I can't get enough

«Нигде ум не встречает таких необычайных проблесков, такого таинственного мрака, как в человеческой душе. Нет ничего страшнее, сложнее, таинственнее и бесконечнее; есть зрелище величественнее моря — это небо, есть зрелище величественнее неба — это душа человеческая.»

В. Гюго

Теплое дыхание огня обжигает ладонь, ты нехотя убираешь руку от медленно тающей свечи. В небольшой учительской коморке на четвертом этаже каменной башни, вынесенной на задний двор старинного здания университета, почти что рядом со столовым корпусом, на удивление тепло и сухо. До этого места, видимо, не добрались еще тараканы и сырость, с которыми безуспешно борется университет в корпусе общежития для студентов. Вся мебель уже обветшала, но сохранила благородный темный дубовый оттенок, на деревянном лакированном столе нагромоздились высокими стопками книги, а на стене красуются репродукции знаменитых произведений скульптуры и живописи. Тэхен привел тебя сюда для важного поучительного разговора, но пока что за все время он не проронил ни слова. Молча вел по темным коридорам, удерживая за плечо, молча усадил в кресло и стал заваривать чай в изящном чайнике из китайского фарфора. Удивительно, что это молчание тебя ничуть не волновало и не волнует до сих пор. Ощущение того, что так оно и должно быть, а ваш предстоящий разговор, к которому вы оба не хотите спешно приступать, ты уверен, не будет о том, что произошло с тобой сегодня вечером. Почему-то ты в этом настолько уверен, что даже немного настораживает. В учительской спальне тепло и тихо, что сразу начинает клонить в сон. Смешно даже: раньше ты бы с ужасом испытал очередной сердечный приступ, если бы только подумал о том, что когда-нибудь будешь сидеть здесь, в глубоком мягком кресле, пить с Тэхеном зеленый чай и так приятно молчать. Что же это, Чонгук, почему тебе так спокойно и хорошо? После дикого всплеска волна разбивается вдребезги об острые камни и полностью исчезает. Когда тебе сильно больно и следом все отпускает - наступает мертвый штиль. Стоило тебе выпросить у Вселенной его, профессора, рядом, как ты успокоился.

- Не слишком ли самонадеянно?

- Замолчи.

— Люблю смотреть на огонь, — прерывает молчание Тэхен, остановившимся взглядом гипнотизируя свечу на столе, — огонь всегда завораживает своей жаждой жизни и непреодолимой тягой к обладанию. Он обволакивает маленький фитилек и вытягивает из него все, что ему нужно, топит воск и простирается к небу. Удивительный и такой естественный эгоизм природы, о котором мы никогда не размышляем, — задумчиво продолжает профессор, переходя почти на шепот, — красное пламя поглотит все, до чего сумеет дотронуться и никто не поставит смерть ему в вину. — Сложно осуждать то, что естественно, — отвечаешь, не поднимая глаз. — Насилие тоже естественно? — спрашивает Тэхен, переводя на тебя взгляд, ощущаемый неприятными мурашками, бегающими под кожей где-то в районе живота. — А вот это спорный вопрос, — набираешься смелости и продолжаешь странный диалог с глупой улыбкой на поджатых губах. Ты никогда не умел рассуждать без этого тупого смешка, который сбавлял весь градус серьезности. Если быть честным, в подобные моменты ты улыбаешься всегда специально, потому что слишком серьезный тон кажется тебе уязвимостью, которой могут воспользоваться другие. Когда ты шутишь и несерьезен, тебя сложно задеть, потому что тебе как будто бы все равно. — Объясни, пожалуйста, — профессор прищуривается и делает очередной глоток горячего чая. — Что именно? — тебе еще не совсем ясно, стоит ли так свободно открываться. — Не прикидывайся, — Тэхен слегка улыбается, но звучит строже. — Я имел в виду, на самом деле, — начинаешь тянуть слова, потому что немного стыдишься своих мыслей, — то, что насилие сложно осуждать потому, что оно лишь печальное следствие куда более печальной причины. Или причин... Профессор хмурится, но всем своим сосредоточенным лицом выражает полную готовность слушать дальше. — Я подумал об этом, в действительности, только сейчас. У любого преступника есть мотив. Сложно осуждать сумасшедшего, который вершит насилие над людьми из-за своей врожденной поломки в психике. Я имею в виду сейчас маньяков и серийных убийц, которые совершают само насилие ради насилия. Их сложно осуждать, их можно и естественно ненавидеть и презирать за их уродство. — Так, — подытоживает профессор, как бы предлагая продолжить рассуждения. — Под большим вопросом находятся люди другого плана, у которых нет серьезных отклонений, но которые совершают насилие по причине разных обстоятельств. В основном, это глупые или слабые люди, которые не смогли найти другого выхода. Не в состоянии были разрушить паттерны поведения родителей или не додумались не пробовать наркотики. Таких стоит осуждать за глупость и слабость. Насилие же в данном случае является лишь следствием их слабости и глупости. Можно даже сказать, что насилие естественно для глупых, слабых и несчастных людей. — Не очень понимаю, — улыбается шире Тэхен, окончательно запутавшись в твоих рассуждениях. — Я говорю о том, что насилие естественно почти всему живому: огню, зверю и человеку. Поэтому мне гораздо более ненавистны причины насилия, вроде глупости, слабости. Может быть даже, можно было бы ненавидеть природу за то, что в ее законах насилие разрешено, и насильственная смерть является неотъемлемой частью круговорота жизни. В спокойной и умиротворенной тишине комнаты твои рассуждения о насилии, как тебе показалось в процессе, прозвучали слишком безобразно. Потому что все, что окружало тебя до этого и все, что было в тебе - являлось тихим счастьем, которые ты не безуспешно постарался разрушить своими глупыми рассуждениями. Однако, уже слишком поздно сворачивать с пути, и очень хочется дойти до конца. Ты поднимаешь взгляд на профессора, безмолвно предлагая тому возразить. Тэхен в то же время, облокотился подбородком на свою ладонь и все продолжал разглядывать пламя свечи. Ему как будто сложно было смотреть на тебя, или даже вовсе не хотелось. Что происходило у него в голове, о чем он думал, приглашая тебя сюда поздним вечером и поддерживая довольно необычный разговор о беспредметных вещах? — Когда над тобой вершат насилие, — внезапно подает голос Тэхен, после минутной паузы, — ты не питаешь ненависть к преступнику за его глупость, ты ненавидишь сам акт насилия. Если кого-то побьют в темном переулке, допустим, просто за то, что он целовался «не с тем» человеком, он не будет думать о том, что кто-то глупый или слабый. Он будет в ярости из-за того, что его право на неприкосновенность и на свободу выбора нарушили. Он будет осуждать сам акт насилия, и будет требовать, если дойдет до суда, чтобы его осудили и другие. В природе, однако, все сложнее...А может быть наоборот, проще. — Любопытно то, что в природе насилие легализовано, а человек всю свою историю пытается это изменить... — подхватываешь мысль, которая кажется тебе наилучшим исходом вашего тарантиновского диалога. Сколько будет длиться ваша беседа и к чему она вообще приведет? Одно ты знаешь точно: кое-что очень сильно задело тебя и возвращалось все это время противной пчелой в расслабленную голову снова и снова, пока ты не схватил эту мысль и не разглядел получше, смущаясь пуще прежнего. Вот оно что, Чонгук! Это всего-навсего обычное слово "целоваться", вылетевшее из уст профессора? Оно настолько сильно тебя смутило? Вроде уже не маленький и многое знаешь, но почему именно от профессора слышать такие слова слишком... С другой стороны, почему профессор подобрал такой странный пример? Можно же было придумать тысячи и тысячи других, коим всегда есть подтверждения в нашем сложном и непонятном мире. Но вот все мысли окончательно стихли и на максимальной громкости осталось одно простое слово: "Целоваться". Задам еще раз вопрос, Чонгук, почему же оно тебя так задело и завладело не только твоим сознанием, но и телом, что ты весь поджался и напрягся, а ладони твои стали противно и навязчиво скользкими? Кажется, разгадка очевидна! Просто Тэхен - волшебник и чародей, назови как хочешь, а именно он заколдовал то самое слово, которое тотчас разбудило всех беспощадных пчел, мирно спящих у тебя в голове, что они начали вылезать из своих нор, прихватив на охоту с собой других, спустившихся мурашками по животу в самый низ... Мыслительный процесс остановился, и в голове осталось звучное, отражающееся эхом ото всех полостей и высоких стен: Каково это — целоваться с профессором? За своими внутренними переживаниями и мыслями, ты не замечаешь, как испытующий взгляд оторвался наконец от огня свечи и устремился на тебя. Он скользит от носков твоих массивных кроссовок, по темным джинсам, вверх по растянутому черному свитеру, цепляется за маленькую родинку над правой ключицей, поднимается по гладкой белой коже шеи выше подбородка и мнущихся губ до опущенных черных ресниц. Да, он останавливается на твоих опущенных веках и черных подрагивающих ресницах. И Бог знает, о чем думает профессорская голова в тот самый миг, какие мысли наполняют ее и что терзает профессорскую душу. А, очевидно, что что-то терзает и теплется, не дает покоя и так же странно смущает, потому как невозможно иначе найти объяснение тому, что Тэхен не может оторвать взгляда от твоих черных ресниц. Не может не говорить об огне и его естественном обладании, не может немного не завидовать огню. — Я думаю, вы правы, профессор, — собираешься наконец с мыслями, — И тем не менее, если на минуту представить связку "причины и следствия", то в таком случае животных нельзя осуждать за то, что они хотят есть. У человека же другие обстоятельства, он совершает насилие над себе подобными и делает это ради забавы, по глупости своей или слабости. Если бы все же человечество в большей степени осуждало глупость и слабость, может быть люди больше боялись быть глупыми, нежели совершить преступление и попасть за него в тюрьму. — Довольно утопичные идеи, — пространно отвечают тебе, встают с насиженного места и медленно приближаются к твоему креслу. — Не правда, это вовсе никакие не идеи, я просто всего лишь рассуждаю, — глупо смеешься в ответ и наконец поднимаешь голову. Грубая ошибка, Чонгук, ты об этом еще пожалеешь: Тэхен возвышается над тобой в классических серых брюках и тонком бежевом свитере, но главное даже не то, какой он невероятно красивый и слишком близкий, а то, что тебе говорит о нем его взгляд. Тогда, лишь на самое короткое мгновение, которое ты запомнишь потом на всю жизнь, в глазах напротив ты увидел бездну, скрывающуюся глубоко под красивой оберткой, социальной скорлупой и твоими дурацкими представлениями о мире. Таинственный мрак, наблюдать который и страшно и трепетно одновременно, сразит тебя и не будет отпускать еще долгое время. Как отделаться от этих воспоминаний о потемневшем лице учителя, которое внезапно становится прозрачным и являет тебе всю тьму и непокой, скрывающиеся ото всех вокруг и одновременно являющиеся именно тебе как предупреждение, предсказание или самая страшная клятва. Клятва доверия. — Профессор... — тишина перестает быть мирной и снова оглушает тебя, — я, наверное, пойду, поздно уже, — ты пытаешься встать с кресла и пробраться к выходу, стараясь не повторять ошибку и не смотреть на Тэхена ни под каким предлогом, даже если бы это выглядело невежливо, — давайте отложим наш разговор до завтра или когда вам там будет удобно... — Ты думаешь, я тебя сюда привел только ради разговора? — звучным громом среди ясного неба раздается у тебя за спиной. Становится страшно и, кажется, очередной приступ уже не за горами, а ноги медленно превращаются в текучее желе. — А для чего? — звучит слишком тихо, потому что громче уже не можешь. — Чонгук, ты завалил последнюю контрольную, и, если ты хочешь продолжать заниматься живописью на моих уроках... — профессор нарочно замедляет свою речь и лукаво улыбается. Он не спеша обходит тебя и прямо перед твоим носом закрывает дверь на проржавевший засов. — Тебе придется сейчас подробно, качественно и вдумчиво, с помощью моих учебников переписать весь рубежный контроль заново. От начала и до конца. Глупый, глупый наивный мальчик расслабился и понадеялся, что все будет так просто. Вот только не говори, что этого вечера тебе будет слишком мало, раньше ты даже и не мечтал о подобном. Не сразу, Магомед, тебе горы двигать. Между вашими двумя, с заснеженными вершинами, еще есть приличное расстояние, но каждый сантиметр нужно выстрадать, вымолить. И да, Чонгук, разберись уже, пожалуйста, милый, чего тебе сейчас хочется больше — смеяться или плакать?