X1t

Рассекая в строевом режиме асфальтированную дорожку, Чонгук с ленцой поглядывает на поблескивающие вышки стеклянных зданий, где окна особо не завешены шторами. В дневное время суток, естественно. Им же, по идее, нечего скрывать друг от друга. Ни роботам, ни людям. Идущие поблизости девушки о чем-то болтают — сплошь и рядом нафталиновые разговоры. Чонгук пытается быть похожим на робота, чтобы ненароком и к нему с подобными темами не пристали. Хватило ему одного разговора, чуть не закончившегося катастрофой. Хотя… кто сказал, что все закончилось? Чонгук душит нервную усмешку в зародыше. Неизвестность пугает. По меньшей мере тем, что вьется у тела. По меньшей мере тем, что вздыбливает волоски на теле Чонгука каждую минуту, как он думает об этом. В глобальном смысле неизвестность встречается сплошь и рядом, и, вообще-то, невозможно избежать ее подчистую. Где-то неизвестность представляет собой интерес, который нужно утолить, избавившись от нее, где-то — свободу, в какой-то мере, где-то — возбуждающий фактор. Что Чонгук возбужден — это мягко сказано. Он в состоянии лениво поджатого очка. Страх подогревает кровь, но мысли не мечутся туда-сюда слишком хаотично. Лишь в достаточной степени, чтобы продолжать бояться с относительно холодной головой и чувствовать легкий азарт, который рациональная часть головы настойчиво отторгает. Если он «случайно» выронит чип на землю, во-первых, его оштрафуют за то, что он мусорит, а во-вторых, это только дома Чон мог позволить ему лежать на одном и том же месте несколько часов кряду. Если его оштрафуют за мусор — это снизит личностный рейтинг, что повлияет на качество его жизни: доступность жизненных опций и общая лояльность как к законопослушному гражданину. И конвоирующие их люди или андроиды обязательно проверят, что он выкинул. Есть шанс, что никто не заметит, кто именно был нарушителем, но у нынешних камер, навешенных на каждую ветку, неплохой такой зум. В дневное время суток глушилки на себя вешать — не вариант. Это сразу указать: размытый человек — преступник! Потому что если тебе есть, что скрывать, то вряд ли ты «чистый» для общества человек. Во-втором случае, вряд ли кто-то из его «похитителей» поверит в то, что он решил постоять или полежать на улице несколько суток. Если он заставит их думать, что его дом — это точка «передержки», чтобы их запутать, а живет он вообще в другом месте? Череп сейчас расколется надвое, честное слово. Чип он прихватил с собой, чтобы сбагрить — и так и поступит, наверное. Только как сделать это незаметно? Без отпечатков — на этот случай есть перчатки (за ношение перчаток, что удивительно, никто на тебя не косится) — и без свидетелей. — Хороша погодка, а? — глаза Чонгука расширяются сами собой из-за знакомых интонаций. Если бы нехорошее крепление имплантов — выпали бы. Чон медленно и с первобытным, ввинчивающимся под лопатки ужасом (из-за слишком быстрого развития событий: он ведь даже предпринять ничего не успел!) оборачивается. — Хвала Единой Корее, брат. Чонгук нервно улыбается, стараясь выдохнуть напряжение не слишком громко: говорящий — не ЕКП2Ч4. И он мог бы подумать, что все произошедшее ему приснилось, если бы не вещественные доказательства и текущее вперед время. Чон сдержанно кивает, никак не отвечая вслух, и продолжает свой путь. После достижения ненавистной коллонады здания мэрии, пестрящей своей вычурностью на фоне остальных непримечательных домов, муравьи разбредаются под землю по колоннам — на работу. Или по своим муравейникам. Чонгук следует за одной из — за этаким рабочим классом. Несмотря на большое количество людей, в метро не давка, что уменьшает процент успешности выполнения досадно геморройной, хоть и маленькой миссии. Кажется, что все вокруг знают о том, что Чонгук преступник. Возможно, еще не доходящий уровнем до государственного — есть куда расти. Но. Кажется, что все вокруг видят его карманы насквозь, кажется, что провожают подозрительными взглядами. Чонгук слабо усмехается, ступая в вагон поезда на антигравитационных путях и косо оглядывая находящихся здесь. Чонгук слабо усмехается, потому что знает: паранойя не будет иметь под собой почвы, пока он визуально спокоен как слон и не ведет себя ну очень нервно. Если тебе есть, что скрывать, и делаешь ты это из рук вон плохо — не быть тебе свободным (в узком смысле. Глобально — они все здесь рабы). Холодный пот на лице, может, и выдал бы его, но пока Чон намеренно заставляет себя дышать медленнее и глубже (так, чтобы был незаметен процесс дыхания), он имеет больше контроля над телом, чем тело — над ним. И все-таки… волосы на затылке липнут к шее. Мелькающие точки освещения тоннеля пугающе озаряют бесшумно и стремительно движущийся вагон. По позвоночнику стекает струйка пота, когда он медленно поднимается с места, на котором сидел три остановки, и становится рядом с каким-то зевакой с раскрытой сумкой, придерживая в рукаве чип. Редко когда случается такое, что поезда тормозят резко: только при каких-то неполадках на пути. Но неполадки случились — и Чонгук успевает звонко приложиться головой о поручень. В глазах не темнеет, но чувство равновесия со свистом вылетает в трубу. С несколькими людьми они складываются бутербродом из-за резкой остановки на полу. А потом все наперебой извиняются, поднимаясь под механический голос оповещения, что, мол, из-за сообщения об угрозе, поезд не может продолжать движение и все пассажиры обязаны покинуть вагоны и перестроить свой маршрут. И. Боже, как пульсирует голова. Чонгук, сквозь звон в ушах отряхивая остатки грязи, дезориентированно оглядывается по сторонам, давя в себе порыв саркастической усмешки. А затем снова холодеет от ужаса: либо ему мерещиться стало слишком многое, либо он невезучий идиот, нарвавшийся на пчелиный улей. Хотелось бы сказать, что его девиз «ловкость рук — и никакого мошенничества», но Чонгук только взмыленно вываливается из вагона — одним из первых, наверное, — как только ему видится акулья улыбка где-то справа. Он спешно стремится вернуться к себе домой, ловя почти что слепоту от эмоциональной вспышки из-за неконтролируемого выброса адреналина. Ладно. Ладно. Ему нужно подумать, нужно очень хорошо подумать, но как думать-то, блядь, когда вокруг — пугающие миражи. Чонгук сам не знает, почему боится их и пытается что-то сделать. Он чуть ли не вприпрыжку от ужаса и эйфории перепрыгивает через ступени и движущиеся тропинки, сбегает по пандусам и неосознанно выбирает способ передвижения, который нельзя будет отследить по базе данных: никаких байков, антигравитационных скейтов или прочего арендного дерьма. Нет, ну как он удачно стоял с тем зевакой! И как удачно затормозил поезд! И если бы не преследующие его видения, то миссия по избавлению от сборки микросхем была бы успешна на сто процентов. Хочется то ли смеяться от смеси эйфории и триумфа, то ли истерически визжать. А потом долго дышать в уже не очень одинокой (виной тому Бам) квартире. И по-хорошему — собирать манатки да седлать свой байк подальше от центра. Дыхание сбивается и в боку колет от стремительности, с которой он рассекает местность. Знакомые улочки. Которые такие же мертвенно-серые, как и остальные, но Чонгук как будто бы узнает их по… духу? Дверь от квартиры кажется светом в конце тоннеля, а пугающе осязаемое дыхание в спину заставляет чаще переставлять ноги, боже, почему он так торопится, почему дыхание такое тяжелое, почему дверь так далеко, почему руки такие короткие, а ноги ватные, зачем он ищет поводы, чтобы выжить даже тогда, когда ему ничего не угрожает, почему все звуки превращаются в одно невыносимое гудение, а взгляд не может остановиться на чем-то другом. Чонгук знает, что только в старых фильмах так — дверь под рукой, он прислоняется к ней и чертит спиной широкую линию на ее поверхности, отсекая невзгоды внешнего мира. Чонгук думает на какую-то долю секунды — а зачем все это, зачем он так спешил. И замедляется, буквально на мгновение, буквально на мгновение сомнения охватывают его, но отпускают, и он уже в двух шагах, осталось разжать словно залитую в цементе руку и оградить себя от мира… Сердце останавливает свой ход быстрее, чем он понимает, что летит кубарем вперед из-за выставленной ноги. — Попался, — сладко протягивает средний слог Чимин, цепко хватая не успевшего упасть Чонгука за плечо. Последний — рухнуло вниз все, душа, сердце, надежды — только и успевает, что пикнуть: — Мой пес- — Ага, — счастливо кивает Чимин, — насрать на него. В этот раз Чонгук не отлетает спиной к стене, ударяясь головой.