I can't get enough

«Тут нужно говорить глаз на глаз… чтоб душа читалась на лице, чтоб сердце сказывалось в звуках слова. Одно слово, сказанное с убеждением, с полной искренностью и без колебаний, лицом к лицу, гораздо более значит, нежели десятки листов исписанной бумаги.» Ф. Достоевский

Ты любишь темноту больше света. Поэтому в твоей комнате горит лишь пыльная лампа, стягивая пространство к одной поверхности стола, где лежат истерзанные черным мелком листы желтоватой бумаги. Тебе не составило труда переписать лекции по истории за весь предыдущий семестр, в который ты ни разу не посетил ни единого занятия по этому предмету. Помнишь, как сильно ты пожалел об этом ровно в день экзамена, когда впервые увидел его и навсегда потерял покой? Тэхен не принимал у тебя билет и весь оставшийся день ты не мог выкинуть из головы тот факт, что какая-то невыносимая случайность помешала тебе заговорить с ним, пускай даже просто об отвлеченных вещах, об истории древних цивилизаций. Ты, наверное, согласился бы даже на тройку, только бы посмотреть, как эти густые брови хмурятся к переносице. И что теперь? Птица потеряла свободу, заковала себя саму в клетку и думает только об одном человеке, нагружая свое и без того слабое сердце новой тяжелой работой. Даже сейчас, что ты делаешь вместо высшей математики? Правильно, рисуешь его руки. В самых разных положениях и с разных ракурсов. Да, большинство из них ты представлял сам за неимением фотографий или…живой натуры, но тебе это и не нужно. Каждый фрагмент отпечатался в памяти так ярко, что стоит закрыть глаза и вспомнить ту старую, всегда плохо освещенную кафедру, то образы всплывают перед глазами, будто прямо сейчас под тобой жесткая скамья а вокруг эхом разносится низкий голос лектора. Иногда кажется, что ты сошел с ума, и, потакая влечению ума и сердца, обрекаешь себя на страдания и только страдания. Потому что у таких историй не бывает хорошего конца, и чувства чаще всего оказываются невзаимные. Бедный мальчик, потушил лампу и сидит во мраке, представляя его присутствие рядом. Ну разве можно лишать человека такого источника вдохновения и фантазий, руководствуясь одним лишь здравым смыслом, да и здравый ли он? В чем вообще смысл не вспоминать его глаза, устремленные только на тебя, изящные руки, которыми он постоянно жестикулирует в воздухе, в то время как ты бегаешь глазами по его лицу — к рукам — к большим глазам — губам — снова к тонким пальцам. Смысл лишаться всего этого только лишь потому, что реальность диктует тебе свою статистику, наставительно подсказывает, как жить так, как жило большинство до тебя. С чего вообще она решила, что ты — большинство? В это вообще стоит верить? Смысл чувств сейчас — не предавать их, а значит и не отрекаться от себя самого… Глупо? Возможно. А судьи кто? Только ты сам себе судья, самый жестокий и беспощадный, самый милостивый и справедливый. И ты страдаешь…от собственной глупости. Начинаешь чаще ходить по университету в надежде встретить Тэхена, оказаться рядом и украдкой еще раз взглянуть на его неспешную походку. После безрезультатных поисков патрулируешь у дверей столовой, сам не замечаешь, как ноги ведут к нужному кабинету, чтобы только пройти лишний раз мимо дверей, увидеть его в светлом шерстяном свитере и коричневых брюках у доски. Он небрежно выводит цифры, названия, поднимает одну бровь, выдерживая минутную паузу перед аудиторией. А ты хочешь оказаться на месте любого из его слушателей только чтобы можно было наблюдать и рисовать исподтишка. Но тебя замечают, пристально смотрят, и ты сбегаешь, маешься весь оставшийся день, уходишь к себе в комнату и долго смотришь в окно, забыв обо всем. Тогда почудилось, что тебе улыбнулись, совсем чуть-чуть. Или тебе показалось? Неделя пролетает незаметно как в тумане. История у твоего курса проходит раз в неделю в понедельник, и при приближении к заветному дню злость на составителей расписания все возрастает. Неужели одного урока в неделю хватит чтобы… тщательно изучить предмет… это ведь… так мало! Ничтожно мало! И вот снова душная аудитория, ступенчатые ряды и большая старая доска, у которой Тэхен стоит как обычно ровно и уверенно, оглядывая заполняющиеся рассеянными и хохотливыми студентами ряды, по привычке пряча руки в карманах темно-коричневых брюк. Ты заходишь последним, как обычно с опозданием на десять минут, пытаешься незаметно пройти вдоль стены, но натыкаешься на пристальный, в шутку осуждающий взгляд профессора, которым он провожает тебя до самого места, не прерывая свою речь. Однако некоторые студенты все же оборачиваются, пытаясь угадать причину такого внимания. — Господин Чон Чонгук, а я уже было подумал, что больше вас никогда не увижу, — замечание, адресованное тебе, вызвало глухие смешки по всей аудитории. Все знают, как часто тебя можно увидеть на подобных предметах. — Профессор Ким, не обижайтесь, он и на политологии не появлялся уже месяц, — кокетливо засмеялась твоя одногруппница, даже не взглянув на тебя. Объект ее внимания слишком очевиден, но это и не удивительно — Тэхен необычный преподаватель не только для Чонгука. Ты отвечаешь смущенной улыбкой, смотришь исподлобья, прямо Тэхену в глаза, где уже начинают умирать озорные смешинки. Кажется вы оба понимаете, зачем ты пришел. И может быть оба осознаете значение этого приветствия — неуловимое «нечто большее», позволяющее странному волнению охватить все твое тело. Пальцы, удерживающие черный мел, опасно подрагивают, но ты небрежно и смело выводишь линии, от острых скул до ровного носа, спускаясь к линии подбородка и дальше — к шее. Сегодня как никогда душно, и у Тэхена расстегнута рубашка на целых две пуговицы, что показываются ключицы, красиво выделяющие яремную впадинку, непозволительно открыта медовая кожа и видна тонкая золотая цепочка, скрывающаяся за воротником. Ты бы пол жизни отдал, чтобы расстегнуть еще одну пуговицу. Всего одну. То-есть за две уже придется и жизнь подарить той самой вселенной, которая руководствуясь своими ужасно несправедливыми законами, рассадила сейчас вас с Тэхеном на такое огромное расстояние, целых десять рядов, и присвоила социальные статусы, не позволяющие близость в любом знакомом человеку роде. Вы поймите правильно, для Чонгука Тэхен — искусство во всех ее проявлениях. Для чего ему нужна еще одна расстегнутая пуговица? Чтобы нарисовать, тем самым став еще чуточку ближе к профессору, тело которого точно так же может рассказать о многом. Что это за золотая цепочка? Подарок? Крестик? Эта вещь ему дорога или носится для красоты? Почему указательный палец всегда слегка обкусан - нервы? Как он укладывает волосы, что они всегда смотрятся...прекрасно, даже несмотря на привычку хозяина постоянно их зачесывать назад. Почему он всегда болезненно расправляет плечи? Усталость или все-таки болезнь? Да, плечи у него широкие...однако вся фигура утонченная, ноги длинные, не накаченные, руки скорее изящные, чем сильные... Сколько вопросов, и как мало ответов, которые непременно хочется задать и получить честный ответ, чтобы потом, запомнив каждую деталь, прокручивать в голове, рисуя большими мазками картину, уже даже на начальных этапах завораживающую и прекрасную. Возможно ли ее когда-нибудь закончить? Вообще, ошибочно было бы полгать, что все сильные чувства, возникшие в молодом сердце — лишь яркий пример бездумной влюбленности в столь юном, как выразились бы скептики, возрасте. О, нет. Чонгук больше всего на свете хочет сейчас не сладких поцелуев и крепких объятий, хоть от таких внезапных мыслей иногда и стягивает постыдно низ живота, но чтобы Тэхен поговорил с ним. Наедине, по душам. Чтобы тот узнал, о чем думает Чонгук, сидя в своей темной коморке, о чем переживает, когда смотрит на серое небо и накрапывающий дождь. Хочется, чтобы Тэхен узнал, как ему может быть тоскливо и грустно до противных слез по ночам, и как может быть хорошо человеку, только что закончившему большую работу, над которой он просидел ни одну ночь и использовал ни один набор масляных красок. Чонгук готов доверить профессору все свои тяжелые мысли, роящиеся в пухнущей голове днями напролет и мешающие уловить хоть какой-то мизерный момент счастья в настоящем, готов поделиться всеми глупыми идеями, желаниями, готов открыться полностью и до конца. Даже выложить на стол все рисунки, объяснить каждую деталь, каждый штрих и оттенок, рассказать о значении каждого, понимаете? Вы будете пожимать плечами и морщиться от такой наивности, но Чонгук уверен в том, что Тэхен сможет его принять. Со всей присущей ему чуткостью и мягкостью. Да, Чонгук хочет, чтобы в этом мире только Тэхен понимал его, остальные его не интересуют, остальное - незначительно, мелко, ничтожно по сравнению с тем, что могло бы быть между ними. Ведь хочется делиться с этим человеком абсолютно всем, что у него есть, и наконец показать свой маленький мир, который он так долго и старательно прячет в тени, во мраке своей комнаты, в самых глубоких неуютных безднах своей души. Разве так просто подарить всего себя безо всяких тайн? Просто открыть никому чужому доселе не изведанное место на берегу, где есть и острые неказистые камни, и рассыпчатый белый песок, и пенящиеся волны, но где слишком редко восходит солнце и зачастую дует только промозглый соленый ветер и кучевые облака тревожно несутся по небу? Просто, когда ты хочешь стать ближе. — Наивность, наивность, наивность… Что тебя так тянет к этому человеку, Чонгук? С чего все началось, милый? — Разве не видно, какой Он…?! — Какой? — Боже мой, неужели это надо объяснять?! Вы просто закройте глаза и послушайте его! Как он вдохновлен, как он расставляет акценты! Как он горит, подогревая своими словами интерес в чужих глазах напротив! Он знает обо всем… И любит все! Его мир на карте изображен условно, изрезан параллелями и меридианами, но ему не нужны никакие карты и учебники. Он прямо перед собой видит древний Рим, его последние дни, а после - развалины, он видит воинов в блестящих латах и их ровный строй, видит заносчивых королей, обезумевших от стремления к власти. Видит голод и войны, первые научные открытия и написанные дрожащей рукой рукописи. — Почему ты думаешь, что такой человек сможет вместить и тебя? — Понимаешь, я слышу это и вижу. Он как будто тоже…хочет говорить. — Но на своей лекции он говорит почти безостановочно все три часа. — Да как же вы не понимаете! Все не о том, не о том… За своими размышлениями и душевными терзаниями, внутренними диалогами, которые чаще всего его приводили к жалостливым слезам, чем к просветлению, Чонгук не заметил, как закончилась пара и лекторий опустел. Волнение снова беспощадно взяло в крепкие тиски усиленно бьющиеся сердце, когда там, внизу у доски Чон не углядел профессора, но заметил лежащий на столе расстегнутый кожаный портфель. Он здесь, прямо за тобой. Теплое размеренное дыхание обжигает макушку, а легкие заполняет строгий аромат мужских духов. Студент боится повернуться, потому что не надо далеко ходить, чтобы догадаться - в данный момент в аудитории находятся только Чонгук и профессор, а последний стоит слишком близко сзади и молча разглядывает Чоновы рисунки на протяжение последних...сколько уже прошло времени со звонка?! — Потрясающе...— раздается позади басистым полушепотом. А тебе уже мало воздуха, слегка мутит от терпкого одеколона, и сердце бешено прыгает, бьется о грудину и переворачивает все вверх дном.