерянность моя была совсем не деланной. Я правда не понимал, к чему клонит мой мальчик и что конкретно имеет в виду. Быть может, ему не пришёлся по вкусу мой подарочек? Неужто остались не у дел оба… И айфон, и подходящие к нему беспроводные наушники? Как же это могло не понравиться подростку вроде него?.. — Свой… Свой день рождения! Я думал, что будет круче. Что нам с ребятами будет весело, а было… Тухло! Все то в телефонах сидели, то за компом играли. Как будто и не праздник вовсе, а так… Обычные посиделки после уроков. А ещё… Макар… — Что?.. Что Макар? — Мы с ним остались одни, когда ребята разошлись. Я не хотел домой идти, я хотел… Хоть какие-то впечатления получить в свой день! Допоздна мы играли за компом. Потом пришло время ложиться спать, у меня уже слипались глаза. И Макар… В общем, когда мы легли в постель, он повернулся ко мне, и… Поцеловал меня. Мы целовались с ним по-взрослому, в засос… Долго! И я всё ждал, когда он… Сделает что-нибудь ещё. А он просто прекратил, и… И сказал, чтоб я… Чтоб я собирался и шёл спать к себе домой! Я перестал что-либо слышать на слове «поцеловал». В ушах что-то запищало, словно на голову мне надели жестяное ведро, а затем крепко приложили по его стенке молотком. В груди ухнуло вниз, куда-то к поджавшемуся желудку. Шастун ещё продолжал говорить, его трепещущие губы кое-как шевелились, веки всё сильнее подрагивали, а глаза наполнялись крупными, прозрачными слезами. Я же… Я просто смотрел в упор на его рот, искривляющийся в еле-еле сдерживаемом плаче. И представлял, как в него впиваются чужие пухловатые губы, обрамлённые неухоженной, рыжеватой щетиной. Мои пальцы сами собою сжались на покрывшихся неравномерным румянцем щеках. Большой — на одной, указательный и средний — на другой. Я стиснул их так, что порозовевшие губы надулись и выпятились вперёд, продолжая слегка подергиваться от нервного напряжения, и от этого жеста Антон весь застыл, словно в ожидании чего-то. Словно в ожидании конца. — Не смей… Не смей больше… — хрипловато пробасил я, прерывисто сопя через ноздри и смыкая пальцы только крепче. Мои зрачки, наверняка ставшие в полумраке комнаты темнее двух истлевших угольков, поднялись выше, и теперь сверлили испуганные и поблёскивающие зелёные глазки. Длинные ресницы мальчишки сейчас стали ещё заметнее — от влаги они слиплись и превратились в крошечные, подкрученные пучки, делающие его в моём восприятии ещё очаровательнее, ещё милее. — Не смей позволять кому-то… Прикасаться к тебе! — А не то… — мой кузнечик сглотнул. Он может сколько угодно делать вид, что его совсем не испугала моя близость, и что он сам выбирает оказываться рядом со мной раз за разом. Но его страх я ощущаю нутром, чую носом. Я чувствую, как он пахнет: солоновато-кисловатым, юношеским потом, горчащей слюной и всплесками адреналина. Окислившейся мякотью яблока в надрезе тонкой, зелёной кожуры. — А не то… Что? Будете бить меня по заднице, как в прошлый раз? Шастун, кажется, понятия не имеет, что этими словами выдирает чеку, зажав металлическое кольцо между ровненькими рядами верхних и нижних передних зубов. Ещё мгновение, я, замерев, смотрю прямо в его глаза: они широко распахнуты и испуганно округлены, даже несмотря на то, что их обладатель позволяет себе огрызаться и поддевать меня за живое. Проходит не более секунды… И я срываюсь. Хрипнув, резко бросаюсь вперёд, практически вгрызаясь в припухшие губы, давлю пальцами чуть повыше нижних уголков скул, на желваки, так, чтобы принудить Антона открыть рот и позволить моему языку протолкнуться внутрь. Поначалу он сопротивляется, мычит. Вертится подо мной, как ужик на раскалённой сковороде, брошенный в кипящее масло, упирается ладошками в грудь, пытается стучать по ней кулачками. Но в момент, когда я начинаю ласкать языком всё, что внутри, — рельефное небо; сточенные в линию, травоядные клычки; внутренние поверхности щек, которые на ощупь оказываются такими гладкими, что от одного касания к ним мне хочется застонать; то напрягающийся, то расслабляющийся, нервно подрагивающий язычок, — мой мальчик понемногу притихает и обмякает в моих руках, позволяет покрепче обхватить себя и свои щуплые бока. Более того — сам тянется к моей шее и обвивает её, скрещивая на затылке свои длинные, худенькие предплечья. И сам же… Жмется ко мне ближе. Теснится весь, грудью и бедрами, напряжённым животом. Внутри у меня от этого, словно блестящая ртуть в столбике термометра, поднимается самое настоящее ликование. Я углубляюсь сильнее, и, не выдержав, слегка подталкиваю Тошу, чтобы он улёгся на спину, а я сам смог навалиться на него сверху. Ощущая вибрацию и глухое мычание рот в рот, я с сожалением отрываюсь от его губ и небрежно мажу поцелуями практически по всей нижней половине лица: по уголкам рта, носогубным складкам, щекам, подбородку и нижней челюсти, пока наконец не спускаюсь ещё ниже, к тонкокожей, выгибающейся под моими касаниями шейке. Над моей головой раздается жалобный, рассеянный стон, больше подходящий на хныканье. Не прерывая своих ласк, я накрываю рот Шастуна ладонью, так, чтобы заглушить лишние звуки. Теперь я могу позволить себе больше: нападаю на шею остервенелее, прихватываю кожу губами и совсем слегка — зубами, посасываю её и осторожно оттягиваю. Как же тяжело сдерживаться, как трудно делать вполсилы, когда вместо даже чересчур бережного отношения всё моё нутро сейчас жаждет разорвать этого бесстыдного мальчишку на тысячу мелких кусочков. «Целовался он! Ждал, что сделают… Что-нибудь ещё!» — это осознание продолжает раздаваться набатом в моей черепной коробке, заставляет трещать что-то под рёбрами, а промежность — неуёмно гудеть. Но нельзя, нельзя, нельзя!.. Я не могу вытворять всё, что только взбредёт мне в голову. Не могу превратить его шею в сплошной, зияющий кровоподтёк. Не могу искусать всего с головы до ног, так, чтобы любому, кто посмотрит, стало бы ясно с первого взгляда — этот подросток уже находится в чьём-то безраздельном пользовании, под чьей-то неограниченной, абсолютной властью. Антон начинает мычать и поскуливать так, что слышно это даже сквозь мою плотно прижатую ладонь. И лишь этот звук помогает мне осознать, что я терзаю одно и то же местечко на его коже слишком долго… Оторвавшись, даже в полумраке я замечаю крупный, потемневший след, но решаю не акцентировать на этом внимание. Чтобы мой кузнечик не разнервничался и не забоялся, чтобы не дал заднюю… Остался таким же податливым и готовеньким ко всему, таким же безропотным и смиренным. — Тише… Тише, маленький, — я тычусь губами в его пунцовое, ставшее уже почти горячим, ушко. И шепчу тихо, хрипловато, собрав всю нежность, что была внутри, подключив весь свой дар убеждения. — Хороший мой мальчик… Надо тихо… Закрой ротик и постарайся не издавать ни звука. Ты ведь не хочешь, чтобы твоя мамочка нас услышала?.. Не хочешь, правда? Тогда мне придется прекратить… Мы же этого совсем не хотим, да? Тоша мыкает уже тише и согласно кивает. Пальчики его бездумно блуждают по моему затылку, то щупая линию роста волос, то почесывая чувствительную кожу головы. Я же принимаюсь ласкать теперь уже его ушную раковину влажными поцелуями, очерчивающими движениями кончика языка и своим жарким, чуть сбитым дыханием. Невольно ёрзаю — у самого в животе уже всё сводит, бёдра невольно принимаются покачиваться, словно ища, куда бы пристроить пах, обо что бы потереться так, чтобы получить хотя бы минимальную стимуляцию, а вместе с ней и краткосрочное облегчение. Подвздошной косточкой я чувствую, что тоже самое происходит и с моим кузнечиком. Там, между его ног, под тканью сереньких спортивных штанишек ощущается вполне однозначная выпуклость, к которой я жмусь бедром поплотнее, легонько надавливаю, и от этого незамысловатого действия Шастун вздрагивает и всхлипывает, сильнее смыкая мальчики на моём затылке и вдавливая в него лунки коротких ногтей. Прикусив его мочку, я ныряю ладонью под тонкую, светлую футболку, мажу пальцами по впалому, подтянутому животу и дохожу до солнечного сплетения. Я делаю небольшую остановку в этом стратегически важном месте. Дальше — грудь. Нежная, гладкая кожа, чувствительные, заострившиеся соски. Перед тем, как продолжать своё наступление, необходимо оценить ситуацию… Не оказывает ли объект моего посягательства какого-либо сопротивления. Бурные реакции, порождающие шум и гам, мне точно ни к чему… Но Антон не пытается воспрепятствовать моим действиям. Изогнувшись и выпятив вздымающуюся грудную клетку, он словно только этого и ждёт… Ждёт, когда я подарю ему ещё одну горсть новых впечатлений, заставлю его почувствовать что-то неизведанное ранее. Мой милый мальчик… Я смотрю в его глаза, в темноте похожие на две блестящие пуговки, и вижу в них жажду. Жажду ласки и наслаждений. Ну кто я такой, чтобы отказать имениннику в его день рождения?.. Моя рука хватается за подол футболки и тянет его вверх. Получается задрать её до самой шеи, так, чтобы получить доступ ко всем интересующим меня точкам, ко всем зонам, с помощью которых я смогу довести Антона до исступления. Пальцами правой я нахожу один из вздёрнутых сосков, обвожу его по кругу, чувствуя, как хрупкое, выгнувшееся тельце подо мной меленько подрагивает. Ко второму же я припадаю ртом, спустившись ниже головой и всем телом… И окончательно теряю контроль, ощущая между губами этот уязвимый, до одури нежный, горячий участок плоти, который то ли моё извращённое подсознание, то ли какие-то животные инстинкты подбивают чуть ли не откусить. Конечно, так я поступить не могу и не буду. По крайней мере… Точно не сейчас. Сейчас нужно не так. Сейчас необходимо действовать неторопливо, плавно и размеренно, чтобы не причинить даже толику боли этому сверхчувствительному, юному существу. Чтобы дать распробовать все эти сладостные ощущения, позволить понять, насколько хорошо я могу ему сделать… Особенно, если он будет паинькой. Пальцы слегка пощипывают набухшую, затвердевшую горошину, язык — играет со второй, неторопливо лижет, теребит её, двигаясь из стороны в сторону, изредка прерываясь, чтобы очертить по кругу чёткий ореол. А в голове красной строкой проносится одно: «Не могу поверить… Я делаю это!» Ещё труднее верится в то, что мальчишка позволяет мне. Не сопротивляется, не пытается меня отпихнуть, не умоляет остановиться. Напротив — с трудом сдерживает стоны, извивается подо мной и тихо-тихо попискивает. А в один момент с его губ на выдохе и вовсе срывается короткое, почти неслышное, едва ли членораздельное… «Арс». Различив эти три звука, произнесённые сипловатым шепотком, я на несколько мгновений цепенею и сглатываю сгустившуюся слюну, а сердце моё — пропускает удар. Чёрт… Если он ещё хоть раз провернёт подобное и назовет меня таким образом, я не уверен, что смогу удержаться от того, чтобы позорно спустить прямо себе в трусы. Член упирается и трётся об их гульфик, раскалённую головку холодит из-за крупного пятна предэякулята, насквозь промочившего тонкую хлопковую ткань. Но я продолжаю упорно игнорировать собственную эрекцию. Ради Антона. Понимаю, что подсовывать ему свой половой орган и заставлять его что-то с ним делать сейчас — явно не лучшая затея. Не для первого раза. А отвлекаться и сосредотачиваться на утолении собственной нужды в данный момент — просто свинство. Сначала я должен позаботиться о своем мальчике. Должен подарить ему кое-что поценнее и покруче, чем айфон и беспроводные наушники, что наверняка так и остались лежать на столе в нераскрытой подарочной упаковке. Всё остальное — потом. Я спускаюсь ниже и ниже. Уже на уровень живота. Тот ходит ходуном под моими губами и языком, ведь Тоша явно сейчас ощущает не только наслаждение, но ещё и щекотку вперемешку с ним. Каждый сантиметр тоненькой, бледной кожи я буквально смакую — зализываю, посасываю, причмокиваю, покусываю. А особенно облюбовываю аппетитную впадинку пупка. Поначалу кружу вокруг неё, чувствую, как этот утопленный узелок поджимается, уязвимо подрагивает от моих касаний. А затем… Затем я вдруг толкаюсь языком внутрь, добираясь до плотного, крошечного, слегка выступающего комочка кожи внутри. Тут Шастун, дёрнувшись и чуть громче всхныкнув, запускает пальчики в мою жёсткую, тёмную шевелюру, и, кажется, совсем не может определиться с тем, что хочет сделать: оттолкнуть меня, или, напротив, притеснить поближе, чтобы я продолжил ласкать этот гиперчувствительный участок ещё интенсивнее. — Тшш… — шиплю я, но от сжимающего и чуть тянущего мои волосы кулачка даже не морщусь. Вывожу язык наружу, проходясь по зоне пупка широким лизком, затем — снова заныриваю внутрь и слегка качаю головой, имитируя… Фрикции. И всё, о чём получается думать сейчас, так это о том, как мой язык мог бы похожим образом проникать совсем в другое отверстие. — Ну я ведь просил… Не шуми, маленький. Если будешь плохо себя вести — останешься без сладкого… Антон снова весь притихает, кажется, даже дышать старается ровненько, едва слышно. Воспользовавшись этим моментом, я сползаю ещё, уже к самому лобку, вновь поражающему меня своей гладкостью. Ну кто бы мог подумать, что этот подросток уже умеет так хорошо управляться с бритвенным станком… Огладив щупленькие бока и едва ощутимо пересчитав рёбра пальцами, я спускаю их к поясу тренировочных штанов. А его, в свою очередь, тяну вниз, до середины бедра. Когда же хватаюсь за широкую резинку на бледно-розовых, поросячьего цвета боксерах, мальчик вдруг как-то весь напрягается и пытается сдвинуть свои тощие коленки, между которыми я доселе успел так удобно устроиться. — Чш… Чш-чш-чш… Ну что ты, малыш?.. — я меняю позицию: присаживаюсь на коленях у длинных, сомкнутых ножек. И ладони устраиваю на узких бёдрах, успокаивающе поглаживая их по внешним бокам. Вместе с этим жестом все сильнее стаскиваю явно мешающие сейчас треники, сначала дотягивая их до коленных чашечек, а затем и спуская их вниз, по голеням. При всём при этом я совсем не пытаюсь насильно развести ноги Шастуна в стороны — дожидаюсь, когда он решится сделать это по своей воле. — Ну же… Хороший мой. Раздвинь ножки. Ты же так хотел, чтобы с тобой сделали… «Что-нибудь ещё», м?.. Его глаза, устремлённые на меня из темноты, испуганно блестят. И по его красноречивому личику я могу считать всю внутреннюю борьбу, что сейчас происходит в его юной, практически неискушенной соблазнами душе. Моему Тошке, безусловно, всё ещё страшно… Но этот страх давится жгучим интересом и любопытством, тягой к новому, собравшимся внутри желанием. Он кусает губы, продолжая держать колени сжатыми, слегка трёт их друг о друга, терзаясь сомнениями. Но в конце концов медленно разводит их в стороны, вновь открывая для меня вид на свой пах. Его член топорщится под розовой тканью, натягивая её и слегка пачкая предсеменем. Поначалу мне хочется броситься к нему немедленно, чтобы начать действовать прямо сквозь бельё — пройтись языком по всей длине, присосаться к головке, промочив слюной единственную преграду, что осталась между ней и моим жадным ртом. Но в итоге я решаю не церемониться и сразу действовать напрямую. Так, чтобы от первого же прикосновения Антона всего подбросило на тахте, а перед глазами от удовольствия заплясали яркие вспышки. — Хороший мальчик, — шепчу я и еле дышу, вновь берясь за резинку боксеров одними лишь пальцами, а затем оттягивая вниз. Я завожу её прямо под порозовевшие от возбуждения, припухшие яички, и на несколько мгновений замираю, любуясь развернувшимся передо мной зрелищем. Там у мальчишки все ещё слаще, чем я мог навоображать даже в самых смелых и небывалых фантазиях. Длинный, но аккуратный, тоненький и до жути твёрдый, во всех смыслах трогательный, почти идеально ровный, за исключением небольшого изгиба вверх, который, впрочем, лишь довершает картину и делает её только привлекательнее, ничуть не портя. Господи, да этот член такой красивый, что поймать себя на его безотрывном разглядывании с приоткрытым ртом у меня получилось только после того, как он легонько задёргался от нетерпения, а сам Тоша заметно поерзал копчиком по светлой простыни. Лишь после этого у меня получилось очнуться и вспомнить о том, зачем я вообще обнажил его половые органы и что именно хотел с ними сделать. Выдохнув и сглотнув излишки слюны, я, словно в замедленной съемке, склоняюсь все ниже и ниже. А у самой головки шепчу: — С днём рождения, Антош… И медленно вбираю в рот его ствол, заставив и без того напряжённые бёдра содрогнуться от резкого прилива удовольствия. Что я делал дальше, помню плохо. Куда лучше запомнилось другое: вкус Антона у меня на языке, пропитавший всю слюну, которая стала вырабатываться в каких-то совершенно неестественных количествах; тонкие пальчики в моих волосах, которые то сжимались, стискивая их и пытаясь оттянуть, то судорожно почесывали макушку короткими ноготками; ежеминутные подёргивания и смена положения долговязых ног, которые, видимо, от пока совсем непривычных и чересчур ярких ощущений никак не могли найти себе места. То сгибались в коленях, широко раскинувшись в стороны, то вытягивались вперед по обе стороны от меня. В конце концов я не выдержал этого мельтешения, которое только отвлекало от самого главного и, ухватившись за обе голени, закинул их к себе на плечи, параллельно с этим опуская голову ниже и заглатывая совсем отвердевший член глубже. Тот, кажется, уже даже слегка запульсировал и задёргался от этого проникновения, а горячая, гладкая головка упёрлась мне прямо в глотку. — Ар… А-арс… Арсений!.. — мой кузнечик не выдержал. Из его груди вырвалось что-то среднее между стоном и хныком, он вновь произнёс мое имя срывающимся голоском, и… В следующее мгновение я почувствовал, как горячие, густые капли с напором выстрелили мне в горло. Шастун, кажется, оказался совсем не доволен этим фактом. Упёрся ладошкой мне в лоб, предпринимая тщетные попытки отстранить, отодвинуть меня. Но я перехватил его запястья, крепко сжал и насадился ртом на пульсирующий орган лишь сильнее, старательно сглатывая. Я хотел поглотить все его семя до последней капли. Хотел выпить, выжать, выдоить из этого мальчишки все соки, присвоить его себе. Так, чтобы больше никому другому не досталось ни крупицы этой сладости. Я отстранился только тогда, когда член у меня во рту начал заметно смягчаться. В последний раз сглотнул остатки жидковатой спермы вперемешку с собственной слюной, вытер уголок рта тыльной стороной ладони и спустил со своих плечей обмякшие, ослабевшие ножки, укладывая их по обе стороны от себя. Тошка лежал передо мной с раскрытым ртом и округлившимися глазами, смотря в потолок. Его щупленькая грудь всё ещё вздымалась из-за не до конца выровнявшегося дыхания. Не сводя с него глаз, я вновь склонился, на сей раз просто припадая губами к плоскому животу и несколько раз неторопливо целуя его. Будь это кто угодно, кроме Антона, такую реакцию на все мои старания я, возможно, счёл бы оскорбительной. Но не в этом случае. Сейчас я понимал, что мой мальчик только что пережил первый в своей жизни минет, и ему нужно чуть больше времени для того, чтобы осознать произошедшее, разобраться в незнакомых ощущениях и в целом прийти в себя. Лишь через пару минут Антон отмер и посмотрел на меня. Пробежался рассеянным взглядом от лица до паха, спотыкаясь о мой стояк, который нельзя было не заметить под тканью трусов. Только теперь выражение зелёных глаз стало более-менее осмысленным, но пока не прояснилось до конца: зрачки всё ещё слегка расширенные, радужки — затуманенные, словно запелененные дымкой, белки — остекленевше поблескивающие. — Арсений, — пискляво выдал он. Но то ли не решился продолжить, то ли под действием новых впечатлений его мозг отказался производить какой-либо мыслительный процесс и придумывать, что конкретно следует сказать в такой ситуации. Хотя, справедливости ради… Ну а что тут ещё скажешь? — Что, мой хороший?.. — мягко переспросил я. Снова пристроил ладони на его ляжки, огладил их по бокам. А затем, подцепив нижнее белье, медленно потянул его вверх, чтобы накрыть тканью обмякший пах и осторожно пригладить гульфик, как бы ставя точку в нашем сегодняшнем взаимодействии. — Вы… Ты… У тебя ведь… Он говорил о моем возбуждении. Удивительно, что он подумал о нём, даже несмотря на то, что сейчас, наверное, измотан собственным оргазмом. Я в ответ лишь покачал головой, умиленно улыбаясь, и, погладив уже успевшую побледнеть щёку, укрыл его одеялом. — Я сам разберусь. Спи.