I can't get enough

«Помни, что ни чужой войны, ни дурной молвы,

Ни злой немочи, ненасытной, будто волчица,

Ничего страшнее тюрьмы твоей головы

Никогда с тобой не случится.»

В. Полозкова

Ты любишь темноту больше света. И тем не менее, несмотря на это последние дни ты все чаще открываешь окно в своей комнате, чтобы утренние лучи солнца свободно гуляли по незаправленной кровати, разбивались темной веткой дуба на множество осколков и плавно подлетали к потолку, гонимые весенним ветром. Сам ты, Чонгук, все равно остаешься в тени, сидишь у стола и наблюдаешь за игрой света, задумчиво обгрызая кончик карандаша. Последнее время ты непроизвольно перестал терзать собственные руки, чтобы в следующую вашу встречу Тэхену не было противно смотреть на них. Ты ведь точно уверен, что он заметил покрасневшие заусенцы и, скорее всего, замечал только их, когда внимательно разглядывал рисунки в альбоме. Да, именно так. Он разглядывал наброски и невольно бросал взгляд на твои ужасные руки. Возможно, они и испортили все впечатление. Как могут такие ужасные руки написать хоть что-то стоящее? Стой, стой, стой. Это уже как-то слишком жестоко по отношению к себе, давай лучше не будем вспоминать ту встречу так часто, ведь хорошие впечатления меняют окраску и свойства под влиянием комплексов и страхов. А их у тебя полно, и волю им давать — только себе вредить. Если подумать, самый последний раз, когда вы с Тэхеном пересекались, пронесся в череде майских будней слишком незаметно. Для него, профессора, слишком много было студентов, которые пытались вытянуть этот модуль на отлично, вертелись вокруг красивого преподавателя в надежде очаровать его любыми возможными способами. Однако он был непреклонен. Ты сидел как обычно на задней парте, медленно собирая мелки в коробку и смахивая остатки стирки, в то время как Тэхен по пути к выходу из аудитории строго отшивал тараторящих девушек и настойчивых отличников, пытающихся в смятении хоть как-то повлиять на результаты финального теста. Ты, кстати, тоже его писал. Готовился, правда, специально плохо. Было слишком интересно посмотреть, как принципиальный профессор сдержит свое обещание обеспечить тебе зачет по предмету. Не сказать, правда, что ты ничего не написал, но работа, кажется, оказалась вполне себе спорной, чтобы можно было без вопросов к тебе, поставить оценку выше неудовлетворительной. На это и был расчет, да, Чонгук? Понимаю, тебя съедают противоречия. С одной стороны, тебе хочется быть отличником, лучшим для Тэхена во всем, как минимум показать уважение к его предмету. С другой же стороны, ты прекрасно понимаешь, что на отличников свое время не тратят. С ними разговор короткий — показал работу без помарок, взял зачетку, поставил ожидаемую оценку и отпустил навсегда, и даже лица не запомнил. Конечно, есть вариант устраивать умные дискуссии, задавать каверзные вопросы, такие есть в каждой группе. Но ты не из тех, кто любит активничать. Да и с Тэхеном хочется говорить наедине, без лишних глаз и ртов, которые могут в чем-то уличить вас: тебя в обожании, Тэхена — в снисхождении. У Тэхена ведь именно такое чувство к тебе — снисхождение? Ты слишком плохо о себе думаешь, чтобы просто допустить, что ты ему можешь быть интересен. Что, возможно, он сам зол от того, как мало в неделю у него поставлено занятий в вашей группе. Может быть, он пока что сам боится себе признаться, что на протяжении этой недели почти каждый день вспоминает твои рисунки и бледные руки, уверенно удерживающие черный мел. Странные смешанные чувства, в самом зародыше. Тебе кажется даже, что любое недопонимание сможет сломать росток и загубить его окончательно. Однако, ты еще плохо знаешь законы Вселенной, она стягивает свои ниточки прочно, и если уж свела кого-то вместе, значит, есть в них что-то общее, значит, так тому и быть. Значит, этот союз живителен и созидателен. И такие союзы не забываются никогда. Пусть люди никогда больше не встретятся, но отчего-то будут помнить всю жизнь тот момент, когда во время разговора, взгляда или даже обыкновенного действия — оба почувствовали голос вселенной, оба устремились в глубине куда-то ввысь, на миг вознеслись над всем мирским и обнаружили между собой удивительное понимание. У вас, Чонгук, такое точно было с профессором. Ты знаешь это, оттого и не теряешь надежду. Ты чувствуешь, что желание твое оправдано и одобрено, естественно и неизбежно. На самом деле, в этом твоя сила. Она спрятана глубоко в тебе, за всей мишурой из страхов и надежд. Ты часто боишься и прячешься, стесняешься, испытываешь очередной инфаркт, но все равно следуешь сердцу. Ругаешься, плачешь и сомневаешься сто раз за секунду, но, несмотря на бешеное сердцебиение и подкашивающиеся ноги, идешь к своей судьбе навстречу. Ты смотришь ей прямо в лицо, за всеми чрезмерными рассуждениями и абсурдными выводами — выуживаешь истину. Она движет тобой. И ты слушаешься ее. Правда, иногда тебя заносит, если быть честным. Прям как сейчас. В последний раз вы ведь даже не обменялись взглядами или улыбками, лекция пролетела незаметно, Тэхен выглядел уставшим и замученным и, отбившись от толпы студентов, улетел куда-то сразу после звонка. На душе остался мутный осадок. Непреодолимая тяга, одно и то же страдание, предназначенная для всех тебе подобных, вновь захватило все существо. Слышишь? Снова жужжание пчел в голове, снова они заглушают здравый смысл и жалят изнутри. Хочется непременно, сиюсекундно сделать что-то большое, решить наконец свою судьбу. Уповать на ее подарки глупо, согласен. Ей, как и вселенной, совсем не обязательно, чтобы ее связь обросла дополнительными нитями дружбы или… Ей важен сам факт того, что между вами есть возможность понимания. А дальше уже не ее забота. И вот ты снова шатаешься по универу, чувствуя себя последним дураком, которого скоро уличат в приставании к преподавателю. Ты даже чувствуешь себя хуже, чем те, кто пытаются выпросить у профессора хорошую оценку, потому что то, что хочешь ты — он дать тебе не в силах. Невозможно ничего попросить, потому что невозможно сформулировать на обычном, человеческом скудном языке. Ты хочешь дружбы? Смешно, у вас такая разница… Не только в возрасте, а кажется, что и во всем. А то неуловимое общее возникло как будто из неоткуда. — Эй, хужожничек, ты что здесь опять гипнотизируешь? — грубый уверенный голос прервал твои размышления и вернул в реальный мир, где ты, за неимением лучшего плана, сидишь на подоконнике у входа в столовую для преподавателей и смотришь отрешенно в окно. — Джинхен, что тебе надо? — тебе не хочется общаться с парнем без царя в голове, который, кажется, только и занят тем, что ищет для себя новую жертву для издевательств. Не обязательно, кстати, физических. — Мне то ничего, а что тебе здесь надо? Уже был звонок с перемены, или ты и в этот раз хочешь пропустить философию? Внезапно стало не по себе. Конечно, никто не мог ни о чем догадаться, однако обычных студентов хлебом не корми, дай повод для сплетен. Но это все твоя паранойя, которая очень любит вырастать на почве, богатой переживаниями и сомнениями. — Пойду я, Джинхен, просто задумался, не приставай, — ты наигранно кряхтя встаешь, хлопаешь громилу по плечу и идешь от него и его дружков, стоящих неподалеку, прочь. У вас с забиякой странный паритет. Он знает, что в свое время ты ходил на единоборства и что за мешковатым черным свитером и джинсами скрывается тело, которое лучше, чем у кого бы то ни было, подготовлено к ударам. Знает и опасается, но не подозревает, что нападать первым ты не способен. Вот так вот бывает в жизни, учишься отстаивать свою жизнь, а по итогу можешь только защищаться. Пассивный получается. Под вечер этого самого дня становится совсем невыносимо. Тягостные чувства выносят тебя на улицу для поисков приключений. Странное волнение и влечение ума и сердца: от стыда и бессилия хочется себя спрятать, уберечь от любых чужих глаз, и в то же время, хочется показать, выплеснуть все, что накопилось внутри, высказать все, что раньше казалось недосказанным. Судьба ли это или случайность, Чонгук, что ты находишь повод? Меж неосвещенных зарослей в университетском парке замечаешь, как друзья Джинхена пристают к красивому первокурснику, отобрав, кажется, портфель и зонтик. Несчастный возвращался с покупками из города, но проходил здесь в неудачную минуту и попал под горячую чешущуюся руку. Удивительно даже, что под гнетом толпы не оказаался какой-нибудь слабенький очкарик или сгорбленный слабый первокурсник. Странные всё-таки у Джинхена вкусы. Внезапно, тебе приходит мысль, что именно этого ты желал все прошедшие часы брожения и смущения: освобождения через физические страдания, очищение через них кажется теперь единственным возможным. И ты, Чонгук, запутавшийся в чувствах, и жаждущий разрешения, вступаешься за несчастного. Первым удар наносит толстый громила по имени Шивон, он всегда стоит с противоположной от лидера стороны, чтобы не дать жертве спастись бегством. Ты успеваешь пригнуться, но в следующий момент неконтролируемый по силе удар прилетает по голове. Сразу вспоминается все, чему учил пожилой сенсей: группировка, защита лица и затылка, соблюдение дистанции, стараешься не лезть в гущу толпы, не открывать спину самым подлым и сильным. Дальше ты плохо помнишь последовательность ударов, в воспоминаниях остались лишь потные лица, стеклянные глаза и приоткрытые в сладком предвкушении рты противников. Животные, склонные к садизму всегда предвкушают чужую боль и собственную победу. Ты смог сильно задеть парочку приятелей Джинхена, его самого внушительно ударил по животу, но большее количество тумаков все-таки досталось тебе. Спасителем оказался университетский сторож, который шел домой со смены, услышал потасовку в кустах и позвал на помощь дежурную охрану. Вас растащили, отвели в разные медпункты университета и стали противно отчитывать, грозя отчислением, позором семьи, взывая к совести. Потому что ваш университет старинный и престижный, в нем учатся гениальные дети, сливки общества, которые потом зададут интеллектуальный климат общества. Как же можно допустить подобные беспорядки и невежество?! В медицинском кабинете, небольшом плохо освещенном помещении, пахнет чистящими средствами и немного сыростью от старых каменных стен. Яркий холодный свет от настольной лампы раздражает глаза. От гнусного голоса заведующего кафедрой у тебя разболелась голова, ты положил локти на колени, обхватил голову руками и попытался мыслями унестись прочь от этого места, убежать от вопросов, которые были неприятно правдивыми для тебя: «А зачем ты это сделал?» — Зачем ты это сделал? — знакомый бархатистый голос мгновенно, будто, оглушает тебя. Тэхен сидит перед тобой на корточках, едва прикоснувшись большой ладонью к твоему колену в попытке привлечь твое внимание. Как хорошо. Больше не слышно ни противное тиканье настенных часов за спиной, ни срывающийся голос молодого куратора с окрашенной в розовый прядью и в растянутом черном свитере, чудного искреннего мальчика, который, если ты еще не заметил, вот уже минут десять пытается убедить какого-то пришедшего на шум учителя не писать на тебя жалобу директору. Наступила долгожданная тишина, по сердцу стал разливаться покой. Удивительно, Чонгук, одним своим видом, нахмуренными бровями, пытливым взглядом, профессор смог унять всю твою тоску. Тебе даже становится страшно от такого влияния, но ты продолжаешь упиваться возникшей тишиной внутри и древесным ароматом мужских духов вовне. Снова то самое лицо перед тобой, удивительно не обремененное излишней строгостью и ненормальным беспокойством, оно никогда не лукавит. Тэхен никогда не хочет насильно научить. Чего же он тогда хочет? Пауза затянулась. — Господа, не волнуйтесь, я с ним поговорю, — Тэхен внезапно резко поднимается, хватает тебя за плечо и тянет к выходу. — Профессор, этого молодого человека стоит наказать по всей строгости устава школы, — гнусавит пожилая заведующая кафедрой, — мы вправе слышать вашу с ним беседу. — Несомненно, Вирджиния, но смею отказать Вам, так как считаю подобную публичную порку абсолютно не действенной и даже вредной. Или Вы сомневаетесь в моих педагогических способностях? — Не в коем разе, профессор, так даже лучше, — заведующая махнула рукой, — мы все не будем тратить на это недоразумение время. Непонятно, что именно имела в ввиду под недоразумением морщинистая женщина шестидесяти лет, у которой остатки жизненных сил виднелись только в ее неприкрытом желании унижать студентов, но вникать в это Чонгуку сейчас хотелось меньше всего. Вирджиния, видно, вспомнила, что в ее спальне осталась совсем одна одинешенька откупоренная бутылочка сухого красного, поэтому быстро попрощавшись и захватив с собой возмущающегося Чимина, она быстрым шагом удалилась по темному коридору в направлении жилого корпуса. — Пойдем ко мне, — чуть выждав время, тихо произнес профессор и тоже зашагал в ту же сторону, легонько подталкивая Чонгука за плечо. Пчелы в голове стихли, притаились, испугались до смерти. Ведь тихий спокойный голос профессора единственный на всей земле, кто на данный момент способен укротить их и, в самом крайнем случае, уничтожить секретным оружием. Пчелы то знают его, в отличие от наивного Чонгука, поэтому смиренно ждут своего часа, когда снова смогут захватить власть в голове и творить бесчинства, а пока… Пока Чонгук не верит своему счастью и тихо прислушивается к внезапно наступившей долгожданной тишине.