IX
8 апреля 2023 г., 03:22
Примечания:
Отредактировано
Тело её горело, каждую клеточку пожирал внутренний пожар. Разум помутнел, сожжённый напором желания, не оставляя места сомнению или страху. Всё, что существовало – он. Его губы, прильнувшие к её обнажённому плечу, вызвали дрожь, пробежавшую по позвоночнику и сжавшую низ живота сладкой судорогой. Воздух стал раскалённым, насыщенным запахом их разгоряченной кожи. Два валирийца, сплетённые в первозданном танце страсти, забывшие имена и титулы. Со стороны – просто ещё одна пара в бордельной комнате. Но для них – это извержение вулкана, сметающее все преграды. Его близость, животная жажда, предчувствие слияния сводили с ума.
Из груди Дэйрэены вырвался низкий стон, когда зубы Дэймона впились в изгиб её шеи – не больно, но с решимостью, дерзостью, заявляющей право. Её пальцы впились в его серебряные волосы, не отталкивая, а притягивая, и её губы нашли его с такой яростью и жадностью, что он застонал в ответ. Мир сузился до точки соприкосновения губ, языков, тел.
Да, это было стремительно. Безумно. Неприлично. Но ни он, ни она не искали оправданий. Пять дней? Вечность! Их тяга была невыносимой и подлинной, оба это признали. Взрослые, сильные, драконы – они принимали этот огонь, зная: сожжёт – так сожжёт дотла. Жалеть не будут.
Его руки обвивали её не как оковы, а как пламя, пожирающее всё ненужное. Каждое прикосновение Дэймона – губы на шее, ладонь на бедре, сильные пальцы, вплетённые в её волосы – вызывало не дрожь страха, а жизни. Тело её откликалось – не покорностью, а той же страстью.
Сила Дэйемона не подавляла – освобождала, как и само его присутствие раньше. В этой близости, в этом хаосе чувств, она чувствовала себя... настоящей. Не леди Геларион, не женой Дэйрона, а Рэйеной. Драконицей, чья кровь пела в унисон с его кровью. Это было страшно – эта мощь, эта необратимость – но страшно как прыжок с утёса в бездонный океан, зовущий и манящий.
Воспоминания врезались, как осколки, даже сейчас, среди жара Дэймона. Руки Дэйрона... Они никогда не касались. Они хватали. Как тиски. Как кандалы. Его прикосновения были не лаской, а меткой собственника, оставлявшей синяки на коже и душе. Его поцелуи (если их можно было так назвать) пахли алкоголем и жадностью – они были не про соединение, а про захват, про унижение. Дрожь, которую он вызывал, была дрожью омерзения, желания сжаться, исчезнуть. Воздух вокруг него становился спёртым, пропитанным угрозой и страхом. Его близость была актом насилия, где её тело было полем боя, а не храмом. Боль была острой, чуждой, разрушающей. Не сладкой судорогой желания, а сигналом предательства собственным телом, вынужденным терпеть. В его глазах – мутных, алчных – она видела жадность хищника, видящего кусок мяса. Она была не партнёршей, не женщиной – вещью. Молчаливой, застывшей, пытающейся улететь мыслями куда угодно, лишь бы не чувствовать тяжесть его тела, грубость рук, гнусность его шёпота. Это была не близость, а осквернение. Каждый раз после него она чувствовала себя грязной, разбитой, меньше чем человеком. Его прикосновения не будили дракона – они убивали в ней всё живое.
А сейчас, в, казалось бы, самом порочном, самом грязном месте на свете – она не ощущала себя испачканной.
В этой комнате, на этом ложе греха, зарождалось нечто чудовищное и прекрасное – сила, способная и спасти, и испепелить мир.
Дэймон оторвался от её губ, дыхание хриплое. Его руки, сильные и уверенные, обхватили её бёдра, подняв, словно женщина была пёрышком. Её ноги обвили его талию с инстинктивной силой, пальцы вонзились в мускулы плеч. Он перенёс её к кровати, опустил на простыни, навис тенью. В его бледно-фиалковых глазах, обычно таких уверенных, мелькнуло что-то неуловимое – тень, сомнение. Он замер, поражённый собственной нерешительностью. Он, Дэйемон Таргариен, Порочный Принц, дрогнул перед желаннейшей из женщин? Призрак Рейниры – нелепый, чужой – коснулся сознания. Но эта женщина под ним... не девочка. Она – стихия. Пылкая, совершенная.
Под жарким телом Дэймона, чувствуя его уважение даже в ярости желания, его поиск её отклика, а не просто взятие... Дэйрэена поняла всю глубину пропасти. Дэйрон ломал. Дэймон – освобождал. Дэйрон заставлял замолчать её дракона. Дэймон – разбудил его ревом, заставив восстать из пепла унижений. С Дэйроном её тело было полем боя. С Дэймоном оно стало алтарём, где они вместе приносили жертву страсти, равные в своём огне. Там – было холодное, липкое отчаяние плена. Здесь – жгучая, сладкая боль свободы, за которую она готова была сгореть дотла. И в этом огне не было страха перед болью – был вызов. Она больше не добыча. Она – Пламя.
– Дэймон... – её шёпот был лаской и приказом. Её пальцы коснулись его щеки, сметая тень сомнения. – Я горю. Я хочу этого.
Её улыбка ослепила. Руки обвили его шею, губы приникли к его губам в поцелуе, непохожем на предыдущие. Не яростном, а... бездонном. Нежном, как шелк, и сладком, как сок фрукта, проникающем в самую душу. Поцелуй принятия, отдачи. Он взорвал в нём последние преграды. С рычанием, похожим на драконий рёв, он рванул с себя рубаху, его руки потянулись к завязкам её одежды…
Удар! Грохот за стеной, как обвал. Девичий крик. Чьё-то тело с глухим стуком ударилось о перегородку. Драконы разорвали объятия, не ожидав вмешательства в их танец.
Дэймон спрыгнул с кровати, натягивая рубаху с лицом, искажённым гневом. Дэйрэена приподнялась на локтях, её взгляд, полный разочарования, проводил его к двери. Проклятье!
В тусклом коридоре, пропахшем потом и грехом, двое громил прижимали к полу фигуру в чёрном. Над ними, как бледный страж, стояла Мисария, её лицо было хмурым и недовольным.
– За вами шли, – сказала она бесстрастно. Жест – поднять наглеца. – Не зевака. Шпион.
Дэймон скрестил руки, мышцы челюсти напряглись. Не вовремя. Слишком не вовремя.
– Следили за мной, – прозвучал хладнокровный голос Дэйрэены. Она подошла, её силуэт в полумраке казался зловещим. Взгляд её, острый как бритва, впился в лицо пленника. – Это Эрнер. Правая рука моего милого супруга. Его личная шавка.
Имя она выговорила так, словно сплёвывала яд. Этот человек... Его вытянутое, жестокое лицо вызывало в ней не просто отвращение – тошноту. Воспоминания нахлынули: тяжёлые удары по лицу, когда Дэйрон был слишком пьян, чтобы бить самому; грязные шёпоты в коридорах; его крысиные глаза, следящие за каждым шагом. Ненависть закипела в её жилах, горькая и знакомая.
– Как он выследил? – Дэймон стиснул зубы. – Мы были осторожны…
– Случайность? – предположила Мисария с ледяным равнодушием, указывая жестом в свою комнату. – Искал утехи, наткнулся на сокровище?
Войдя в комнату Мисарии, Дэйрэена опустилась на софу. Спокойствие? Иллюзия. Внутри бушевал ураган. Вечная слежка! Даже здесь, в этом аду, среди чужих тел и стонов, не было покоя! Костяшки её пальцев побелели. Сжечь его. Сжечь заживо.
– Надо решить его судьбу, – Дэймон провёл рукой по лицу, усталость смешивалась с неприкрытой злобой.
– Приведите в чувство, – приказала Мисария наёмникам.
Сильная звонкая пощёчина рассекла воздух. Эрнер застонал, закатил глаза, потом тяжело открыл их. Мутные серые глаза сфокусировались. И сразу – на Дэйрэене. В них не было страха. Была тупая злоба за то, что его поймали, и... торжество. Он нашел её.
– Какой же ты жалкий, Эрнер, – голос Дэйрэены был негромким, но воздух рассекал подобно валирийской стали. Ледяная усмешка тронула её губы. Судьба его решена. Он не увидит рассвета.
Дэймон резко перевёл взгляд на неё. Исчезла женщина, чьё всего несколько минут назад пылало под его прикосновениями. На её месте стояло нечто иное – древнее, беспощадное. Дракон, проснувшийся от долгого сна.
Лицо Эрнера исказилось, обнажая гнилую суть – злобу и презрение, копившиеся годами.
– Шлюха! – он выплюнул слово. За оскорбление Дэйемон хотел вырезать этой крысе язык. – Дэйрон узнает, как ты расползаешься под принцем…
Глаза Дэйрэены вспыхнули. Плечи замерли в абсолютной неподвижности. Воздух вырвался из легких коротким, резким звуком – не испуг, а щелчок перед ударом.
– Ты слеп, Эрнер? – она наклонила голову, как хищник, изучающий трепыхающуюся добычу. Её взгляд скользнул по его лицу, по наемникам, по Мисарии. – Ничего Дэйрон не узнает. Даже если бы узнал – он бессилен. Потому что тебя... – пауза повисла, наполненная зловещим предзнаменованием, – ...уже не будет рядом, чтобы лизать его сапоги.
Последние слова упали, как отрубленные головы на плаху. Тишина. Жестокость в них была не эмоциональной – точной и неотвратимой. Такова была Дэйрэена сейчас: воплощение хладнокровного возмездия.
– Только не здесь, – сказала Мисария, вмешиваясь в разговор. Улыбка играла на её бледных губах – свидетеля и соучастницы. – Найдите тихое местечко, – сказала она, обращаясь к громилам. – А тело – в сточную канаву. Пусть крысы оценят его преданность.
Дэйрэена не взглянула на Мисарию, ее глаза впивались в лицо Эрнера, желая запомнить то выражение испуга после осознания неизбежного.
Наемники только кивнули. Грубая тряпка впилась в рот Эрнера, заглушив начавшийся вопль. Он затрепыхался, как рыба на крючке, но железные руки гигантов свели его сопротивление на нет. Бесполезно.
– Не тревожьтесь, леди Дэйрэена, – шипение Мисарии донеслось словно из подземелья. – Они... аккуратны.
Рассудок сгорел дотла в пламени мести. Да, смерть была милосердна. Будь у нее время... Он бы завыл от боли, как завывал ее дух все эти годы. Внутри что-то сжалось – не от раскаяния, а осознания того, как близка она к конечной цели. И от воодушевления, которое внезапно ворвалось в сердце; от горячности, с которым приняла решение. Она вздрогнула. Кто я? Жуткие мысли, как пауки, ползали по стенам разума.
– Признаться, – шелестел голос Мисарии, – я не ожидала от леди такого... хладнокровия.
Дэйрэена не ответила. Голова гудела от роя черных ос. Ей хотелось одного – провалиться в небытие своей огромной, пустой кровати в Красном Замке. Она порывисто встала и двинулась к двери, проходя мимо Дэймона. В его глазах она прочла не осуждение, а понимание. Он видел ее темную суть. И эта опасная, безжалостная грань ее натуры... возбуждала его. Она чувствовала его взгляд на спине, жгучий, как прикосновение, пока шла за плащом.
Обратный путь в Красный Замок прошел в гробовом молчании. Слова застряли в горле Дэйрэены. Дэймон же не нарушал тишину – он чувствовал, что женщине сейчас не до того. Прощание у потайной двери – лишь взгляды. Его – пылающий, обещающий продолжение той пылкой сцены между ними. Ее – усталый, полный смятения, но и ответного желания сквозь ужас. Безумие.
На утро дворец встретил ее какофонией подготовки к свадьбе. Слуги метались, сметая следы вчерашнего пира, чтобы освободить место для нового, еще более пышного. Воздух вибрировал от возбуждения и суеты. Прошел день. День, когда Дэйрэена с убийственной точностью готовила финальную дозу яда для Дэйрона, а потом помогала с выбором платья для свадьбы Рейниры. Сегодня. Принцесса станет женой Лейнора Велариона. Дэйрэена с трудом верила. Её Нира... Девочка с умом королевы и сильным сердцем дракона. Мир этого еще не видел, но Дэйрэена знала, что из Рейниры выйдет замечательная правительница.
Она вошла в солнечные покои Рейниры. Беспорядок. И среди него стайка служанок, порхающих с лентами и украшениями.
– Я за ширмой! – голос Ниры прозвучал чуть напряженно.
– Оставьте нас, – приказала Дэйрэена. Тон не терпел возражений. Полная женщина открыла рот, но, встретившись взглядом с леди Геларион, сглотнула протест и увлекла за собой остальных.
Дэйрэена обошла ширму. И замерла.
Рейнира стояла, залитая солнцем, в пламени бордового бархата. Улыбка, озарившая её лицо при виде Дэйрэены, была чистой, незамутненной радостью.
– Как хорошо, что ты пришла! – она бросилась в объятия. Аромат чего-то неуловимо-детского окутал Дэйрэену. Её девочка. Она прижала Ниру, ощущая хрупкость её плеч под роскошной тканью, затем мягко отстранила, держа за руки.
– Дай взглянуть на нашу королеву, – прошептала Дэйрэена, голос вдруг стал нежным, хрипловатым от нахлынувших чувств.
Платье было шедевром. Багровый бархат, роскошный цвет. Верх, расшитый золотыми нитями, сиял. Черный корсет с чешуйчатой фактурой обнимал стан, а ниже, на юбке, золотые драконы сплетались в танце. Рукава облегали, как вторая кожа. На шее – золотой дракон, охраняющий ключицу. Крупные рубины в ушах горели, как капли крови. На пальцах – сверкающие перстни. И среди них... Оно. Подаренное ею кольцо в день помолвки: дракон с аметистовой искрой в раскрытой пасти. Символ защиты. Увидев его, Дэйрэена почувствовала, как чувство материнской заботы постучалось в уставшее сердце. Она защищает Ниру.
Но кто защитит её саму от дракона, которого она выпустила?
– Iksā olvie gevie, – прошептала Дэйрэена, её голос дрогнул от внезапно нахлынувшей нежности. Она взяла руки Рейниры в свои. – Ты – истинная жемчужина, затмившая само солнце, – её разноцветные глаза блестели влагой. – Помнишь, как мы вместе читали у камина, а потом я расчесывала твои волосы перед сном?.. Казалось, вчера ты была беззаботной девочкой... а сегодня…
Рейнира сжала её пальцы, её улыбка дрогнула, на глазах выступили слёзы.
– Ты говоришь... как мама, – голос её сорвался. – Я так ясно представляю её голос... такими же словами... – она быстро вытерла ладонью щёку. – Прости... твой взгляд…
– Не извиняйся, Нира, – Дэйрэена мягко прикоснулась к её щеке. – Она гордилась бы тобой и восхищалась. Ты стала сильнее, мудрее... Королевой в душе задолго до короны.
Вместо ответа Рейнира прижалась к женщине, крепко обнимая. Они постояли так некоторое время, после чего Дэйрэена слегка встряхнула её за плечи: – Сегодня ты – солнце Семи Королевств. Вся Королевская Гавань замерла, глядя на твой восход. Это твой триумф, – она поправила золотого дракона на шее Ниры. – Волнение... Оно естественно. Но тебе нечего бояться, я уверена.
Рейнира глубоко вдохнула, её пальцы нервно крутили кольца.
– Мы нашли с Лейнором общий язык... Он добр, остроумен. Однако... – она посмотрела прямо в глаза Дэйрэене. – Что если мы не сможем... Не сможем зачать дитя? Учитывая его предпочтения... Что если я разочарую отца? Ведь наследник должен…
Дэйрэена обняла её, не дав договорить, окутывая защитным покровом аромата лаванды и собственной силы.
– Ты торопишь события, дорогая. Любовь или уже дружба, Нира, – прошептала она ей на ухо, – она не в исполнении долга. Она в уважении, в доверии, в выборе быть рядом каждый день. Лейнор ведь видит тебя. Не принцессу, не символ государства – Рейниру. А насчёт наследника... – она мягко отстранилась, глядя ей в глаза. – Главное попытаться, так? Страшно – не попробовать. А ты, моя драконья дева, никогда не боялась пробовать.
Рейнира выпрямилась. Слёзы высохли, сменившись решимостью. Она кивнула, и в её фиалковых глазах вспыхнул знакомый Дэйрэене огонь.
– Kirimvose, – прошептала она.
***
Шествие к Драконьему Логову напоминало движение реки из золота, алой парчи и сверкающих доспехов. Воздух дрожал от гула толпы, смешанного с перезвоном колокольчиков, подвешенных на арках из раскрывшихся бутонов. Каждый дом по пути был украшен стягами Таргариенов и Веларионов. С балконов летели лепестки роз и крики «Да здравствует принцесса!». Драконы, вырезанные из дерева, венчали особые пилоны, между которыми были натянуты гирлянды из цветов. Запах стоял одуряющий. Дэйрэена, глядя сквозь занавеску кареты, ловила восторженные взгляды детей, кричавших что-то про королеву драконов. Но внутри её повозки царил холод. Дэйрон сидел напротив, его бледное лицо казалось восковой маской в полумраке кареты. Его дыхание было тяжёлым, с хрипотцой, но взгляд не терял пронзительности. – Эрнер, – начал он внезапно, слово повисло тяжёлым камнем. – Пропал. С вечера турнира. – его мутные глаза впились в Дэйрэену. – Странно, не находишь? Он редко отлучался без донесения. Особенно когда... следил за особо ценными объектами. Дэйрэена не отводила взгляда от уличной толпы, сохраняя лицо бесстрастным. – Бордели и таверны Блошиного Конца – лабиринт для глупцов, – её голос звучал ровно, ледяным металлом. – Может, наткнулся на нож в пьяной драке? Или свалился в канаву? Там это... обычное дело. Вряд ли стоит тратить время королевских солдат на поиски каждого пропавшего крысолова. Дэйрон хрипло, недобро рассмеялся. – «Крысолов»... Точно подмечено. Но этот крысолов знал своё дело слишком хорошо, – он наклонился вперёд, и запах лечебных настоек и чего-то гнилостного ударил в ноздри Дэйрэены. – Говорили, видели его в тот вечер неподалёку от... заведения одной лиссинийской дамы, очень даже известной в городе. Не посещала ли и ты те края, милая жена? В поисках... развлечений? – Мои развлечения – книги и прогулки по саду, – отрезала Дэйрэена, наконец обратив к нему ледяной взгляд. – Или ты забыл? Я – леди Геларион. Не шлюха с Блошиного Конца, – удар был точен. Лицо Дэйрона исказила гримаса злости. Он откинулся на подушки. – Скоро, – прошипел он, – очень скоро мы покинем этот шумный, вонючий муравейник. Вернёмся в наш замок. Там воздух чист, а стены помнят истинное величие Геларионов. Там, – его взгляд скользнул по её фигуре с отвращением и вожделением, – тебе негде будет прятаться. И некому... отвлекать, – Последнее слово он выплюнул с ненавистью. - Эрнера же можно просто заменить. Дэйрэена почувствовала, как холодная волна ненависти смешалась с яростью. Нет. Этого не будет. Не доживёшь, мой «милый» муж. – Как пожелаешь, супруг, – её голос был сладок, – но сегодня – день принцессы. Позволь нам насладиться праздником. Карета остановилась у подножия Драконьего Логова – громадной постройки под открытым небом. Дверцу открыли. Дэйрона поспешно вытащили, а в следующий миг к карете подошёл Дэймон. Он был ослепителен в чёрно-красном дублете, расшитом такими же нитями. – Миледи, – его голос, живой и ободряющий, был контрастом ледяному молчанию в карете. Он протянул руку, игнорируя Дэйрона. – Позвольте. Дэйрэена на секунду засомневалась, словно боясь, что тот огонь, овладевший ей в комнате борделя, снова возникнет, когда она прикоснётся к Принцу Разбойнику. Но она отмела эти мысли и вложила свою руку в его широкую ладонь, ощущая мгновенное тепло и защиту. Она вышла, и её темно-синее платье, усыпанное серебряными звёздами (вышитыми по подолу и длинным, струящимся рукавам-крыльям), засверкало в свете полуденного солнца. – Вы великолепны, – прошептал он, проводя её вперёд. Его глаза пылали восхищением и превосходством над ее жалким мужем. За спиной они слышали сдавленное шипение Дэйрона и суету его слуг. Взгляды знати – любопытные, осуждающие, завистливые – жгли спину Дэйрэены, однако она шла рядом с Дэймоном, высоко подняв голову. Внутри Драконьего Логова царила торжественная тишина, нарушаемая лишь шелестом платьев. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь гигантские двери, рисовали на чёрном базальте пола движущиеся узоры света. Септон в белоснежных одеждах стоял у алтаря – огромного, грубо отесанного камня, на котором лежал семикнечный кристал, как символ веры в Семерых. Трубы прорезали тишину. Все обернулись. В проёме появилась Рейнира. Она шла медленно, величаво, её платье пылало в лучах солнца, словно пламя дракона. Длинный черно-красный плащ с трёхглавым драконом волочился за ней, его концы несли пажи. Её лицо было спокойно, царственно. Лейнор Веларион у алтаря, в камзоле цвета морской волны, расшитом серебряными спиралями, смотрел на неё с открытым восхищением и нежностью. Дэйрэена, стоя в первом ряду рядом со своей семьей и королём Визерисом – бледным, но улыбающимся – и Корлисом Веларионом, чувствовала, как сжимается сердце от гордости и щемящей нежности. Дэймон стоял позади, она ощущала его дыхание у себя на затылке. Септон произнёс молитвы богам, а затем семикратно благословил брак. Он обратился к толпе, предлагая назвать причины, делающие этот брак невозможным. Таковых, конечно же, не нашлось. Лейнор и Рейнира обменялись плащами. Они замерли на мгновение, ощущая вес и незнакомое тепло чужих плащей на своих плечах – символ обмена клятвами, жизнями, судьбами. Они повернулись друг к другу, глядя в глаза, где трепет смешивался с решимостью. – Этим поцелуем, – голос Рейниры был звонок, – я признаю тебя, Лейнор Веларион, моим лордом и мужем. – Этим поцелуем, – ответил Лейнор, его слова, обретая твердость, все же несли отзвук глубокого волнения, – я признаю тебя, Рейнира Таргариен, моей леди и женой. Ныне и навеки. Их губы встретились в поцелуе – не страстном, но нежном, долгом и исполненным торжественной значимости. Когда Лейнор отстранился, Рейнира невольно расплылась в улыбке, словно тяжелый камень свалился с души. Облегчение! Оно нахлынуло теплой волной: мучительные поиски супруга, унизительные пересуды со знатными леди – все это осталось позади. Но почти сразу же, как штормовой ветер, налетело осознание. Осознание безвозвратных перемен, тяжести короны, которую она разделит с Лейнором – Пред ликами Богов и взором людей собравшихся! – голос септона, усиленный акустикой Логова, прокатился гулким эхом, заглушая восторженный шепот толпы. Он высоко вознес над головой священный семигранный кристалл. – Торжественно объявляю Лейнора из дома Веларион и Рейниру из дома Таргариен – мужем и женой! Отныне – одна плоть, одно сердце, одна душа! Неразделимы вовеки! И да падет проклятие Семерых на того, кто дерзнет встать между ними! Грохот приветствий, словно прибой, обрушился на них, когда они пошли к выходу из Драконьего Логова. Улыбка Рейниры была безупречна – царственна, благородна, обращена к знати и простолюдинам, осыпавшим их лепестками и добрыми словами. Но принцесса Рэйена, зоркая и внимательная, заметила: взгляд девушки не цеплялся за лица. Он лихорадочно скользил по толпе, выискивая что-то... нет, кого-то. Искал ослепительно-белый цвет волос ее дорогой леди Геларион. И вот – словно путеводная звезда для мореплавателя! – вскинутая рука. Рэйена! Рейнира встрепенулась, и ее улыбка, наконец, достигла глаз, заставив их засиять истинным счастьем, обнажив верхний ряд зубов в настоящем, почти девичьем ликовании. Лейнор, уловив этот всплеск радости, мягко, но уверенно взял супругу за руку, ведя к ожидающему парадному экипажу. Дэйрэена чувствовала, как земля уходит из-под ног. Казалось, сам чертог плыл и кружился перед глазами. Тени от факелов и канделябров прыгали по стенам, сливаясь в бесконечный, утомительный узор. В ушах стоял оглушительный гул – нестройный рев музыкантов, взрывы хохота, сливающиеся в какофонию голоса. Кошмар. Каждый нерв Дэйрэены вопил о тишине и покое. Истощение тянуло прочь из зала, в свои покои. Она жаждала одного – бежать прочь отсюда, хоть праздник и был в честь любимой сердцу Рейниры. Но она была прикована к стулу, вымученной улыбкой и пустыми фразами поддерживая светскую болтовню. Причина сидела напротив. Дэйрон. Она не сдвинется с места, пока он не соизволит удалиться. Ее стойкость была щитом и тюрьмой одновременно. Люцериус и Дэйра обменялись одним-единственным взглядом – быстрым и многозначительным. Тревога пробежала между ними. Оба уловили ту самую, едва заметную скованность в плечах Рэйены, напряженную линию губ, напряжённость, скрытую под маской учтивости. Нет, она не выдала себя ни словом, ни жестом. Но Люцериус и Дэйра, ее кровь и плоть, с детства научились читать невидимые знаки, улавливать тень в глазах старшей сестры. Они знали: что-то случилось или должно случится. Люцериус отхлебнул вина, и взгляд его стал жестким и расчетливым. Он догадался. Да. Он знал это с пугающей ясностью. Звезды сошлись. Час Дэйрона пробил. Тягучие, опьяняющие часы пира наконец подошли к концу для Дэйрона. Ему наскучило есть, как свинье, и пить до потери разума. С трудом подняв руку, чтобы подозвать слуг, он покинул гулкий чертог. Дэйрэена выждала. Считала удары собственного сердца – гулких, но чётких. Достаточно. Она скользнула из зала тенью, сливаясь с колоннами, ее сердце колотилось не от страха, а от липкого, ядовитого предвкушения. Благодаря Вилису она знала, что в поздние часы к Дэйрону приходит только мейстер, чтобы дать макового молока для успокоения боли в ногах. Она взбежала по лестнице к своей комнате не бегом, а стремительным, беззвучным шагом В спальне, в потайной нише, ждал маленький флакон. Содержимое было густым, черным и теплым на ощупь, благодаря горячей крови Эгаракса, которую пришлось достать, порезав лапу своего любимца. Дэйрэена сжала флакон в ладони. Тепло яда проникало в кожу, сливаясь с ледяным пламенем ненависти в ее груди. Путь в покои Дэйрона пролегал через длинные, полутемные галереи. И тут – удача, подаренная валирийскими богами – Семеро не были столь кровожадны в отличие от древних богов драконовластных. Из-за поворота, кряхтя и спотыкаясь, показался старый мейстер Меллос. В дрожащих руках он нес серебряный поднос с единственной чашей, из которой струился сладковатый, усыпляющий запах макового молока. – Доброй ночи, мейстер Меллос, – голос Дэйрэены прозвучал удивительно приветливо, почти ласково. Старик вздрогнул, едва не уронив поднос. – Утомились? – О, миледи Дэйрэена! – пробормотал он. Глаза его, мутные от усталости, подозрительно прищурились. Он не хотел этого признавать, но был рад появлению молодой женщины. Будет кому поручить отнести маковое молоко. – Да, ночь долгая... Лорду Дэйрону нужно молоко. Ноги, знаете ли, снова… – Позвольте мне, – она мягко взяла поднос из его дрожащих рук. Меллос был только рад такому стечению обстоятельств. – Идите отдыхать. Вы заслужили покой. Я сама отнесу мужу. Он, должно быть, уже ждет. – Вы... вы очень добры, миледи! – он поспешно поклонился еще раз и заковылял прочь, к своей комнате, даже не подозревая, что через несколько часов его сон прервут отчаянные крики и ему вновь придется карабкаться по ступеням. Дэйрэена осталась одна в сумраке коридора. Свет факела играл на серебре подноса. Она поставила его на каменный выступ окна. Рука не дрогнула, когда она вытащила флакон. Крышечка открылась с тихим щелчком, звучавшим громче грома среди ясного неба. Тонкая, вязкая струйка черной смерти медленно сползла в белое молоко. Она не растворилась мгновенно, а завилась зловещими дымчатыми узорами на поверхности, прежде чем исчезнуть, сделав жидкость лишь чуть более темной. Идеально. У дверей в опочивальню Дэйрона – пустота. Ни щитов, ни мечей. Он действительно считает себя в безопасности здесь. Считает её беззубой кошкой, не способной на укус. Как он ошибается. Глупый самоуверенный болван. Она ведь еще в Замке Пламенного Дракона показала на что способна, когда обожгла его руку. Но нет ведь, он все равно прибыл ко двору, ничего не опасаясь. Его последняя ошибка. Она вошла, постучавшись для вида. Дэйрон, уже раздетый до исподнего, полусидел на огромной кровати, растирая колено, лицо искажено гримасой боли и досады. Увидев ее, он резко выпрямился, глаза расширились от изумления и нарастающего раздражения. Его голос, невнятный от выпитого, противно резанул слух, когда он воскликнул ее имя. – Что черт тебя принес сюда? Где мейстер? – слова его прозвучали чётче, на этот раз он постарался собраться с силами. – Добрый вечер, муж мой, – она приблизилась, держа поднос перед собой. – Надеюсь, ты вдоволь насладился пиром в честь новой королевской пары. Мейстер Меллос... он едва ноги волочил. Устал старик. Я встретила его по пути и вызвалась помочь, – она поставила поднос на массивный прикроватный столик. Серебро звякнуло о дерево. – Выпей. Ты ведь страдаешь, – она взяла чашу, ее пальцы были ледяными, но не дрожали. – Боли вернулись? Дэйрон нахмурился. Его взгляд, мутный от хмеля и боли, упал на чашу, потом на лицо жены. Мысль о подозрении проникла в его сознании. Но усталость, боль и привычное презрение к ней перевесили. Он сварливо хмыкнул. – Да, черт бы их побрал, мучают, – буркнул он, все еще изучая ее. – Словно раскаленные иглы в костях. Он нехотя протянул руку. Дэйрэена вложила чашу ему в ладонь. Его пальцы коснулись ее кожи – отвратительное, знакомое прикосновение. Внутри нее все свернулось в тугой, ненавидящий узел. Каждая клетка тела кричала, каждая застарелая рана на душе и на коже горела. Она прикусила внутреннюю сторону щеки почти до крови, чтобы не дрогнул ни единый мускул на лице. Маска спокойной, почти заботливой супруги должна была держаться до конца. Пей. Пей же, ублюдок. Он поднес чашу к губам. Сделал первый, недоверчивый глоток. Потом второй, жадно, почувствовав знакомый сладкий привкус обещаемого облегчения. Он осушил чашу почти наполовину. И тогда Дэйрэена показала истинное лицо. – Что ж, – ее голос изменился. Безмятежность растаяла, обнажив раскаленную сталь ненависти. – Готовься. Дэйрон замер, чаша все еще у рта. Он медленно опустил ее. – К... к чему? – грубость в его голосе сменилась внезапной настороженностью. Она наклонилась к нему, ее разноцветные глаза горели в полумраке комнаты холодным, потусторонним светом. – К самой ужасной ночи в твоей никчемной жизни, – шепот был громче крика. Осознание ударило Дэйрона с силой боевой кувалды. Его глаза округлились в животном ужасе. Он дико рванулся, швырнув чашу в стену. Та разбилась с резким звоном, белая жидкость брызнула на камень. – Ты! Ты сука! Что ты сделала?! – он попытался вскочить, повинуясь инстинктам, но ноги, преданные болью, конечно, не слушались. – Поздно, мой «дорогой» супруг, – Дэйрэена выпрямилась, глядя на него сверху вниз. Теперь это был взгляд палача на осужденного. Голос ее набирал силу, каждая фраза – удар кинжала, отточенного годами страданий. – Поздно о чем-либо жалеть. Поздно молить о пощаде, которую ты сам никогда не давал. Пришло время расплаты. Расплаты за каждый удар. За каждый пинок. За каждый крик боли, который ты вырвал из моей глотки. За каждую слезу, которую я проглотила, чтобы не показать тебе своей слабости! Он закашлялся, схватившись за горло. Его лицо начало покрываться багровыми пятнами. – Я... я… – Ты умрешь, – перебила она, и в этих словах была железная неизбежность судьбы. – Умрешь в муках, от которых не спасет никакое маковое молоко, сколько бы ты его ни вылакал! Боль, которую ты почувствуешь, будет моей собственной болью, возвращенной тебе стократ! Это будет боль, от которой разрываются внутренности, а кости плавятся в твоем ничтожном теле! И знаешь, что я почувствую завтра, глядя на твое посиневшее, искаженное гримасой агонии лицо? Чистейшую, ослепительную радость! Облегчение, слаще любого вина! Воспоминания нахлынули волной грязи и боли, затуманивая разум, заставляя старые шрамы на душе и теле пылать огнем. – Помнишь нашу брачную ночь, Дэйрон?! Помнишь, как я кричала? Ты будешь кричать даже громче! В десять раз громче! Представь, будто ты сгораешь в драконьем пламени, а ты не можешь даже пошевелиться, чтобы сбить его! Представь, будто твою плоть режут на куски ножами! Помнишь, как ты бил меня? Помнишь звук ударов своих кулаков о мое тело? Помнишь, как я падала, а ты пинал меня, как тряпку?! Помнишь, как ты насиловал меня?! Снова и снова, пока я не теряла сознание от боли и унижения?! – она едва не сорвалась на крик, но смогла сдержаться. Вряд ли ее кто-либо услышал – все были на празднестве – однако стоило быть осторожной. – Помнишь, как я умоляла остановиться, умоляла о пощаде, как последняя рабыня? И что ты делал?! Ты смеялся! – желчь просочилась в голос. – Ты получал от этого удовольствие, садист! Ты никогда не останавливался! Никогда. Скажи мне, Дэйрон, хоть раз в своей жалкой, подлой жизни ты пожалел о том, что сделал?! Хоть на миг? Он сидел, сгорбившись, тяжело дыша, слюна стекала по его подбородку. Лицо было багровым, глаза вылезали из орбит, полные непонимающего, животного страха, но вместе с тем и злобы. – Мне не нужно оправдываться перед тобой! Ты... Моя собственность! Я делал с тобой, что хотел! Это мое право! – Ты – никто, Дэйрон! – ее голос снова упал до смертельно опасного шепота. Она приблизилась, нависла над ним, схватила за горло. – Никчемный, трусливый ублюдок, который хотел удовлетворить свое эго через мое унижение. Ты всегда был пустым местом! Жалкой тенью, пытавшейся стать значимой через чужую боль! Ты сам загнал себя в эту ловушку. Ты сам спровоцировал меня отравить тебя, сделав калекой. Ты думал, я смирюсь? Ты думал, я прощу?! Ты совершенно безумен, если верил в это! Я надеюсь... – она наклонилась так близко, что он почувствовал ее дыхание, – я надеюсь, что даже в небытие тебе не будет покоя! Что твоя жалкая душа будет вечно гореть в самом пекле, и крики твои станут музыкой для демонов! Ты не заслужил ничего, кроме вечных мук! Тишина. Давящая, громкая тишина после бури слов. Только тяжелое, хриплое дыхание Дэйрона и бешеный стук сердца Дэйрэены, отдававшийся в ее висках. Она отстранилась. Он открыл рот, пытаясь что-то сказать, выкрикнуть проклятие, позвать стражу. Но из горла вырвался лишь булькающий, клокочущий звук. По его лицу потекли слезы бессилия и нарастающей, невообразимой боли. Его начало трясти мелкой, неконтролируемой дрожью. Дэйрэена тяжело вздохнула. Внезапная, глубокая усталость накатила на нее, как волна. Усталость не физическая, а та, что копилась годами ожидания этой минуты. Казалось невероятным – высказать всё. В лицо. Без страха. И тогда она произнесла самое страшное. То, что жгло ее изнутри сильнее любого яда. Голос ее внезапно дрогнул, став хрупким и ослабевшим, как у той девушки, которой она была до него: – Знаешь, за что я ненавижу тебя больше всего, Дэйрон? – шепот был едва слышен, но он прорезал воздух. – За них. За моих детей. За моих нерожденных малышей. Дэйрон замер. Казалось, даже его дрожь прекратилась на миг. Его глаза, полные паники и боли, дико забегали, словно ища спасения на потолке, на стенах, везде, только не на ее лице. – Я не могла их родить, – голос Дэйрэены снова набрал силу, но теперь это была сила отчаяния. – Я боялась за них. Боялась, что ты обратишь на них свою садистскую злобу! Что будешь бить их, как бил меня! Что отдашь мою дочь такому же насильнику, как ты сам! Что сломаешь дух моему сыну, сделав его таким же подлым ублюдком! Я не могла допустить, чтобы они жили в аду, который ты создал. Чтобы они были твоими детьми! – последние слова она прошипела, снова склоняясь так низко, что их лица почти соприкоснулись. Ее разноцветные глаза, горящие холодным, безумным огнем, были глазами разгневанного дракона, которого долгое время держали на цепи. – Я. Тебя. Ненавижу... Он попытался отшатнуться, но его скрутил внезапный, мучительный спазм. Он застонал. Боль в ногах, которую он так ненавидел, вдруг показалась ничтожным покалыванием по сравнению с тем пожаром, который разгорался внутри. Его охватила паника, первобытная паника загнанного зверя, чувствующего запах смерти. Дэйрэена выпрямилась. Вся ярость, вся боль, все годы страха вдруг схлынули, оставив после себя лишь опустошающую пропасть. Она смотрела на него, на это корчащееся в страшных муках существо, которое когда-то было ее кошмаром, ее тюремщиком, ее палачом. – Прощай, муж мой, – ее голос был абсолютно бесстрастным. – Боюсь, когда я увижу тебя утром... ты будешь содрогаться в предсмертной агонии. Тебе повезло, я могла бы мучить тебя дольше – однако мне дорого мое время. Она развернулась, быстро подобрала осколки от чаши и промокнула какой-то из рубах кузена остатки молока, и вышла из опочивальни, не оглядываясь. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком, отсекая мир света от мира беспроглядной тьмы. Первый, хриплый, нечеловеческий вопль Дэйрона, полный нестерпимой муки, донесся из-за двери, когда она делала первый шаг по холодному камню коридора. Дэйрэена не остановилась. Она даже улыбнулась.
