А ты Набокова читал?

Я сам не помню, в какой момент заснул. Дождавшись, пока дыхание Антона станет размеренным и глубоким, я отправился в туалет. Там — «успокоил» себя, а после, тщательно вымыв руки, вернулся в постель. И лёг, пристраиваясь позади свернувшегося на ней тёплого калачика, обнимая его руками и утыкаясь носом в белобрысую, ершистую макушку — единственное, что выглядывало наружу из кокона одеяла. В тот момент мне было уже наплевать, что подумает Майя, если заглянет в комнату рано утром. Плевать, что мальчишка под одеялом — без штанов, а на мне и вовсе нет ничего, кроме трусов. Перспектива быть застуканными, пойманными с поличным казалась не такой уж пугающей, как то, что мне пришлось бы отказаться ощущать бок Тошки, то чуть вздымающийся, то вновь опускающийся в такт дыханию. Отказаться вдыхать запах его волос… Я соврал, сказав, что теперь они пахнут лишь краской. Хотя, конечно, ею тоже. Но больше — им самим. Пшенично, кисло-яблочно, солёно-карамельно. Проснулся же я от того, что меня совершенно бессовестно тормошили за плечо. Сначала я поморщился, нахмурился, уже было собрался заворчать и начать ругаться, но когда смог разлепить веки… Увидел перед собой Шастуна, держащего в руках коробки со вчерашними подарками, — уже без обертки, — и смотрящего на меня ошарашенными, чуть ли не выпученными глазами. — Арсений, что это такое?!.. Зачем… Зачем ты… Не нужно было… Губы расплылись в улыбке. Кажется, самой сладостной и удовлетворённой, которая вообще когда-либо появлялась на моём лице. Протянув руку, я провёл пальцами по высветленному, жестковатому ёжику, от лба до затылка, взъерошивая его. И оставил ладонь на задней части шеи. Желая надавить, притянуть к себе, но, тем не менее… Не делая этого. — Не нужно? Это ещё почему? Не понравился подарок, м? Если хочешь, можем вернуть его в магазин. У меня остались чеки. А на деньги с возврата подберём что-нибудь, что придётся тебе по душе… — Да нет… Нет же! Понравился, просто… Это очень дорого. Откуда… Откуда у тебя вообще такие деньги? — Откуда у меня деньги? — переспросил я, усмехнувшись. И, приподнявшись с подушки, опёрся на локоть так, чтобы приблизиться лицом к чужому: изумлённому, трогательному, неровно покрасневшему. — Неужели ты думал, кузнечик, что я пишу курсовые и дипломы «за бесплатно»? Я востребованный специалист и хорошо зарабатываю на этом. К тому же, у меня получается отлично экономить, учитывая, что в этой квартире меня кормят и сдают комнату по очень и очень выгодной цене. Так что… Скажи спасибо своей мамочке. — Мама… Чёрт. А что я… Что я ей скажу? Она ведь спросит, откуда я это взял… — А ты так и скажи. Правду. Что дядя Арс подарил, — мои губы пересохли, и я неторопливо провёл между ними кончиком языка. При этом смотря на Шастуна в упор. То на поблёскивающие, растерянные глазки, то на рассеянно приоткрытый ротик. — Своему любимому мальчику. За то, что тот был таким хорошеньким и послушным… Антон смутился окончательно. Резко, рвано выдохнул через нос и, отвернув голову вбок, залился краской. А у меня в животе от таких его реакций неумолимо погорячело. Памятуя о том, что было вчера, мне стало сложно удерживаться от соблазна продолжить начатое: подавшись ещё ближе и сократив расстояние до нуля, я припал губами к розовой щеке. И влажными, неторопливыми поцелуями двинулся вверх — к скуле и бритому виску, по которому оказалось так приятно проводить кончиком носа. — Может, откроешь? — шепнул я рядом с оттопыренным ушком, борясь с желанием перекинуться и на него. Наброситься с жадной, интенсивной лаской, которая тут же заставит неопытного, неискушённого мальчика трепетать и дрожать. — Я планировал, что ты будешь пользоваться этим, а не держать в коробочке на полке. Тоша фыркнул. Однако, после моих слов, принялся распечатывать коробочку со смартфоном, снимая с неё прозрачную плёнку. Я заметил, что он еле дышит, медленно и аккуратно поднимая чуть подрагивающими пальчиками крышку. Внутри его встречает вид, идентичный тому, что изображён снаружи — задняя панель. Того же размера и цвета. Я выбрал белый. Мне показалось, что он подойдёт этому уже-не-кучерявому зверьку лучше всего. Белый… Цвет чистоты, невинности, девственности. Первый декабрьский снег, ещё не познавший грязи человеческих подошв и отпечатков протекторов автомобильных шин. Таков он… Мой Антон. — Арсений… — выдохнул он, достав наконец устройство из коробки. Держа его одними подушечками и осторожно поворачивая, дабы рассмотреть с разных сторон, Шастун закусывает нижнюю губу и поднимает на меня глаза. А те чуть ли не искрятся от влаги, такие выпуклые и яркие. — Я даже… Даже не знаю, как благодарить… — Ты знаешь, — с нажимом перебил я. В сознании сразу вспыхнули яркие, возбуждающие образы того, как мальчик от всей души, с глубочайшей признательностью благодарит меня за подаренный айфон. Как его головушка покачивается у меня ниже пояса, а маленький, ещё совсем неумелый ротик кое-как пытается управиться с моим размером. Но что-то хорошее, доброе, светлое внутри — наверное, адекватный и благоразумный Арсений, — заставило меня добавить: — Поцелуй. Поцелуй меня, как вчера… Только сам. Этого будет достаточно. С этими словами я вновь улёгся на подушку и похлопал себя по торсу, как бы приглашая взобраться верхом. Опасная поза… В ней я почти наверняка не смогу долго себя контролировать и быстро начну распускать руки. Тем не менее, Тошка, с пару секунд поколебавшись, всё-таки залез на тахту и шустро оседлал меня, усаживая вертлявую пятую точку прямо на низ живота. — Мама дома?.. — шепотом спросил я, прожигая мальчишку взглядом. Решил уточнить на случай, если нам вдруг захочется пошуметь. Ладони сами нашли узкие бёдра и улеглись по обе стороны. Накрыли, словно пытаясь обхватить полностью, стали гладить, слегка пощипывая сквозь боксеры. От того, что от всех самых интимных мест меня сейчас отделяла лишь тонкая ткань белья, на кончиках пальцев проявилось почти физическое покалывание. Они зачесались от желания прикоснуться, вновь доставить удовольствие, попробовать и показать больше… — Нет… Ушла куда-то, — Антон восседал на мне как-то неуклюже, уперевшись ладошками во вздымающуюся грудь. И невольно заёрзал, то ли чисто рефлекторно, от того, что и на него сложившееся положение производило определённый, весьма однозначный эффект, то ли в попытке отмахнуться от чересчур навязчивых рук. — Сказала… Вернётся к трём. Ещё несколько мгновений мы смотрели друг на друга. Я — с жадностью, жгучим желанием, догорающим терпением. Он — с сомнением, нерешительностью и робостью. Но… Шастун наконец собрался. И, резко опустившись корпусом вниз, словно с разбега ныряя в ледяную воду, впечатался губами в мои, что тут же раскрылись, выпуская наружу изумлённый выдох. Я решил не помогать. Лишь продолжал поглаживать бёдра и мять худенькие ляжки, сосредоточившись на том, как несмело Тоша принялся осваивать мои губы и рот, поначалу оставаясь где-то на поверхности, а затем всё же погружаясь глубже и проникая внутрь язычком. Головокружительный, ни с чем не сравнимый опыт. Мой мальчик тыкался в самые разные уголки ротовой полости, как слепой котёнок, словно тестируя, где ему по-вкуснее, а мне по-приятнее. И от каждого его неумелого движения низ живота всё сильнее наливался теплом, тяжелел, плотнел. Антон же, кажется, почуяв под собой быстро зреющее возбуждение, поначалу слегка приподнял попу и промежность, отнимая их от паха, но уже через мгновение плюхнулся обратно и принялся тихонечко елозить взад-вперёд. С моих губ от этой слабой, но такой желанной стимуляции, конечно, сорвался несдержанный, изумлённый стон, прошедшийся вибрацией где-то между нашими примкнувшими друг к другу ртами. — Тоша… Тошенька… Мх-хм… — кое-как оторвавшись от его губ, невнятно и едва различимо промычал я, сильнее впиваясь пальцами в подвижный таз где-то на уровне подвздошных косточек. Словно в попытке остановить, пресечь… Всё это. То, что ближе и ближе подводило меня к грани безумия; то, что капля за каплей наполняло чашу многострадального терпения, и без того уже полную почти до краёв. — Хватит… Пре… Прекрати. — Не могу, — почти немедленно ответил Шастун, распрямившись. Губы яркие, влажные. Он вновь упёрся в меня руками и продолжил покачивать бёдрами, вызывая трение, от которого орган только пуще крепчал и тяжелел. — Он такой… Твёрдый. Мне это нравится… Неизвестно, кто из нас испытал больший приступ сжигающего изнутри, изнурительного стыда. Антон ли, не потративший ни секунды на анализ того, что вылетело из его рта и выдавший с потрохами истинные помыслы, желания и симпатии… Или я, с трудом заставляющий себя продолжать дышать из-за этого паршивца, который только что прямо и совершенно откровенно признался, что ему нравится мой член. — Если ты не прекратишь… О, Господи, Антон… — отняв одну ладонь от его бедра, я прикрыл ею лицо, морщась и жмурясь. Проведя же ею по собственному лбу и колючим щекам, я ощутил их жар, практически обжигающий кожу на подушечках пальцев. — Не вынуждай меня. Тебе не понравится, если я… Тошка вдруг сполз, не дав мне даже договорить. И на мгновение я почувствовал облегчение и позволил себе расслабиться, подумав, что он благоразумно решил оставить меня в покое. Но не тут-то было. Тонкие пальчики вдруг ухватились за резинку белья и настойчиво попытались стянуть её. — Антон! — я успел вовремя: ухватился за узенькие запястья и обездвижил их своей хваткой, чтобы не позволить Антону окончательно обнажить меня. Хотя ствол, в противовес этому, радостно завилял под тонкой тканью, а мне ужасно захотелось треснуть по нему в наказание за такую инициативность. — Антон, что я сказал?! — Я хочу! — мой кузнечик вдруг повысил голос, заставив меня опешить. Светлые бровки нахмурены, личико насупленное, губки поджаты… В глазах — незнакомая, непривычная решимость и упрямство. Ну что за капризное дитя… — Дай мне… Дай мне посмотреть! Я сглотнул. Ещё с пару секунд я цепко удерживал его запястья. Но очень скоро хватка начала слабеть, пока пальцы не разомкнулись окончательно. Тогда мои руки безвольно улеглись вдоль тела, по обе стороны от торса. А Шастун, не теряя времени зря, вновь ухватился за резинку и резко рванул её вниз, обнажая мужское достоинство, которое, словно только того и ждав, с энтузиазмом выпрыгнуло наружу и легонько покачнулось, принимая гордое вертикальное положение. На какое-то время воцарилось молчание. Тоша смотрел на член, не мигая и продолжая сминать в кулачке эластичную ткань. Я мог видеть, как его зрачки хаотично и мелко дёргались, во всех подробностях и деталях рассматривая открывшийся вид. Самому же мне стало ужасно неуютно под этим взглядом. Щёки горели до назойливого жжения на коже, хотелось прикрыться, спрятаться… Либо ухватиться рукой за затылок Антона и грубо опустить вниз, вжать симпатичную мордашку прямиком в пах. Лишь бы прервать эту неловкую, затянувшуюся паузу, лишь бы разбавить повисшее между нами напряжение. — Долго будешь глазеть? — не выдержав, выпалил я. У меня натурально гудели яйца. Если мой маленький мучитель сам не сделает первый шаг в ближайшую минуту, я абсолютно точно сорвусь и совершу что-нибудь непоправимое. — Это не музейный экспонат. Его можно трогать. Кусая губу, мальчишка несколько раз перевёл глазки вверх-вниз. Со стояка на лицо, потом обратно. Зелёные радужки вновь оказались полны сомнений, боязни, неуверенности. Но хрупкая кисть всё же потянулась вперёд, а тонкие пальчики медленно обхватили ствол у основания, вызывая у меня тихий, приглушённый стон. — Я… Я не ожидал, что он… Такой. — Какой «такой»? Что… Не нравится? Противно, малыш? — Нет-нет… Нет, то есть… Не в этом дело. Просто я думал, что он будет меньше… И тоньше. Он… Крупноват. На мгновение я залился краской, но сразу после наружу вырвался нервный, судорожный смешок. Я вновь прикрыл ладонью глаза, не в силах найти внятных слов, чтобы описать переполнявшие меня ощущения. — Господи… Господи, Антон… Смешной… Мой милый, мой смешной мальчик. Он легонько покачал кулачком из стороны в сторону, обращаясь с налившимся кровью органом, как с рычагом. Своего рода joystick*… А затем медленно повёл сомкнутой в кольцо ладошкой вверх, заставив меня шумно выдохнуть, подвижную кожу — чуть съехать, крайнюю плоть — прикрыть рельефные края головки, а уретру — породить на свет прозрачную капельку предсемени. Того, что произошло дальше, я уже совсем не ожидал. Продолжая закрывать себе обзор рукой, я не увидел, как Шастун медленно склонился и приблизился к самому кончику члена. А потому, когда его маленький, слегка шершавый язычок прошёлся по гладкой коже, я рефлекторно дёрнулся, оторвал спину от тахты и даже попытался кое-как отползти. Вернее, хотел отползти… Но, сообразив, что именно происходит, не смог сдвинуться и на миллиметр. — Тош, ну что ты… — моё дыхание ощутимо сбилось, стало хриплее и тяжелее. Не в силах удержаться, я потянулся ладонью вперёд и уложил её на белую, высветленную макушку, тут же принимаясь почёсывать и слегка массировать подушечками пальцев кожу головы. — Ну зачем ты?.. — Хочу… Хочу отблагодарить. За подарок… И за то, что ты вчера сделал такое же… Для меня. Я выдохнул ужасно громко, почти обречённо. И сжал руку в кулак, но едва ли смог ухватиться за такие короткие, скользкие волоски. Пришлось бросить эту затею и приобнять пальцами бритый затылок в местечке, где уже заканчивается затылочная кость, и только начинается длинная, гибкая шейка. Тошка воспринял этот жест как молчаливое согласие и разрешение. Высунув язык, он принялся водить им по головке более настойчиво и торопливо, размазывая предсемя и смешивая его с тёплой, скользкой слюной. Запрокинув голову, я задышал глубже и размереннее, и как-то обессиленно, лениво закачал бёдрами навстречу. Это было приятно. Невероятно приятно. Но всё же совсем недостаточно для того, чтобы даровать мне настоящее облегчение. Такие ласки только сильнее раздразнивали, возбуждали, заставляли кровь в венах бурлить и закипать, а яйца — поджиматься от удовольствия и уже совершенно нестерпимого желания опустошиться. — Котёнок, — мягко шепчу я, потирая подушечками пальцев заднюю сторону шеи и легонько сжимая её. — Твой язычок просто замечательный… Очень приятно. Но… Понимаешь, Тош, чтобы я смог кончить… Нужно немножечко другое. Прильнув к головке губами, Антон съехал по ней чуть ниже, к уздечке и, слегка прихватив это место, принялся посасывать, тихо причмокивая. Я посмотрел вниз, и это было большой ошибкой. От одного взгляда в невинные, внимательно и вопросительно уставившиеся на меня наивные озёра низ живота свело сладостным спазмом, а ствол дёрнулся и запульсировал так, словно извержение могло произойти в любую секунду. — Гр-р… Блять, Антон!.. — я несдержанно зарычал, но тут же прикрыл веки и закусил губу, медленно вдыхая и выдыхая, чтобы насильно заставить себя «придержать коней» и успокоиться. — Тошенька… Хороший мой. Открой ротик и… Пропусти внутрь. Мой мальчик подвис лишь на пару секунд, прежде чем подчиниться. И, когда конец члена медленно погрузился в его нежный, тёпленький, мокрый ротик, я не смог удержать негромкого, но протяжного стона и закатил глаза. — М-мх… Вот так… Вот так, мой хороший, всё правильно. А теперь, — моя ладонь поднялась чуть выше и вновь устроилась на макушке, поглаживая её и осторожно надавливая. Намекая, что можно взять немного глубже, но ничуть не принуждая и не настаивая, — представь, что это большая, вкусная конфета… Специально для тебя. И тебе нужно её хорошенько пососать. А для ускорения процесса, чтобы она задвигалась у тебя в ротике, заскользила по язычку, нужно покачивать головой… Мгх!.. Да, да, вот так!.. Шастун начал неторопливо двигать головой, чуть плотнее обхватив губами твёрдую плоть. И на этом моменте я окончательно потерял связь с реальностью, полностью сосредоточившись на невероятных, головокружительных ощущениях и буквально растворившись в них. Даже в самых реалистичных мечтах я не мог представить, что это будет настолько ярко, а каждое движение станет подводить меня к пику семимильными шагами. И дело совсем не в том, что ранее у меня не было подобного опыта. Ещё будучи студентом я перестал считать, сколько раз мне делали минет многочисленные пассии. Нет, нет… Всё дело в нём. В Антоне. В моём милом, нежном кузнечике, доставляющем мне сейчас в десятки раз большее удовольствие, чем я испытывал когда-либо ранее на протяжении всей жизни. И каким образом?.. Неумелыми, совсем ещё неловкими и местами даже нелепыми действиями. Мне рвало крышу уже от самого факта того, что именно он держал мой член во рту, усердствовал ради меня и моего наслаждения. Он, Антон Шастун, ненаглядный мальчик с глазами Бэмби. И у него это чертовски хорошо получалось. Я сам не заметил, в какой момент стал слегка толкаться навстречу, чуть сильнее надавливая на ершистое темечко ладонью. А ещё не заметил того, насколько быстро ко мне умудрился подкрасться оргазм. В самый последний миг, когда горячее, густое семя уже устремилось вверх по мочеиспускательному каналу, желая поскорее оказаться во рту у Шастуна, я успел отстранить его. Под аккомпонемент обессиленного, хрипловатого стона, напряжённый до предела ствол несколько раз сократился, выплёскивая наружу крупные, тяжёлые, белёсые капли. А те, в свою очередь, приземлились на лицо Тоши, изумлённое и растерянное, оседая блестящими перламутровыми бусинами. Я же смотрел на эту картину, широко распахнув глаза и оцепенев, так, словно передо мной предстало величайшее и прекраснейшее произведение искусства. Стон стих, орган перестал подёргиваться и, угомонившись, постепенно начал уходить в «спящий режим». Теперь осталось только моё сбитое дыхание и капельки спермы, скатывающиеся с румяных щёк на пухлые губы. А ещё — тишина. Натянутая, полнейшая. Звучащая, как тиканье секундомера, отсчитывающего каждую утекающую единицу времени. — Антош… — рассеянно выдохнул я, хватаясь за его нежный, узенький подбородок. Большой палец принялся стирать с него густые подтёки судорожно, но мягко, собирая их на крупную подушечку. — Прости, я… — Всё нормально, — как-то не особо убедительно заверил меня Антон, сглатывая скопившуюся во рту слюну. Наверняка напитавшуюся моим вкусом. — Ты ведь вчера вообще… Ну… Всё проглотил у меня. Испачканный палец завис в сантиметре от приоткрытого рта. Я не мог решиться сделать первый шаг без спроса, мальчишка же совсем не торопился проявлять инициативу. Да и в целом словно бы игнорировал его присутствие и близость… — Хочешь… Попробовать, малыш?.. — всё же спросил я, пока моя фаланга заметно подрагивала. То ли от нетерпения, то ли от волнения. — Если не понравится и будет противно, то… Я больше не буду так делать. Тоша поглядел на неё со сдержанным интересом. И, недолго пораскинув мозгами, подался вперёд, пропуская её к себе в рот, медленно обволакивая и щекотно проводя язычком снизу вверх, так, чтобы снять с поверхности подушечки размазанную капельку семени. После он отстранился, и, прикрыв рот, стал «дегустировать продукт» с вдумчивым видом, будто бы и правда пробуя какой-то специфический деликатес. А вместо вердикта — негромко причмокнул, кивнул и смазал ещё несколько подтёков со щеки, направляя их указательным пальчиком прямо в уголок рта. Долго заниматься этим я ему позволить не мог. Натянув трусы, поднялся с тахты и, схватив Шастуна за запястье, утянул в ванную комнату. Там — настойчиво наклонил к раковине и, включив тёплую воду, тщательно вымыл симпатичное личико от остатков собственной спермы. Потому что в таком виде на Антона было трудно даже просто смотреть. В груди одновременно поднимались и стыд, и вина, и новая волна возбуждения. Жгучее желание повторить содеянное не раз и не два. Будь моя воля, я делал бы это каждый день. Спускал бы своему кузнечику на лицо и в податливо раскрытый ротик, разбрызгивался бы по осветлённым, коротко остриженным волосам этими жидкими, перламутровыми бусинами. Да и на другие, не менее сладкие места, с удовольствием бы кончил… Например, на молочную, абсолютно плоскую, вздымающуюся грудку. На поясницу или округлые ягодицы. Так, чтобы потом наблюдать, как крупные капли скатываются по ним, словно сахарно-яичная глазурь, вылитая на пасхальный кулич. Или во впадинку пупка, чтобы белёсая жидкость, образовав лужу, затекла внутрь. Как трудно было бы её оттуда вымыть, если бы Антон, измождённый нашими интимными играми, уснул бы, не обтеревшись, и моё семя засохло бы на его плоском животике, стягивая гладкую кожу… Господь милостивый. За все эти отвратительные фантазии я буду гореть в аду. Отношение самого Тошки к произошедшему трудно поддавалось пониманию и анализу. Когда мы вернулись в комнату, он полностью переключил фокус внимания и принялся возиться с новыми цацками. Стал вести себя так, словно и не было никакого… Минета. Словно вся его благодарность за этот дорогой смартфон заключалась в обворожительной улыбочке, адресованной дарителю, и, может быть, невинном поцелуе в щёку. Но это лишь снаружи. А что же происходит внутри?.. Что творится в глубине этой черепной коробочки, какие мысли и переживания там роятся? Жалеет ли Шастун о произошедшем, стыдится ли? Хочет ли повторить подобный опыт, или, может быть… Даже готов к дальнейшему, более детальному, обширному и глубокому исследованию темы не только оральных ласк, но и секса в принципе? Я наблюдал за каждым его движением, сосредоточенно и пытливо, стараясь усмотреть в каком-нибудь жесте намёк, знак, который даст ответы на все вопросы. Но тщетно… Сейчас Антон не открытая книга, а запечатанный со всех сторон, запертый на замок томик, ключи от которого мне, похоже, ещё только предстоит отыскать. * Joystick (англ.) — дословно «палочка радости».

***

— В общем… Вернусь я только через десять дней. Так что не скучайте без меня, мальчики, — щебетание Майи доносилось до меня, словно сквозь толщу воды, и только к последнему предложению я начал осознавать смысл сказанного. — Что?.. — рассеянно переспросил я. Вилка застыла в пальцах, так и не успев достигнуть рта. Я слишком сильно погрузился в воспоминания о том, что произошло между мной и её сыном вчера ночью и сегодня утром. Настолько, что умудрился прослушать, видимо, какую-то очень важную информацию. Десять дней? Почему мы должны «не скучать»? — Извини… Я что-то задумался. Ты вернёшься только через десять дней?.. — Да. Завтра мне нужно будет уехать в Москву по работе. Вернусь только к майским праздникам. Надеюсь, ты присмотришь за Антоном, пока меня не будет? С голоду не помрёте? Боже. Это просто какой-то подарок судьбы! Целых десять дней наедине с моим ненаглядным кузнечиком. Какой простор для фантазии это открывало передо мной, какие возможности!.. Мозг тут же начал генерировать тысячу и один вариант того, что я смогу сделать — или хотя бы попытаться сделать, — за это время, без опаски оказаться застигнутым врасплох. — К… Конечно, что за вопрос! Никаких проблем, — поспешно согласился я. И на мгновение пересёкся взглядами с Антоном, вновь сидящим за кухонным столом прямо напротив меня. В моих глазах, уверен, искрился восторг. В его — какая-то боязливость. Испугался, маленький?.. — Голодными мы точно не останемся… Правда, Тош? Пушистые ресницы затрепетали, а на скулах выступил лёгкий румянец, заметный только мне одному. Глазки тут же отпрянули, устремившись вниз и чуть-чуть вбок. Какое-то время Тоша молчал, стараясь прожевать пищу, которую успел отправить в рот ещё до моих смущающих реплик. А затем, не без труда проглотив её, глухо пробормотал: — Арсений… Хорошо готовит. Я не знаю, почему, но от этого высказывания мне захотелось нервно расхохотаться. Нет, конечно, я и правда не бытовой инвалид… Прокормить себя и ещё одного по-скромному прожорливого подростка вполне способен. Но не было ли в этой фразе, как и в моей, какого-то двойного дна?.. Совсем скоро Шастун сможет на собственной шкурке убедиться, что «готовлю» я действительно хорошо. Умело, терпеливо, без спешки… С должным благоговением и вниманием к мельчайшим деталям. В животе сладко потянуло в ответ на мгновенно возникшую в голове красочную фантазию: Антон, доверчиво раскрывшийся передо мной; мои пальцы, нарочито медленно оглаживающие его узкий, девственный, пугливо поднимающийся анус; лубрикант, буквально плавящийся на его разгорячённой коже, а оттого становящийся ещё более жидким и скользким; плотная, труднопроходимая теснота. Всё это уже сейчас вызывало во мне нетерпение и нарастающее возбуждение. — Вот и отлично, — простодушно сказала Майя, выбираясь из-за стола. Её тарелка уже опустела, тогда как мы с Тошкой не успели расправиться и с половиной от наших порций. С другой стороны, они и были в два раза больше, чем порция самой матери Шастуна. — Тогда пойду-ка я собирать вещи… С посудой сами разберетесь, ладненько? Мы синхронно кивнули. А когда она вышла с кухни, уставились друг на друга. — Кто последний доест, тот и моет посуду, — заявил я, с вновь проснувшимся энтузиазмом принимаясь за еду. Антон, что-то возмущенно воскликнув, тоже ухватился за вилку и начал торопливо заталкивать в себя уже стынущую картошку, пытаясь превзойти свою обычную скорость поглощения пищи хотя бы раза в два. Однако, несмотря на все его старания, я «пришел к финишу» первым, и звон столового прибора о керамический край ознаменовал мою безоговорочную победу. Сложив руки на груди, я откинулся на спинку стула и самодовольно ухмыльнулся, глядя на горку пюре и половину сосиски, всё ещё лежащие в тарелке у Тоши. — Н… Не честно! — с досадой пробубнил он, пока я с торжествующим блеском в глазах разглядывал то его раздутые щёки, то крохи мятого картофеля, притаившиеся в уголке набитого рта. — У тебя… У тебя оставалось меньше! — Все честно, Антош, не выдумывай… — снисходительно усмехнулся я, качая головой. — Раньше надо было думать. И пошустрее жевать, а не краснеть передо мной на глазах у мамы. Ты очень неосторожен, малыш… Нужно быть сдержаннее. Чтобы она ни о чём не догадалась. Не хочешь же, чтобы она выставила меня за дверь за то, что я развращаю её драгоценного сыночка?.. — Ненавижу мыть посуду, — буркнул Шастун, словно бы намеренно проигнорировав вопрос. Кое-как затолкав оставшуюся еду в рот, он поднялся из-за стола, и, собрав всю посуду, оставшуюся после ужина, направился к раковине. Я уходить совсем не спешил. Прищурившись и чуть склонив голову вбок, стал наблюдать за юношеской фигуркой со спины, благо сегодняшнее одеяние Тошки мне это более чем дозволяло: домашние трикотажные шорты выше колена, не скрывающие длину и стройность ножек; футболка, которая наверняка была впору года два назад, а теперь — буквально облепляла точёную талию и тонкие надплечья. И эта новая причёска… Какими бы очаровательными ни были русые кудри, бритый, выбеленный затылок великолепно справлялся с тем, чтобы полностью открывать взору узенькую шейку подростка. Такую прелестную, манящую, чувственную… — Я могу помочь, — негромко предложил я, вставая с насиженного места и делая несколько шагов к Антону, стоящему у раковины. Я подкрался к нему со спины, плавно и неторопливо, словно хищник, и руки, скользнув по талии и рёбрам, медленно обвивились вокруг хрупкого стана. Кончиком носа я повёл по изгибу шеи сбоку, а ноздрями — медленно потянул воздух, чтобы ощутить уже хорошо знакомый, но всё ещё опьяняющий и сводящий с ума аромат мальчишеской кожи. — Хочешь, чтобы я помог тебе вымыть всю эту посуду? — Д… Д-да… — рассеянно выдыхает Шастун. Он замер, сжимая в длинных, тонких пальчиках ярко-жёлтую губку. Я хмыкнул и отнял руки от его туловища. Потом, включив воду в кране, потянулся к флакону со средством для мытья посуды, чтобы выдавить несколько капель густого геля на пористую поверхность. Моя ладонь легла под Тошину кисть и принялась ритмично сжимать её в кулачок, вместе с губкой, так, чтобы на ней образовалась пышная пена. — Тебе нравится это?.. — спросил я шёпотом, взяв и вторую ладонь Тошки таким же образом, но теперь левой рукой. Уже вместе они подняли со дна раковины одну из тарелок, а вторая «пара» тут же шлёпнула по ней губкой. Мы оказались чрезвычайно слаженной командой: я начал совершать круговые движения, в то время как мой кузнечик продолжал цепко сжимать губку пальцами, лишь бы ненароком не выронить. — Нравится… Быть таким беспомощным и безвольным? Готов спорить, это то, чего тебе на самом деле хочется. Сложить лапки и позволить кому-то… Направлять, руководить, контролировать. — Ну… Не знаю, как насчёт всего остального, но… Мыть посуду таким образом определённо приятнее, — неуверенно пробормотал Антон. Я заметил, как его топорщащиеся ушки налились кровью, сигнализируя о смущении и сильных эмоциональных переживаниях. — Из-за того, что я держу тебя за руку… И так близко прижимаюсь? — прошелестел я, накрывая губами ушную раковину и без всякой сдержанности опаляя её жарким, неровным дыханием. Бёдра невольно подались вперёд, плотнее прижимая таз мальчишки к чуть выпирающему краю кухонного гарнитура. — Тебе приятно ощущать это позади себя? Силу, массу, напор… — Мгх… М… Угу, — похоже, вокабуляр Шастунишки на этом иссяк. Но нужны ли сейчас слова?.. Неторопливо лаская ухо губами и языком, я продолжил водить губкой, зажатой в чужой ладошке, уже по второй тарелке, успев полностью очистить, сполоснуть и отложить в сторону первую. В местах, где наши тела соприкасались, стремительно повышалась температура. В какой-то момент Тоша, до этого явно успевший разомлеть и расслабиться в моих руках и под моими губами, вдруг вздрогнул и застыл, учащённо дыша. Тарелка, выскользнув из его руки, с оглушающим дребезжанием и звоном грохнулась в раковину, ударяясь о нержавеющее дно и остальную, ещё не вымытую кухонную утварь. Слава богу, что ничего не разбилось. — Что такое, маленький?.. Совсем пальчики не слушаются? — хмыкнул я, сжав хрупкую кисть в кулачок, так, что он практически полностью спрятался в моей, более крупной ладони. — У тебя… Там… — в голосе Шастуна явственно прозвучало напряжение и боязливость, различив которые я с трудом сдержал короткий, немного нервный смешок. Так вот, в чём дело… Мальчик почувствовал пятой точкой назревающую эрекцию. — Да, Антош, всё правильно. У меня там… Именно то, что ты думаешь, — кажется, я ощутил, как моё достоинство слегка подёрнулось под тканью тренировочных штанов. Словно бы отреагировало на то, что его заметили, и теперь старается привлечь к себе ещё больше внимания. — Тебя это шокирует? Вы, вроде бы, уже знакомы. Или то, что было сегодня утром, мне просто приснилось?.. — Мне… Мне надо… Мне надо идти делать уроки! Много задали на завтра!.. С этими словами Антон начал буквально вырываться из объятий, а мне ничего не оставалось, кроме как отпустить его руки и позволить выскользнуть из пространства между мной и металлической мойкой. Он умчался прочь так быстро, словно в его комнате случился пожар, который необходимо было потушить как можно скорее, чтобы уберечь от неминуемой и не самой завидной смерти драгоценные фигурки аниме-персонажей и игровой компьютер. Я же остался стоять у раковины, глядя на брызжущую струю воды, продолжающую литься из крана, и недомытую гору посуды, разобраться с которой, по всей видимости, мне теперь предстояло в одиночку.

***

Я лежал на тахте в абсолютной темноте, укрывшись одеялом по плечи, и смотрел в потолок. Сон никак не шёл. Я пребывал в абсолютном предвкушении следующих десяти дней, которые мы с Антоном проведём только вдвоём. Но в то же время никак не получалось выбросить из головы мысль о его противоречивом, плохо поддающемся анализу поведении. То он всеми руками «за» и чуть ли не сам настаивает на том, чтобы я позволил ему совершить со мной нечто интимное… То шарахается от меня, как от огня, вновь заставляя меня считать себя моральным уродом, домогающимся до беззащитного подростка. Нужно как-то расставить все точки над «i». Дать понять, что пора определиться с ролью: либо он храбрый, бесстрашный мальчик, открытый к новому опыту, эмоциям и ощущениям, либо пугливый зверёк-недотрога. Сквозь эти мысли я вдруг услышал, как отворилась дверь. И как по скрипучему старому паркету прошлёпали две длинные, плоские босые ступни. Я повернулся на источник звука, уже и без того зная, кого увижу у постели. Шастун стоял передо мной, переминаясь с ноги на ногу и обнимая руками собственные локти. Снова в одной лишь мятой футболке и нижнем белье. Гадкая ухмылка поползла по лицу сама собой. — Ну что… Уроки сделал? — Сделал, — буркнул Тоша, поджимая губы. — Молодец… А сюда зачем пришёл? Даже в полумраке я смог различить раздражение и негодование на лице мальчишки, появившееся в ответ на мою наигранную недогадливость. Какое-то время он, весь насупившийся, молча стоял и смотрел в одну точку, продолжая стискивать острые локотки так, словно если эта хватка разорвётся, то обязательно случится какая-то катастрофа. А затем, не выдержав, наконец-то выдал: — Пусти меня под одеяло. Под конец реплики его голосок жалостливо дрогнул и пополз вверх. Без лишних слов я ухватился за край одеяла, отбросил его в сторону и похлопал ладонью по свободному месту между мной и стенкой. Тошка, не медля ни секунды, залез на тахту, и, перебравшись через меня, плюхнулся рядом. Теперь его почему-то вновь не смущало то, что из одежды на мне нет ничего, кроме нижнего белья. А ведь всего каких-то несколько часов назад он удрал от меня, как от огня, едва почуяв моё возбуждение. Как только Антон поудобнее устроился у меня на плече и перестал ворочаться, я укрыл нас обоих и уложил ладонь на тёплый мальчишеский затылок, тут же принимаясь размеренно и медитативно его почёсывать. — Что… Уже не боишься? — хрипловато выдохнул я, чуть склонившись и прижавшись губами к колючим, стоящим дыбом выбеленным волоскам. — Когда успел осмелеть?.. — Боюсь, — неожиданно честно ответил Шастун, обречённо прижимаясь щекой к моей обнажённой, усыпанной родинками груди. — Но и не прийти сюда я никак не мог. Я больше не хочу… Спать один. — Ого… Даже так. Ну, что ж… Ближайшие десять дней тебе это точно не грозит, — хмыкнул я, прикрывая глаза. — А бояться меня… Ты это брось. Сам подумай… Как ты можешь бояться своего мужчину? Услышав это, Тоша весь как-то сжался в моих руках и спрятал лицо, зарывшись носом куда-то чуть выше и правее подмышки. Я усмехнулся. И стал медленно погружаться в сон, продолжая ласково поглаживать одними лишь кончиками пальцев его бритое темечко.