Se ānogar hen Uēpa Valyrio

             Воздух в тронном зале Красного Замка был густ от ароматов жареного мяса, пряного вина, дымящихся пирогов и влажного тепла сотен тел. Высокие своды тонули в полумраке, освещенные лишь колеблющимся светом сотен факелов и массивных бронзовых канделябров. По стенам висели знамёна Таргариенов — черно-красные драконы, напоминавшие о том, какая династия правит Вестеросом.        Геларионы вошли под торжественные переливы арф и лютен.        — Люцериус из дома Геларионов и его леди-жена Дэйрея!        Они вошли первыми и были приняты радостными возгласами. Остановившись на последней ступени, стали ожидать появления сестер.        — Леди Дэйрэена и леди Мэйэрея Геларион! — провозгласил герольд, жестом руки торжественно приглашая молодых женщин пройти вперед, а голос его потонул в волне шепотов.       Дэйрэена шла медленно, ощущая, как тяжелое платье из синего бархата, цвета полуночного неба, мягко скользит по ее ногам. Корсет, расшитый серебряными нитями в виде звезд, сжимал талию, а вырез обнажал плечи — бледные, будто выточенные из мрамора. На шее сверкало колье — тяжелое, старинное, с сапфирами, сияющими в свете факелов и тысячи свечей.       Под руку с Мэйреей она последовала вслед за братом, направляясь к королевскому столу, держа в ладонях маленькую коробочку — подарок для Рейниры.        Шепот катился за леди Геларион, как морская пена за кормой корабля. Каждый считал нужным обсудить ее мужа-калеку и бездетность их пары.        Дэйрэена не обращала внимания на столь пристальное внимание к своей персоне и спокойно следовала к королю и принцессе. Люцериус произнёс традиционные слова поздравление и позволил старшей сестре пройти вперед.       — Ваше высочество, — её голос прозвучал тихо, так, чтобы только Рейнира и ее отец услышали сказанное. — Пусть этот дар напоминает вам: ваша кровь — это кровь драконов.        Она протянула коробку и приоткрыла ее. Внутри лежало кольцо — серебро, сплетённое с валирийской сталью, а в оправе сверкал камень, меняющий цвет от синего к голубому.        Рейнира, чье лицо озарилось широкой улыбкой, приняла подарок, бережно проводя пальцами по необычному камню.        — Благодарю, леди Дэйрэена, — её ответ был тёплым, а радостные глаза восхищенными.        Дэйрэена позволила себе едва заметный кивок, взгляд скользнул к Визерису — король смотрел на дочь с гордостью, но в уголках его глаз таилась тревога.       — Это не просто украшение, — добавила Дэйрэена всё так же тихо, как и прежде. — Камень хранит древнее заклятие защиты.       Рейнира пристально посмотрела на нее и ещё раз поблагодарила, положа руку на сердце. Столь необычные подарки умела дарить только Дэйрэена. Ну ещё и Дэйемон, конечно же, когда возвращался из многочисленных странствий.       Принцесса жестом пригласила леди к столу. Ей отвели место возле десницы короля — весьма почетное. Остальные Геларионы же спустились с возвышенной площадки и расположились внизу, близ королевского стола, чтобы показать народу важность валирйиской крови.       Вскоре после появления Геларионов, в зал вошла чета Веларионов с гордо поднятыми головами. Для их рода день был поистине торжественным и важным. Люди поднялись с мест и зааплодировали, приветствуя, поздравляя Корлиса, Рейнис и их детей.       Сегодня в тронном зале собрались четыре валирийских дома: Таргариены, Веларионы, Геларионы и Селтигары. В последних сложно было углядеть черты предков, но по их жилам всё же текла драконья кровь, хоть и сильно разбавленная заключенными браками с лордами и леди Вестероса. Для Селтигаров не имели значения серебряные волосы. Монеты — вот, что прежде всего интересовало лордов с Клешни.        Дэйрэена никогда не слыла поклонницей пышных балов и шумных вечеров, предпочитая находиться в одиночестве, либо в компании умных и интересных людей, в частности — своей семьи. Однако сегодня в сердце Дэйрэены царило счастье, а не скука. Она свидетель помолвки своей «дочери». Пусть предстоящий союз и будет заключен не по любви, но он хотя бы не принесёт девушке страданий. Обоюдное согласие кузенов и их договор давали надежду на спокойный брак — то, чего Дэйрэена оказалась лишена в свое время.       Женщина окинула взглядом сидящих за столом людей, пока отпивала вино из кубка, и поняла, что кое-кого не хватает. Королевы. Алисенты нигде не было видно, ни у стола Хайтауэров, ни рядом с фрейлинами, и это не могло оставить Дэйрэену равнодушной. Когда такое было, чтобы ее величество опаздывала на пир? К тому же, не просто на пир, а на помолвку близкой подруги. Что-то явно произошло. Что-то нехорошее.        Она отвлеклась от мыслей, наблюдая за женихом Рейниры. Лэйнор дружелюбно улыбался девушке и о чем-то разговаривал с ней, одновременно расправляясь с жареным в меду и розмарине мясом. Нира кивала и улыбалась, вовлекая в разговор любимую кузину Лэйну — статную, прелестную девушку, несколько лет назад ставшей наездницей Вхагар.       Тишина вдруг окутала зал, голоса стихли, а музыканты, игравшие веселую мелодию, вторя безмолвной толпе, замерли. Дэйрэена заметила, как взгляд Рейниры устремился вперёд — к главному входу в тронный зал. Улыбка пропала с ее лица, глаза похолодели. То же произошло и с Визерисом. Рот его открылся от удивления, столовые приборы, готовые вонзиться в мясо, застыли в воздухе.       В проеме показалась стройная фигура, облаченная в черно-красный удлинённый дублет. Дэйрэена впилась в силуэт взглядом, отставляя кубок с пряным напитком в сторону и наклоняясь вперед в попытке разглядеть лицо внезапного гостя, своим появлением заставившего даже самых болтливых замолчать.        Дэймон Таргариен вошел неспешно, будто давая залу время осознать его присутствие. С насмешливой грацией хищника, знающего, что каждое его движение заставляет сердца биться чаще от напряжения и опасения. В его сиреневых глазах не появилось ни капли сомнения или смущения, он наслаждался тем, какое впечатление произвёл. Он прекрасно видел, знал, что обескуражил всех.       Но не Дэйрэену. Она скорее была удивлена реакцией толпы, а не появлением самого Порочного Принца.        С каждым шагом становясь все ближе к королевскому столу, он с удовольствием наблюдал за негодованием брата и удивлением племянницы. С лёгкой усмешкой Дэйемон прошел мимо королевского стола, кивнув Визерису ровно настолько, чтобы это не сочли за неуважение. Он жестом приказал слуге принести стул, не дожидаясь приглашения от брата-короля.       «Визерис и Рейнира думали, что он не объявится» пронеслось в голове Дэйрэены, пока она внимательно рассматривала Таргариена. Его внешность показалась ей опасно-очаровательной. Волосы — серебро лунного света, коротко острижены, аккуратно зачёсаны. Глаза — сиреневые, но не бархатные, как у короля и принцессы, а колючие. В них читалось вечное презрение — к правилам, к страху, да ко всему. Так, по крайней мере, показалось Дэйрэене. Скулы — острые. Впалые щёки придавали лицу что-то голодное, хищное. Он выглядел так, будто всегда был на грани между улыбкой и оскалом. Нос — прямой, делающий профиль запоминающимся, а губы — тонкие, искривлённые в усмешке, так и готовые сказать что-нибудь дерзкое.       Он обратил на нее внимание, только когда занял свое законное место за столом. Мир вокруг сузился до них двоих. Запах дыма, запах дракона, исходящий от него, смешался с ее нежным ароматом, создавая противоречие. Дэйрэена недоумевала — неужели принц совсем недавно летал на драконе, раз от него исходит столь специфический, но любимый Рэйеной запах?       Музыка постепенно ожила, как и люди, получившие новый повод для разговоров. Голоса наполнили зал, заглушая мелодию лютен и флейт.       — Вы прожжете во мне дыру, если продолжите так пристально смотреть, миледи, — голос — не очень низкий, с лёгкой хрипотцой, но приятный. Говорил он неспешно, растягивая слова, будто играя с собеседником.        Она не отвела взгляда. В груди вспыхнуло что-то острое, почти дерзкое. Будучи не избалованной вниманием мужчин, она с невиданным предвкушением ожидала продолжения их разговора.       — После вашего столь яркого появления сложно обратить внимание на что-то иное, — ответила она.       Довольно усмехнувшись, он налил себе вина, откинулся на спинку кресла и тут же осушил бокал, возвращая внимание женщине, сидевшей от него по левую руку.       Дэймон не сомневался: титул «прелестнейшей из дев Семи Королевств» Дэйрэена Геларион носила не по милости льстецов, а по праву своей древней крови, что в ней проявилась во всю силу. Ее красота была не просто уникальной — она была ожившей жрицей Древней Валирии, каких изображали на древних полотнах и свитках. Ни у одного из великих домов, хранящих пламя драконов в жилах, не рождалось столь совершенного воплощения их наследия.        Это была красота не земная, а стихийная и древняя. Она притягивала, но в то же время обжигала холодом отчужденности и опасности.       В ней чувствовалась скрытая мощь — не физическая, а сила духа. Ее осанка — гордая, прямая — говорила о знатности происхождения и внутренней несгибаемости.       Каждая черта была безупречна, но в совокупности создавала не образ бездушной куклы, а живое, дышащее загадкой существо, чья истинная сущность скрывалась за этим ослепительным фасадом.       Ромбовидное, словно отточенное руками искусного мастера, лицо выражало пытливость. Высокие, чётко очерченные скулы смягчались нежным овалом подбородка. Прямой лишь на первый взгляд нос при повороте головы или игре света от свечей обнажал изящную, едва уловимую горбинку.        Глаза ее, конечно, были чем-то необыкновенным и редко встречающимся в Вестеросе. Правый — глубокий полуночно-синий, как омут в безлунную ночь, таящий неизведанные глубины. Левый — насыщенный, королевский пурпур.        Взгляд ее — не просто внимательный и изучающий, а пронзительный. В нем читались недюжинный ум, мудрость (не по годам), задумчивость. Этот взор заставлял восхищенно замирать и одновременно испытывать легкий трепет.        Вечер обещал быть очень интересным…        — Кажется, мы с вами никогда не были представлены друг другу. Считаю должным исправить эту несправедливость.               — Вы не нуждаетесь в представлении, ваше высочество, — сказала она спокойно, хотя во взоре ее плескалось веселье. — Да и мое имя вам должно быть хорошо известно.        — Дэйрэена Геларион, не так ли? — уточнил принц, хоть и знал ответ. Конечно, это была она. Только о ней он и слышал от Рейниры в те редкие дни, проведённые в Гавани. Да и некоторые любопытные слухи ходили вокруг загадочной женщины, почти не появлявшейся в Королевской Гавани или где-либо еще.        Она кивнула и в тот же момент их разговор оказался прерван речью короля.        Но и его слова оборвались, когда он увидел представшую перед ним жену в ярко-зелёном платье, контрастирующим с нарядами королевской семьи. По залу прокатился шёпот, а затем моментально стих, когда Алисента Хайтауэр прошествовала к столу и приветствовала мужа. Поздравив Рейниру, она села на отведённое для нее кресло подле супруга.       Внутрь закралась тревога и осознание того, что случилось что-то действительно нехорошее за время отсутствия Дэйрэены в Королевской Гавани. Алисента вдруг облачилась в цвета своего дома, опоздала на пир, что было совсем не свойственно королеве, а теперь еще и холодно здоровалась и с мужем, и с подругой.       Визерису наконец удалось закончить речь и пригласить будущих супругов на танец. Лейнор повел Рейниру на центр тронной залы, пока музыканты готовились заиграть следующую мелодию для плавного танца.       Медленные, церемониальные, молодые люди кружили друг вокруг друга. Пальцы их рук едва соприкасались, создавая напряженную пустоту между ними. Их взгляды встречались — ее, полный вызова и скрытой тревоги; его — спокойный, обволакивающий, как теплый прилив. Он вел ее уверенно, но без нажима, давая Рейнире пространство для ее королевского достоинства.        После окончания их партии, на центр вышли лорды и леди, чтобы закружится в куда более радостном и веселом танце. Дэйрэена наблюдала за происходящим без особого интереса. Платья знатных дам и дублеты лордов слились в одно разноцветное пятно. Больше всего её сейчас интересовал человек, сидящий рядом. Она мельком посмотрела на него. Он глядел на танцующих, но по его застывшему взгляду было понятно, что принц далеко в своих мыслях.       — В Долине мужчины должны отвечать за свои преступления, — вдруг раздался мужской голос. — Даже Таргариены, — у подножия лестницы стоял бородатый мужчина, в чьих черных волосах виднелись нити седины. Обращался он явно к Дэймону и смотрел на него чуть ли не с ненавистью.        Тишина, наступившая после слов лорда, была не просто паузой — она стала физически ощутимой. Все взгляды за королевским столом устремились на Дэймона. Он же… не шевельнулся.       Его глаза медленно поднялись от кубка с вином, который он лениво покачивал в длинных пальцах. Взгляд скользнул по фигуре Геральта Ройса — сверху вниз, оценивающе, как дракон рассматривает жертву с высоты. Ни тени волнения, ни искры гнева. Только ледяное, всепоглощающее безразличие. Он не наклонился вперед — просто сузил глаза, словно пытаясь разглядеть что-то незначительное вдалеке. Его поза оставалась расслабленной, почти вальяжной, контрастируя с напряженной яростью обвинителя.        Когда он заговорил, его голос был низким, ровным, нарочито медлительным. Он не повысил тона, не вложил в слова ни капли эмоции — это сделало их еще более пронзительными и презрительными.        — А вы кто?        Вопрос прозвучал как унизительная констатация незначительности милорда. Словно Дэймон говорил: «Твое имя не стоит памяти, а твое присутствие — моего внимания».       — Сир Геральт Ройс из Рунного Камня, — представился мужчина. Тонкие губы принца не дрогнули, но их уголки изогнулись в едва уловимую, абсолютно лишенную доброты усмешку. Это была не улыбка, а оскал — мимолетный и тем более пугающий.       Дэйрэена вдруг призадумалась, отчего же у сира Ройса могут быть претензии к Таргариену и вспомнила, что, кажется, принц был женат на леди из Рунного Камня. Женщина слышала, что она совсем недавно погибла после несчастного случая на охоте. Но несчастный ли?… Неужели Сир Геральт обвиняет принца в убийстве собственной жены? Прямо перед королём, его десницей и леди одного из самых могучих домов?        — И? — плечи Дэйнмона остались расслабленными, но под черно-красным бархатом дублета угадывалось мгновенное напряжение мышц — готовность хищника к рывку, если понадобится. Он не боялся, но его тело знало о возможной угрозе и готово было среагировать на любое проявление агрессии.       — Я кузен вашей покойной супруги, — в его голосе была явно сдерживаемая злость.       Взгляд принца не отрывался от Ройса. Он был цепенящим, гипнотическим. В нем не было страха или гнева — только холодное любопытство и… предвкушение. Дэймон словно ждал: «Ну? Что дальше? Покажи, на что способен этот гнев?» Он превращал обвинение в представление.        Напряжение за столом сгущалось, как смола. Даже Веларионы, сидевшие на другом конце, настороженно прислушивались к разговору, хоть и слышали немногое.        — Ах, да, просто ужасно, — сказал Дэймон, не показывая никаких эмоций.       Король Визерис побледнел, его пальцы впились в подлокотники трона. Десница Лионель Стронг замер с кубком на полпути ко рту. Даже Дэйрэена, сохраняя внешнее спокойствие, замедлила дыхание, ее разноцветные глаза пристально замечали каждую, даже малейшую, реакцию принца. Дэймон же царил в этом хаосе, его безразличие было оружием мощнее любого клинка. Он не защищался. Он позволял атаковать, демонстрируя полное пренебрежение к нападавшему.       В уголках губ Дэйрэены дрогнуло нечто неприемлемое и неудержимое — смех, едва не вырвавшийся наружу, горький и сладкий одновременно. Эта сцена была до боли знакомой.        «Как же это похоже на…» — пронеслось в ее мыслях.        В памяти всплыл образ Дэйлора и Грейны — родителей Дэйрона, их перекошенные от ненависти лица, пальцы, впившиеся в ее плечи, как когти. «Ты уничтожила нашего сына!» — их голоса звенели в ушах до сих пор. Но тогда, как и сейчас, она не дрогнула. Не опустила взгляд. Не попросила прощения.       «Пусть думают, что я чудовище», — вспомнила она свое тогдашнее равнодушие. «Пусть боятся. Пусть шепчутся за моей спиной. Я не стану притворяться, будто жалею о том, что с ним случилось.»        Ее свобода стоила дорого. Она заплатила за нее не слезами, а холодным, безжалостным решением — и ни на мгновение не пожалела.       А теперь Дэймон сидел перед своим обвинителем с таким же бесстрастным лицом, с такой же ядовитой небрежностью в голосе. Его слова звучали настолько фальшиво, что это было и ужасно, и смешно. Он даже не потрудился сделать голос дрожащим, не прикрыл глаза рукой в ложном приступе скорби. Просто бросил фразу, как монету нищему — без интереса, без сожалений.        И Дэйрэена почувствовала странное родство с ним в этот миг.        «Мы оба знаем цену лжи», — подумала она, наблюдая, как его губы искривляются в преднамеренно неубедительной гримасе скорби. «И оба давно перестали притворяться, что нам есть дело до чужих суждений».       — Вы лучше других знаете, что это не случайность, — казалось Геральт Ройс еле себя сдерживал.       — Вы хотите в чем-то признаться? — едко усмехнулся Дэйемон.       — Я предъявляю вам обвинение.       — В Королевской Гавани мужчины отвечают за клевету, даже бронзовые мудозвоны, — произнёс Дэймон, обведя взглядом сидящих рядом и задержав его на Дэйрэене, в глазах которой явно читалось веселье, удивившее его. — Признаться, я рад, что вы приехали. Хотел поговорить о моём наследстве.       — О наследстве? — не понял Сир Геральт.        — У нас с леди Реей нет детей и теперь её владения переходят ко мне. Она унаследовала Рунный Камень, не так ли? — Ройс растерялся, поражаясь той наглости, той беспощадности, какой владел принц. — После свадьбы племянницы, я слетаю в Гнездо и подам прошение леди Джейн. Увидимся там, сир Геральт? — Дэймон чуть наклонился вперёд и теперь выглядел угрожающе, всем своим видом показывая, что этот неприятный диалог подошёл к концу.               Не найдя больше слов, бедный Ройс вернулся к своему месту, гневно сжимая кулаки и озираясь по сторонам.        За королевским столом продолжало царить молчание. Лионель Стронг потянулся к кубку с вином, а Визерис не сводил с брата тяжелого, разочарованного взгляда, в котором читалось не просто осуждение, а усталая горечь — словно перед ним был не взрослый мужчина, а озорной мальчишка, снова устроивший скандал.        Дэймон, казалось, оставался невозмутимым. Его пальцы медленно выводили узоры по краю бокала, а взгляд скользил по залу.        — Вы поэтому нечастый гость при дворе? — ее голос был тихим, но не робким, скорее задумчивым.       Намек висел в воздухе. Вечные скандалы. Обвинения. Нрав, который не вписывается в правила и приличия.        Дэймон рассмеялся — коротко, беззвучно, в уголках его глаз появились мелкие морщинки.        — Вовсе не поэтому, — качнул он головой. — Я нахожу двор скучным.       Он наклонился чуть ближе, и в его фиалковых глазах вспыхнул огонек.        — Когда у тебя есть дракон — большое упущение не повидать мир.       Тишина.       Дэйрэена не ответила сразу. Ее пальцы непроизвольно сжались на краю стола, костяшки побелели.        «Мир…»       Грусть — внезапная, острая — охватила ее.        Она никогда не видела Вестерос. Ни бескрайних равнин Долины, ни заснеженных просторов Севера, ни бурных вод Железных островов. Лишь Огненный Остров — ее золотая клетка, Королевскую Гавань — где ей посчастливилось познакомиться с Рейнирой, и Драконий Камень — над которым она всегда пролетала.        Двадцать шесть лет. Одно и то же.        «Мэйрея летала на Эндарионе над Вольными городами. А я… я даже не видела просторов Вестероса.»        Ее губы дрогнули, но улыбки не вышло.       — Мир… — она произнесла это слово негромко, почти что шёпотом. — Да, должно быть, он прекрасен.        В ее голосе не было зависти. Только тихая, глубокая печаль.        Дэймон заметил. Его брови чуть приподнялись, а во взгляде мелькнуло что-то неожиданное — не насмешка, а… интерес?       — Вы никогда не путешествовали? — его голос потерял привычную язвительность, стал почти… мягким?        Она отвела взгляд, к ее удивлению, ей было неловко.        — Мой мир ограничивался стенами — сначала родительскими… потом его…       Его.        Дэйрона.        Имя повисло между ними, неозвученное, но ощутимое.       Дэймон замер. Его глаза сузились, а губы сжались в тонкую нить.       — Стены… — он произнес это слово медленно. — Их можно разрушить.        Она посмотрела на него. Он уверенно держал ее взгляд.       — Несомненно. Но женщине это не всегда удается, — вздохнула Рэйена и потянулась к столовым приборам, желая что-нибудь съесть. — Знантные дамы десятилетиями живут в четырёх стенах и не нуждаются в путешествиях.       — То же можно сказать и о лордах, сидящих на задницах в своих замках, набитыми золотом и прочими сокровищами, — пожал плечами принц.        — Из-за того, что я не могу так жить иногда чувствую себя избалованной, — внезапно заоткровенничала женщина. — И неправильной, — добавила она тихонько, чтобы Лионель Стронг их не подслушал.       — Избалованной? — он переспросил, и в его голосе впервые за вечер прозвучало искреннее недоумение. — Вы называете жажду свободы избалованностью? — его голос стал резким. — Тогда, леди, все эти лорды, что гниют в своих замках, — просто испорченные дети, которым страшно выйти за порог.       Он махнул рукой в сторону толпы, где мудчины и женщины в шелках топтались в своих клетках из титулов и условностей, даже не осознавая этого. Весь королевский двор живёт в иллюзии, считая себя «взрослыми и мудрыми», но на самом деле они изнеженные, трусливые дети, которые боятся настоящей жизни.        Дэйрэена впервые за вечер рассмеялась — коротко, почти неуверенно, но искренне. Звук получился неожиданно лёгким.        — Боги, вы правы. Это звучит нелепо, когда произносится вслух, — она наклонилась ближе, её шёпот теперь был только для него: — Но попробуйте объяснить это моим тёте и дяде. Или калеке-супругу. Или даже покойным родителям. Они считали, что женщине достаточно вышивания и молитв.       Её пальцы бессознательно коснулись тонкого шрама на запястье — едва заметного, оставшегося после глубокого пореза ритуальным кинжалом, чтобы с помощью своей крови проклясть Дэйрона. Дэймон не пропустил этого движения.       — Мой брат схожего мнения с вашими родичами, — пробормотал он, внезапно озлобленно. — Он запирает дракона в клетке и удивляется, почему тот рвёт её на части.       Тень старой обиды скользнула по его лицу. Дэйрэена заметила, как его ноздри слегка раздулись.        Она вдруг поняла, что между ними завязалась странная нить — не дружбы, но понимания.        — Вы говорите о Рейнире, — не спросила, а констатировала она.        Дэймон замер, затем медленно кивнул.       — Но Визерис многое ей позволяет. Ее клетка не столь прочная, какой была моя. Девочка сильнее, чем кажется, — прошептала Дэйрэена, неожиданно для себя самой. — И у неё есть мы. И, как я поняла, вашими стараниями она уже умело выскользнула из-под чего-либо контроля, — произнесла женщина лукаво, глядя на помолвленных, намекая на то, что ей многое известно.       При этих словах что-то мелькнуло в его глазах — что-то глубокое, невысказанное.               Они замолчали.       Но теперь тишина между ними была иной — тяжёлой, но не неловкой. Как перед грозой, когда воздух насыщен обещанием перемен.        Дэйрэена впервые за долгие годы почувствовала… что она не одна.       Что её поняли.        И это было страшнее и прекраснее, чем она могла представить.        Дэйрэена отвела взгляд от Дэймона и неожиданно встретилась глазами с Мэйреей. В широко распахнутых глазах младшей сестры читалось неподдельное изумление, смешанное с детской радостью. «Она не верит своим глазам,» — мелькнуло у Дэйрэены. Действительно, Мэйрея и представить не могла, что её сестра, шесть лет избегавшая даже случайных взглядов мужчин, теперь так непринуждённо беседует с самим Дэймоном Таргариеном.        Мэйрея пристально изучала сестру, ища в её движениях привычную скованность, в глазах — тень тревоги. Но вместо этого видела лишь спокойную уверенность.        — Вижу, наша сестра нашла себе интересного собеседника, — губы Люцериуса растянулись в едва заметной усмешке, когда он уловил направление взгляда Мэйреи.        Глава дома Геларионов по-разному любил своих сестёр, но к Дэйрэене испытывал особое чувство — смесь восхищения, уважения и щемящей жалости. Она выстояла там, где многие сломались бы, сохранив в себе ту самую «геларионовскую сталь», о которой так любил говорить их отец, но сам этим качеством похвастаться не мог. Его пальцы непроизвольно сжались вокруг кубка, когда в памяти всплыли образы прошлого — как Дэйрон методично ломал её, как они с Мэйреей бессильно наблюдали за этим из-за решётки семейных условностей.       — Я рада за неё, — тихо произнесла Дэйра, её голос дрогнул. Тёплый взгляд жены скользнул по профилю Дэйрэены. — Пусть даже это Порочный Принц… Она снова учится доверять. Ей надо вновь привыкнуть к людям, узнать их хорошие и плохие стороны.        Люцериус лишь хмыкнул в ответ, его мысли были далеко. Он знал о проклятии. Знал и молчал. «Но знал ли он всё?» — этот вопрос уже много месяцев грыз его изнутри. В глазах мелькнуло что-то тёмное, когда он вспомнил, как четыре года назад они с Мэйреей пытались помочь сестре сбежать из замка. Попытка провалилась, оставив после себя лишь чувство горечи и новые шрамы на душе Дэйрэены.        — Она и так знает о людях больше, чем нам хотелось бы, — мрачно бросила Мэйрея, её пальцы нервно теребили юбку. Внутри вспыхнула знакомая ярость — та самая, что не угасала все эти годы. — Особенно о темных уголках души.        Люцериус тяжело вздохнул:        — Зло бывает разным, сестра. Не всё так однозначно.        — Тогда пусть хотя бы с этим «неоднозначным» она встретится попозже, — прошептала Мэйрея, её взгляд снова устремился к королевскому столу.        Дэйра нежно коснулась руки мужа:               — Мне пора к Эйнерии. Ее надо уложить.        Её уход остался почти незамеченным. Люцериус следил, как Дэйрэена и Дэймон поднимаются из-за стола. Их фигуры, такие разные — её лёгкая, почти воздушная, его — угловатая и резкая, — тем не менее выглядели удивительно гармонично рядом. «Куда они…» — начало было крутиться в голове, но он тут же отогнал эти мысли.        Ночной воздух обвил Дэйрэену прохладным шёлком, смывая духоту пиршественного зала и сладковатый хмель вина. Она вдохнула полной грудью, ловя аромат морской соли, цветущего жасмина и иных цветов. Над ними раскинулся бархатный полог ночи, где полная луна царила, как бледная королева, заливая сад серебристым светом. Звёзды не сверкали, а мерцали в бескрайней темноте неба. Пение ночных птиц не нарушало тишину, а только придавала очарования и таинственности.        Они шли неспешно, их шаги тихо шуршали по гравию. Дэймон говорил. Говорил о бескрайних песках Дорна, где солнце жарит, как драконье дыхание; о ледяных ветрах Севера; о шумных, пёстрых базарах Пентоса, где воздух полон пряностей и специй. Его голос, обычно колючий и насмешливый, сейчас звучал негромко и размеренно, с оттенком странной ностальгии. Дэйрэена слушала, завороженная. Не только словами, но и тембром, интонациями, тем, как лунный свет рисовал резкие тени на его профиле. Восхищение тихой волной поднималось в ней. Он жил. По-настоящему. Дышал полной грудью, любовался миром, тогда как её мирок долгие годы умещался между каменными стенами и чужими ожиданиями.        «Вольные города… Асшай…» — мечтательно пронеслось в голове. Парящий в небе Эгаракс, ветер в волосах, Мэйрея рядом… Она поджала губы, ощущая жгучую тоску по невиданным просторам.        Безмолвие мягко опустилось между ними, когда он закончил рассказ. Дэйрэена почувствовала его вопрошающий взгляд — изучающий, словно он пытался прочесть разглядеть каждую чёрточку ее лица в полутьме.        — Спрашивайте, мой принц, — прозвучал ее голос уверенно. — Ваше молчание громче слов. Я вижу вопрос в ваших глазах.       Дэймон остановился, повернулся к ней.        — Валирийская магия… — начал он, и в его голосе зазвучал непривычный оттенок — не праздное любопытство, а глубокая, почти алчная заинтересованность. Он сцепил руки за спиной, его поза была расслабленной, но внимание — сконцентрированным. — Говорят, она течёт в жилах вашего дома, как кровь. Все ли ею владеют?        Дэйрэена встретила его взгляд. В лунном свете её кожа казалась фарфоровой, излучающей лёгкое сияние, а разномастные глаза отражали лунные блики, как драгоценные камни, хранящие нечто волшебное внутри.        — Только женщины, — ответила она, и в её голосе зазвучали отголоски старинных свитков и шепота предков. — Мужчины нашего дома давно променяли заклинания на звон стали, — лёгкая, горькая усмешка тронула её губы. — Так уж повелось. Женщина ткёт нити магии, мужчина рубит врагов мечом. Я начала учиться рано… — она замолчала на миг, вспоминая первые неуклюжие попытки, страх перед непокорной силой, восторг от первого удавшегося заклинания. — И должна сказать, это не фокусы для ярмарки, принц. Магия — дикий зверь. Она требует не силы кулака, а силы духа, не крика, а тишины внутри. Вечного внимания, — она вздохнула. — Предкам в Старой Валирии было проще. Сила была частью мира, как воздух. Теперь… теперь она угасает, как угли. А я… — голос её дрогнул, стал тише, уязвимее, — …я лишь хранительница угасающего пламени. Магия не должна умереть. Пропадет она — пропадёт мир. Потому надеюсь передать свои знания детям, — слова сорвались невольно, открывая глубину давней боли и надежды.        — У вас есть дети? — спросил Дэймон, и его вопрос прозвучал не как светская любезность, а с неожиданной прямотой, выдававшей искренний интерес.        Удар. Вопрос коснулся самой незащищённой струны ее души. Дэйрэена отвернулась, её взгляд утонул в серебристой глади моря вдали. Тень прошлого — холодные стены, одиночество, руки, которые подносили к губам лунный отвар — накрыла её.       — Нет, — выдохнула она, и в этом слове звучала целая жизнь потерь. — Но я верю… верю, что будут, — она обняла себя, впиваясь ногтями в плечи. — Я хочу дать им то, чего была лишена сама… Любовь без страха. Свет без тьмы, — голос её прерывался. Она резко перевела дух, отгоняя нахлынувшие воспоминания. — Но… — она повернулась к нему, насильно вернув на лицо спокойствие, — …если ваше любопытство к магии искренне, принц… Приходите в библиотеку. Я покажу вам… искру того древнего огня, — это было предложение. Бегство от боли. Возвращение на твёрдую почву знаний.        — Хорошо, — Дэймон кивнул, его взгляд смягчился, уловив её боль. — Я приду, — его обещание прозвучало твердо, не как вежливость, а как клятва.        Разговор сменил русло. Дэймон, к её удивлению, проявил такт. Он заговорил о драконах. О Караксисе, о чувстве единения с гигантским зверем в небе, где нет королей и слуг, только ветер и свобода; о древней связи валирийцев с огненными существами. Глаза Дэйрэены вспыхнули ответным огнём. Она говорила об Эгараксе, о прекрасных тихих полетах над морем, когда мир остаётся далеко внизу, а душа парит. Они несомненно нашли общий язык — язык огня и свободы.        Заметив беседку у обрыва, с открытым видом на лунную дорожку, растянувшуюся по тёмным водам, они молчаливо вошли. Сначала говорили — о жизни, о путешествиях, о Рейнире. Потом тишина снова окутала их, но на этот раз была тёплой, насыщенной, живой. Они сидели рядом, плечом к плечу и созерцали бескрайнее звёздное небо, слушая мерный шёпот прибоя далеко внизу. Странное, непривычное умиротворение окутало их. Ни Дэймон с его вечным бунтом, ни Дэйрэена с её бременем прошлого и бдительностью, не знали этого чувства — абсолютного покоя рядом с другим человеком. Без необходимости говорить. Без необходимости защищаться. Просто быть. Они просидели так долго, пока луна не начала клониться к западу, прежде чем молча встать и разойтись по разным дорожкам.        Вернувшись в свои покои, Дэйрэена прислонилась к резной дубовой двери, чувствуя, как лёгкая дрожь пробегает по коже. Не от холода. От чего-то иного. Лёгкость. Воодушевление, похожее на предвкушение полёта. Она приказала служанке приготовить ей ванну, и пока та хлопотала, стояла у окна, вглядываясь в ночь.        Дэймон Таргариен. Порочный принц. Он был жесток — она видела это в его глазах, когда он говорил с Ройсом. Самоуверен до безрассудства. Но в нём не было и капли примитивности, свойственной другим. Он был как море в шторм — тёмное, опасное, сокрушительное, но в его глубинах таились неизведанные течения и странная, манящая сила. Баланс света и тьмы? Нет. Слияние. Одно не существовало без другого.И это… это очаровывало.        Самое же странное — полное отсутствие страха рядом с ним. Ни тени паники, ни желания бежать. Общение с ним не требовало у неё напряжения, не вызывало отторжения. Это было удивительно. Это служило доказательством, что тени прошлого не сломили её до конца.        Когда она погрузилась в горячую, ароматную воду, на губах её играла лёгкая, непроизвольная улыбка. Семь дней впереди. Семь дней турниров, пиров, интриг… Но теперь они казались не бременем, а возможностью. Возможностью узнать его больше. Поговорить с Рейнирой. Вдохнуть воздух жизни, от которой её отрезали так надолго. В груди зародился странный трепет — трепет предвкушения, смешанный с тенью предчувствия. Неделя обещала быть не просто занимательной… а переломной.