XIII
16 августа 2023 г., 17:00
Примечания:
Отредактировано
Первые лучи рассвета только начали золотить шпили Красного Замка, когда в небе появились два дракона — один цвета штормовых облаков, другой сияющего янтаря. Они совершили величественный круг над замком и опустились у Драконьего Логова, где их встретили встревоженные драконоблюстители.
Люцериус шел к покоям старшей сестры быстрыми, размашистыми шагами, его лицо было напряжено. Служанка Элеветт, выскочившая навстречу, едва не упала, столкнувшись с ним в полумраке коридора. Не сбавляя хода, он распахнул дверь спальни. Грохот ударившейся о стену двери разорвал утреннюю тишь.
Дэйрэена вздрогнула и открыла глаза. Еще не до конца освободившись от пут сна, она увидела фигуру брата в дверном проеме и мгновенно поняла — вести тревожные. Она перекатилась на спину, с усилием сгоняя сонную одурь, и приподнялась на локтях.
— Они здесь, — просто сказал Люцериус. Голос его был спокоен, но в глазах ясно читалось напряжение.
Этих двух слов хватило. Дэйрэена перевела взгляд на окно, где небо светлело розоватым отсветом, и безвольно упала обратно на подушки, закрыв лицо ладонями. Внутри нее поднималась волна горького негодования. Зачем так рано? Чтобы весь замок вскочил на ноги, суетился, подчиняясь их внезапному появлению? Она чувствовала, как холодная тяжесть опускается в живот, а в груди разливается знакомое, едкое раздражение. Когда она откинула одеяло и поднялась, ее взгляд был мрачен и непроницаем.
Люцериус знал этот взгляд слишком хорошо.
— Пожалуйста, — тихо, но настойчиво попросил он, подходя ближе и заглядывая в ее лицо. — Постарайся сдержаться. Не дай им повода обвинить тебя, — разноцветные глаза сестры встретились с его взглядом. В них пылал опасный, сдерживаемый огонь.
— Постараюсь, — она улыбнулась, однако в улыбке этой не было ни капли тепла. — Элеветт! Платье. Черное, — брат в последний раз обменялся с ней обеспокоенным взглядом и вышел, направляясь к жене и дочери.
Дэйрэена облачилась в строгое платье глубокого черного цвета с высоким, закрывающим горло воротом и пышными рукавами. Сеточка для волос, усыпанная мелкими жемчужинами, довершила образ скорбящей леди. Сегодня она будет горевать по-настоящему. Но не по Дэйрону. По тому умиротворению внутри себя, которое сегодня неминуемо рухнет под натиском прошлого.
— Да даруют мне боги силы пережить этот день, — прошептала она, закрыв глаза и бессильно опуская сложенные в немом молении руки. В горле стоял ком.
На пороге возникла Рейнира, взъерошенная, с наспех накинутым халатом, сползающим с плеча. Ее глаза горели возмущением.
— Рэйена! Твои… гости… они уже всю твердыню Мэйгора на уши поставили! — выпалила принцесса, не обращая внимания на ошеломленный взгляд служанки, явно шокированной такой несдержанностью со стороны наследницы престола. — Что вообще происходит?
— Оставь нас, Элеветт, — тихо сказала Дэйрэена, жестом приглашая Рейниру войти. Ей было интересно, что успели натворить ее «дорогие» родственники за считанные минуты.
— Слуги носятся как угорелые! — Рейнира не могла успокоиться. — Твоя тетка заявила, что в ее покоях грязно, и потребовала немедленно все вычистить! Они самовольно заняли лучшие комнаты, велели подать туда завтрак, а потом твоя тетка пожелала немедленно принять ванну! Велела нагреть воды и добавить розового масла! Будто приехала к себе домой, а не королевский замок!
Дэйрэена слушала с каменным лицом. Ничто не могло удивить ее в бесцеремонности Грэйны. Эта женщина всегда считала, что мир должен вращаться вокруг ее желаний, независимо от места и обстоятельств. Все должно было
подчиняться ее правилам. Высокомерие тетки всегда вызывало в Дэйрэене раздражение. Дэйлор, по крайней мере, был терпимее в своем безразличии.
— И почему ты в черном? — Рейнира наконец обратила внимание на траурный наряд подруги. Принцесса понимала, что Дэйрэена должна скорбеть по супругу и показывать это остальным, но у леди Геларион, насколько помнилось Рейнире, не было чёрных нарядов в гардеробе. Неужели успели сшить?
Дэйрэена на мгновение закрыла глаза. Голова гудела. Слова принцессы доносились словно сквозь толщу воды. Она чувствовала себя вырванной из реальности, погруженной в липкую, тревожную прострацию, из которой не могла вырваться. Прибытие Грэйны и Дэйлора был ожидаем, но предчувствие беды, холодное и неотступное, сжимало внутренности. Пальцы сами собой сжали ткань платья в порыве справиться с негодованием.
— Рэйена? Ты меня слышишь? — Рейнира обеспокоенно тронула ее за плечо. Взгляд Дэйрэены был отсутствующим, устремленным в какую-то внутреннюю бездну. Прикосновение заставило ее вздрогнуть, словно от удара молнией. Она моргнула, и в глазах появилось осознание.
— Прости, — голос ее звучал глухо. — Их появление… выбило меня из колеи, — уголки губ попытались дрогнуть в подобии улыбки, но получилось лишь болезненное искажение. — Что… что ты говорила?
После короткого, скомканного разговора с Рейнирой, Дэйрэена направилась туда, где ее ждали гости. Каждый шаг по знакомым коридорам давался с усилием. Она шла не на встречу с родней, а в логово врагов — именно так они воспринимались ею. Грэйна и Дэйлор ассоциировались у нее с крысами: вездесущими, наглыми, приносящими лишь грязь и разрушение. Вредоносными и подлыми, сующими свои носы куда не следует. Прямо как… Дэйрон. Яблоко от яблони…
Двери перед ней распахнулись. Она вошла в комнату, залитую мягким светом раннего утра. У окна, спиной к ней, стояла высокая мужская фигура. В глубине, в тени, на мягкой кушетке восседала женщина. Дэйрэена замерла на пороге. Воздух словно сгустился, стало трудно дышать. Не от страха — от гнетущей неизвестности и старой, больной ненависти.
— Kepus, sodjisto, — произнесла она ровным, лишенным всякой теплоты голосом. Ни малейшего наклона головы, ни тени почтения. Они давно потеряли на него право.
— Говори на всеобщем, Дэйрэена, — не оборачиваясь, бросил Дэйлор. Его голос был холоден и отстранен — таким она его и помнила. — Мы в Вестеросе, а не в руинах Валирии.
«Но от драконов-то не отказались, лицемеры», — ядовито мелькнуло у нее в голове. Они учили валирийский в юности, но к сорока годам растеряли даже основы языка предков. Это пренебрежение наследием, эта глупая спесь «вестеросцев» лишь подливала масла в огонь ее презрения. Почему? — этот вопрос горел в ней годами. Почему они предали все, что делало их Геларионами?
— Рада приветствовать вас в Королевской Гавани, — Дэйрэена выпрямила спину так, будто ее облачили в тугой корсет из стали. Каждая мышца была напряжена до дрожи.
— Ты так выросла, милая Дэйрэена, — Грэйна поднялась с кушетки, шелестя тяжелыми юбками. Она сделала несколько шагов навстречу, ее тусклые голубые глаза скользнули по племяннице с головы до ног. В них Дэйрэена уловила не любовь, не радость встречи, а лишь холодную оценку и… зависть. Она сама оценила тетку: время оставило морщины у рта и на лбу, некогда стройная фигура потеряла форму — платье было отчаянно затянуто, грудь едва вздымалась под тугой шнуровкой. Воспоминания нахлынули, как волна накрывает корабль во время шторма.
Последний раз она видела их на своей свадьбе с Дэйроном. Они поднимали кубки, их лица сияли, желая сыну «счастливого, долгого и плодовитого брака». Пустые слова. А потом… Год спустя. Отчаянная, измученная юная Дэйрэена, набравшись смелости, пришла к матери своего мужа. Она умоляла, рыдая, рассказала о жестокости Дэйрона, о своем отчаянии, надеясь на сочувствие, на помощь в расторжении этого кошмара. А в ответ получила лишь надменный взгляд свысока и ледяные слова: «Ты его жена. Смирись. Таков удел». Смирись. Это слово въелось в душу каленым железом. Тогда она пожалела о своей наивности, что еще теплилась тогда в ее душе. Теперь же… Теперь при виде Грэйны в груди Дэйрэены вскипала только одна эмоция — всепоглощающая, глубокая, как пропасть, ненависть. Ненависть к женщине, которая обрекла ее на годы страданий, к ее холодному бездушию, к ее лицемерному величию. Ненависть, которая прожигала ее изнутри, оставляя во рту вкус пепла и горечи.
Дэйрэена едва сдержала вздрагивание, когда холодные, чуть влажные пальцы Грэйны коснулись ее щек, а затем скользнули вниз по шее, плечам и сомкнулись на ее запястьях, как кандалы. Она заставила себя не дергаться, не вырываться. Каждое прикосновение тетки жгло кожу, вызывая тошнотворную волну отвращения. Она смотрела поверх головы Грэйны на Дэйлора, который наконец обернулся.
— Приношу вам наши глубочайшие соболезнования, — выдавила из себя Дэйрэена, и голос ее дрогнул с явным усилием. Грэйна отстранилась, приложив платок к плотно сжатым губам. Глаза ее неестественно заблестели при упоминании мертвого сына. У Дэйрона была сестра, Лэйнора, хрупкая девочка, умершая в младенчестве. Теперь они потеряли и его. Наследника не осталось.
— Прими и ты наши, — склонил голову Дэйлор. Тени под его глазами были глубоки, лицо серо и измождено. На мгновение Дэйрэене показалось, что перед ней призрак Дэйрона на смертном одре — те же резкие черты, то же отсутствие жизни. Видение рассеялось, оставив лишь суровое, замкнутое выражение лица дяди.
— Ты ведь еще не отдала распоряжение о сожжении тела… Дэйрона? — спросила Грэйна, становясь после супруга.
— Нет, мы с братом и сестрой посчитали, что будет лучше дождаться вас и вашего решения, — сказала Дэйрэена отстранённо.
— Тогда сегодня же проведем прощальную церемонию… — кивнула сама себе Грэйна и взглянула на мужа, словно искала одобрения, но получила в ответ только безразличие.
Тягостное молчание повисло в комнате, напряжённое и невыносимое. Дэйрэена чувствовала, как стены сжимаются вокруг нее. Ей отчаянно нужно было уйти, глотнуть воздуха, свободного от их присутствия. Любой предлог.
— Дэйра и Люцериус… они уже нанесли вам визит? — спросила она, и собственный голос показался ей чужим, звучащим издалека.
— Нет, — коротко ответила Грэйна. — Наверное, еще спят.
— Вовсе нет, — поспешно сказала Дэйрэена, заставляя свои губы растянуться в напряженную, ничего не значащую улыбку. — Я немедленно пойду к ним. Прошу простить, — она не стала ждать ответа, почти выбежав из комнаты, из этого места, где каждый вдох был наполнен ядом прошлого и ненавистью, которая грозила разорвать ее изнутри. Воздух за дверью показался ей спасительным глотком свободы.
Она почти бежала по длинным коридорам Красного замка, широкие шаги отдавались эхом в тишине. Ладонь непроизвольно прижалась к горлу, ощущая под пальцами бешеный, нестройный стук собственного сердца. Воздух казался вязким, каждый вдох давался с усилием. Глухая тревога сжимала грудь, смешиваясь с остатками невысказанной ярости.
— Простите меня, — слова сорвались с губ Дэйрэены едва ли не прежде, чем она полностью переступила порог спальни брата и сестры. Они встретили ее озадаченными взглядами. — Я ушла… сославшись на то, что отправлю вас к ним. Простите, — голос звучал сдавленно, чуть хрипло. Она чувствовала, как дрожь пробегает по рукам.
Словно подкошенная, Рэйена опустилась на край постели, тяжело понурив голову. Пальцы вцепились в складки платья, пытаясь обрести хоть какую-то точку опоры в этом калейдоскопе неприятных эмоций. В висках пульсировало, в ушах стоял легкий звон.
Дэйра мгновенно подобралась к сестре, ее теплые руки мягко, но крепко обвили напряженные плечи старшей Геларион. Люцериус опустился перед ней на одно колено, его сильные, надежные пальцы бережно обхватили ее холодную, дрожащую руку.
— Сестра, тебе не надо извиняться, — прошептала Дэйра, прижимаясь щекой к ее волосам. В ее голосе была тихая, безоговорочная поддержка. — Не за что.
— Она права, Рэйена, — Люцериус мягко сжал ее ладонь, его улыбка была ободряющей и полной любви. — Мы знаем, что тебе тяжело. И мы здесь, чтобы помочь. Чем угодно.
Внезапная волна нежности и облегчения захлестнула Дэйрэену. Комок подступил к горлу, глаза предательски затуманились. Она неловко уткнулась лбом в теплую шею Дэйры, чувствуя, как напряжение понемногу отступает под этим двойным напором любви и заботы. Ее пальцы ответно сжали руку Люцериуса. Благодарность за их понимание, за их безусловное присутствие, была почти осязаемой.
***
— Хорошо быть драконом… — Дэйрэена произнесла это вслух, растянувшись на прохладной траве в том самом уголке Королевского леса, где они прощались с Мэйреей. Взгляд ее был устремлен ввысь, в серую пелену пасмурного неба, но видела она не облака, а внутреннюю пустоту и усталость, оставленную утренней встречей. Тело было тяжелым, будто налитым свинцом, но разум жаждал улететь далеко отсюда. Рядом раздалось низкое, гулкое урчание. Рэйена повернула голову. Эгаракс, ее серебряный исполин, устроился на склоне холма. Он положил свою огромную, увенчанную рогами голову совсем рядом с хозяйкой, так что тепло, исходящее от его чешуи, овевало ее. Его мощный хвост небрежно смахнул пару молодых деревьев, как травинки. Даже не касаясь его чешуи, Дэйрэена ощущала исходящий от него жар. Он проникал сквозь одежду, согревая не только тело, но и замерзшую душу. — Сбежала в Королевский лес… — продолжила она размышлять, словно беседуя с самой собой или с великим зверем. Она глубоко втянула носом воздух, напоенный запахом влажной земли, хвои и чего-то первозданного, что всегда витало вокруг дракона. Хотелось, чтобы этот воздух выжег из легких остатки гнева и отвращения. Хотелось очутиться на Драконьем Камне, в крепких, надежных объятиях Дэймона, где время останавливалось, а все тревоги отступали. Но она не могла. Не смела. Бросить Дэйру и Люцериуса наедине с Грэйной и Дэйлором в стенах замка? Немыслимо. — Надо бы вернуться… Она не испытывала страха перед теткой или дядей. Нет. Но они были живыми призраками ее прошлого. Особенно Дэйлор, чьи черты, осанка, даже взгляд так жутко напоминали Дэйрона. При их виде в памяти всплывали не просто картинки — целые пласты боли, унижения, отчаяния тех долгих лет в замке на Огненном Острове. Она чувствовала, как старая, знакомая ярость постоянно напоминает о себе, начинает клокотать где-то глубоко внутри, угрожая вырваться наружу. Сдержись, — приказала она себе, впиваясь ногтями в ладони. Острота боли помогала сосредоточиться. Здраво мыслить. Сохранять спокойствие. Они — последнее препятствие. Грэйна и Дэйлор стояли на пути к ее счастью, к жизни за морем. И Дэйрэена была готова пройти сквозь них. Через презрение, через боль, через все. Ради будущего. Эгаракс приоткрыл пасть, обнажив ряды гигантских, острых как мечи клыков. Он тихо заклекотал, и струйки дыма вырвались из его ноздрей, закрутившись в прохладном воздухе. Дэйрэена невольно смягчилась, уголки ее губ дрогнули в слабой, но искренней улыбке. Она протянула руку, и дракон чуть подвинул свою громадную голову, позволив ее ладони коснуться теплой, шероховатой чешуи у основания одного из шипов, окружавших голову. Дэйрэене вдруг вспомнилось: десятилетняя девочка, маленькая и отчаянная, карабкающаяся по обжигающей чешуе этого древнего чудовища в мраке пещеры на Огненном Острове. Эгаракса тогда уже много лет никто не седлал. Последней его всадницей был Бэйнис — прадед Дэйрэены, прекрасный певец, но в то же время доблестный воин, верный своей прелестной жене Гэйрэене. Драконоблюстители умоляли юную леди выбрать другого, более молодого и предсказуемого дракона. Но она, уверенная в своих силах и бесстрашная, пробралась тайком и… взлетела. Ночь напролет они кружили над островом, над черной водой залива, и девочка, завороженная свободой и мощью под собой, отказывалась спускаться, пока первые лучи солнца не позолотили волны. Тепло этого воспоминания — чистой, безудержной радости и победы над страхом — разлилось по ее телу, смягчая тяготу в груди. Дэйрэена приложила руку к сердцу, словно пытаясь удержать этот свет внутри. — Īlva ēlī bantis iksin gevie, — прошептала она дракону, голос дрогнул от нахлынувших чувств. Эгаракс ответил глухим, довольным урчанием и наклонил голову на бок, огромный глаз, светящийся разумом, смотрел на нее. Дэйрэена тихо хмыкнула. Она поднялась с земли, отряхнула платье от прилипших травинок и подошла к дракону вплотную. Всем телом, щекой прижавшись к его горячей чешуе, она обняла его, насколько хватало рук. — Ñuha jaqiarzus, jorrāelagon zaldrīzes. Перед ее внутренним взором развернулись картины: она и Эгаракс, летящие не просто над лесами Вестероса, а над бескрайними степями, знойными пустынями, зубчатыми горами и шумными, пестрыми городами далекого Эссоса. Чувство предвкушения такой свободы, такого побега, захлестнуло ее с новой силой, заставив сердце учащенно биться, а душу — трепетать от возможности. — Emi iā rōvēgrie geralbar umbagon syt īlva, ñuha raqiros! — воскликнула она, возбужденно целуя твердую чешую под рукой. Восторг звенел в ее голосе. Она отступила на шаг, уперла ладони в бока и сделала глубокий, медленный вдох, наполняя легкие прохладным лесным воздухом, пытаясь вобрать в себя и спокойствие этого места, и силу Эгаракса. Возвращение в замок означало возвращение на поле боя. Но теперь она чувствовала себя лучше. Она проведает Дэйру и Люци, узнает, что наговорили им «любимые родственнички». Скорее всего, ничего существенного — все главные удары, все вопросы о смерти Дэйрона и ее роли в этом, они приберегут для нее. Дэйрэена ловко забралась в седло. Пальцы уверенно обхватили прочные поводья. Эгаракс, почувствовав ее готовность, легко поднялся на могучих лапах, разбежался по склону холма, и с могучим взмахом крыльев, сдувающих с деревьев листья, взмыл в серое небо, унося свою всадницу навстречу новым испытаниям, но уже с окрепшей волей в сердце.***
Дэйра закрыла дверь в детскую, где наконец уснула маленькая Эйнейрия, и обернулась к сестре. Лицо ее было бледным от напряжения. — Это катастрофа, — выдохнула она, проводя рукой по лбу. Тонкие пальцы дрожали. Она взяла Дэйрэену под локоть и мягко, но настойчиво повела в гостиную, подальше от спящего ребенка. –… тебе точно не понравится то, что я сейчас скажу. В центре комнаты она развернула старшую сестру к себе, заглядывая в глаза, словно пытаясь подготовить ее к удару. Легкое давление на плечи — и Дэйрэена опустилась на стул, чувствуя, как подкашиваются ноги. Дэйра схватила графин, налила два кубка темно-красного вина до краев, один сунула в руку сестре, а второй поставила на стол, сама не притронувшись. Ее руки, лишенные опоры, тут же вцепились в резную спинку стула. — Сначала… сначала было как обычно. Любезности. Формальные соболезнования. Поболтали немного о Нерии… — Дэйра махнула рукой, отгоняя ненужные детали. — Но потом… Дэйлор объявил, что они хотят устроить сегодня вечером семейный ужин. «Чтобы собраться всем вместе», — так он сказал. «С музыкой, яствами и… откровенными беседами. Ведь нам есть что обсудить после стольких лет разлуки», — она произнесла последние слова с горечью, имитируя холодную интонацию дяди. — «Воссоединение семьи Геларион», назвал он это. Дэйрэена откинулась на спинку стула, запрокинула голову. Глаза ее были закрыты, но по резкому движению горла было видно, как она сглатывает ком недовольства. Она рассчитывала на короткий, тягостный разговор с глазу на глаз, на вопросы о смерти сына, которые она готова была отражать, как щитом. А вместо этого — целый спектакль. Публичная пытка под маской семейной идиллии. Чувство ловушки сжало ей грудь. — Я попрошу его милость, — голос Дэйрэены прозвучал удивительно спокойно, почти монотонно, сквозь внутреннюю бурю. — Выделить нам зал. Со всем, что они пожелали. Музыка. Яства… — А я… я схожу на кухни, — Дэйра попыталась улыбнуться, но получилось лишь жалкое подобие. — Удостоверюсь, что повара понимают… серьезность момента. И что вино… должно быть достаточно крепким. Покои короля Визериса встретил Дэйрэену знакомым запахом лекарственных трав, смешанным с металлическим душком крови. Король лежал на кушетке лицом вниз, его широкая спина обнажена. На коже, бледной и местами покрытой старыми шрамами, сидел десяток жирных, черных пиявок, раздувшихся от крови. Дэйрэена подавила волну отвращения. Ее взгляд, острый и неодобрительный, скользнул по Великому Мейстеру Меллосу. Старик с сосредоточенным видом прикладывал очередную пиявку к пояснице короля, его дрожащие пальцы казались неуверенными. Помощник Меллоса, мейстер Орвиль, стоял рядом, держа поднос со склянками и бинтами; выражение его молодого лица было красноречивым — немое осуждение и беспомощность. И этот человек носит цепь, — подумала Дэйрэена. Его «лечение» лишь ускорит конец. — Ваша милость, — её голос, чёткий и твёрдый, разрезал безмолвие. Все взгляды устремились на неё. — Позвольте мне вновь заняться вашим лечением. Эти… твари, — она кивнула в сторону пиявок, — высасывают из вас не только дурную кровь, но и последние силы. Меллос резко поднял голову, его старческие глаза засверкали гневом и оскорбленной профессиональной гордостью. — Миледи! — зашипел он. — Я уже говорил! Ваши… методы… это колдовство! Чистой воды магия! Непозволительная и опасная для здоровья короля! Кровопускание — проверенная веками наука! Я настаиваю… Визерис застонал, когда Меллос, явно раздраженный вмешательством, с резким движением начал отрывать присосавшихся пиявок. Из крошечных ранок тут же засочилась алая кровь. Король повернул голову, его лицо было бледным и покрытым испариной, но на губах дрожала слабая улыбка при виде Дэйрэены. — Друг мой Меллос, — голос Визериса звучал устало, но с привычной терпимостью. Он сел, позволив помощнику накинуть на плечи халат. — Я ценю твою заботу и ученость. Но не забывай, кто здесь король, — в его интонации впервые прозвучало легкое, но недвусмысленное раздражение. — Именно забота леди Дэйрэены и ее… знания помогли мне встать на ноги. Я не намерен отказываться от ее помощи. Благодарю, можешь идти. Меллос насупился, его щеки побагровели от бессильной ярости. Он бросил на Дэйрэену взгляд, полный немой ненависти, склонил голову перед королем и, бормоча что-то под нос, заковылял к двери, толкая перед собой растерянного Орвиля. Дверь за ними закрылась с тихим щелчком. Дэйрэена подошла к кушетке. В комнате теперь пахло только травами и слабостью. — Как вы себя чувствуете, ваша милость? — спросила она мягко. — Слабость… — прошептал Визерис, проводя здоровой рукой по лицу. — Головокружение. Как будто всю ночь провел в седле, а конь был неукротим, — он попытался улыбнуться, но получилось жалко. — Что же еще ожидать после того, как целый выводок кровососущих тварей пировал на моей спине? Дэйрэена попросила его снова прилечь и снять халат. Ее пальцы, легко и решительно, скользили по коже, исследуя мышечный тонус, температуру. Взгляд задержался на большом, неопрятном рубце на пояснице — старом, но все еще воспаленном по краям. Он выглядел так, будто нанесен мечом или топором. Дэйрэена нахмурилась. — Эта старая рана, ваша милость… — она осторожно провела пальцем в сантиметре от рубца, не касаясь его. — Когда это случилось? И почему она все еще беспокоит? Это похоже на боевое ранение. Визерис вздохнул, его взгляд тускло скользнул к искалеченной левой руке. — Железный Трон, леди Дэйрэена. Неловкое движение… оступился на ступенях. Один из проклятых мечей… — он тягостно вздохнул. — Порезы от него заживают плохо. Этот… пришлось прижигать, — король поморщился при воспоминании. Дэйрэена выпрямилась, ее лицо было серьезным. — И мейстеры Цитадели… у них не нашлось средства? Мазей? Зелий? — ее вопрос звучал почти риторически. Она знала ответ. — Меллос отправлял воронов, — устало подтвердил Визерис. — Просил изучить подобные случаи. Искать аналогии в архивах… — он махнул здоровой рукой. — Ответа не было. Или был, но бесполезный. Дэйрэена помогла ему сесть, ее ум работал быстро. Она не была мейстером, но понимала: если король продолжит получать такие раны от собственного трона, а его лечение будет сводиться к пиявкам и кровопусканию, его дни сочтены. — Вам повезло, ваша милость, — сказала она. Ее голос обрел уверенность. — Наши предки были не только драконовластными. Они были искусными целителями, знавшими тайны тела и духа, недоступные мейстерам. Знания эти… не утеряны полностью. Я хранительница многих фолиантов. Я… пытаюсь найти способ. Не просто облегчить боль, а исцелить все раны. На лице Визериса отразилось такое искреннее, почти детское облегчение и надежда, что Дэйрэену на миг кольнуло чувство вины. Смогу ли я? — Буду молиться Семерым, чтобы они направили вашу руку и разум, миледи! — воскликнул он, и в его глазах снова появился огонек. — Молитесь лучше Древним Богам Валирии, ваша милость, — мягко поправила она, собирая свои вещи. — Вряд ли Семеро снизойдут до… методов, которые мне, возможно, придется применить. Дверь внезапно распахнулась. Дэйрэена обернулась — и воздух словно вырвался из ее легких. В дверном проеме стоял Дэймон Таргариен. Он пришел по ее просьбе — поговорить с братом, быть ее союзником в этом зыбком мире придворных игр. При виде его фигуры, его пронзительного, знакомого до боли взгляда, внутри нее что-то дрогнуло и успокоилось. Острая тревога, клокотавшая с утра, отступила, сменившись мгновенным чувством защищенности. Губы ее непроизвольно дрогнули, готовые сложиться в улыбку, но она сдержала себя, лишь легкий свет тепла мелькнул в ее разноцветных глазах. — Дэймон! Брат мой! — Визерис распахнул объятия, но радость на его лице была натянутой, усталой. Взгляд его скользнул от брата к Дэйрэене и обратно, и в нем мелькнуло что-то нечитаемое — тень, подозрение? Просто усталость? — Здравствуй, Визерис, — Дэймон вошел, его шаг был легок и бесшумен. Его фиолетовые глаза, холодные и оценивающие, встретились со взглядом Визериса, а затем устремились на Дэйрэену. Взгляд этот, обычно насмешливый или яростный, смягчился. При виде ее, даже в этом мрачном кабинете, его нутро опаляло знакомым огнем, смесью желания и зародившейся привязанности. — Леди Геларион, — он слегка склонил голову, и в его голосе прозвучало неподдельное удовольствие. — Рад видеть вас. Она поклонилась, удерживая его взгляд дольше, чем следовало бы. — Взаимно, мой принц, — ее голос прозвучал чуть ниже, теплее, чем при обращении к королю. Она видела, как он заметил малейшие детали ее состояния — бледность, чуть более глубокие тени под глазами, чем обычно, едва уловимое напряжение в плечах. Он видел ее. Тихий, нарочитый кашель Визериса вернул ее к реальности. Она вспомнила, зачем пришла. — Ваша милость, прежде чем оставить вас… — начала она, поворачиваясь к королю. — Все, что в моих силах, леди Дэйрэена, — отозвался Визерис, его внимание теперь разделилось между гостьей и братом. Дэйрэена сделала шаг вперед, собрав всю свою волю. Ее руки сцепились перед собой, пальцы сплелись в тугой узел, выдавая внутреннее напряжение, которое она тщетно пыталась скрыть. — Родители моего покойного супруга прибыли сегодня утром. Вам наверняка уже известно об этом. Они… изъявили желание провести семейный вечер. Сегодня, — она сделала паузу, чувствуя, как на нее смотрят оба Таргариена. Визерис — с вежливым ожиданием, Дэймон — с пристальным вниманием, читая между строк. — Я прошу вашего позволения использовать для этого один из малых залов. И… — она вдохнула глубже, ее голос стал четче, тверже. — Согласно древним обычаям наших домов, тело покойного супруга должно быть предано пламени. Церемония сожжения состоится сегодня вечером. На закате. За пределами Королевской Гавани. Тишина повисла в комнате. Визерис слегка приоткрыл рот, удивленный не столько просьбой (кремация не была чем-то необычным для валирийцев), сколько ее тоном — это была не просьба. Это была констатация. Вежливое, но не допускающее возражений. Дэймон же, стоявший чуть позади, едва заметно кивнул. Он понимал. Это был ее щит. Ее последний долг и одновременно — последний разрыв с прошлым, с Дэйроном. Ритуал, который даст ей моральное право двигаться дальше. И который поставит точку перед лицом его родителей. — Конечно, леди Дэйрэена, — наконец сказал Визерис, слегка оправившись. — Распоряжусь немедленно. Зал в вашем распоряжении. И церемония… будет организована так, как вы пожелаете. С почестями, подобающими его происхождению. — Благодарю вас, ваша милость, — Дэйрэена глубоко, почти церемониально поклонилась. Ее взгляд на мгновение вновь встретился со взглядом Дэймона. В его глазах она прочла понимание. Она неспешно направилась к выходу. Проходя мимо Дэймона, она почти остановилась. Расстояние между ними сократилось до сантиметров. Она хотела протянуть руку, коснуться его хоть на миг, хотела улыбнуться, сказать что-то… Но присутствие Визериса, его наблюдательный взгляд, висели между ними невидимой стеной. Любое проявление тепла могло быть истолковано превратно, могло навредить им обоим. Поэтому она лишь задержала взгляд на его лице — долгий, насыщенный немой речью взгляд, в котором было все: благодарность, тоска, предупреждение о трудном вечере, просьба о терпении. И затем, с едва заметным, почти неуловимым кивком, который был понятен только ему, она вышла, оставив братьев наедине. Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком.***
Холм за пределами Королевской Гавани встретил их холодным порывистым ветром, срывавшим лепестки с цветов и трепавшим траурные плащи собравшихся. Закатное солнце, спрятанное за тяжелыми тучами, окрашивало небо в грязно-багровые тона, под стать мрачности момента. Посреди выжженного круга травы возвышался погребальный костер из срубленных сосен и ароматных кедровых ветвей. На нем, обернутый в саван, лежало тело Дэйрона Гелариона. Дэйрэена стояла в первом ряду, ощущая себя зажатой между двумя мирами. Слева — Люцериус и Дэйра, излучающие тихую, но нерушимую поддержку. Справа — Грэйна и Дэйлор. Тетка, вся в черном, казалась сломанной тростинкой. Ее тело сотрясали беззвучные рыдания, сжатый платок прижат к губам, взгляд безумен от горя. Дэйлор стоял, выпрямившись, как копье, лицо — каменная маска, лишь влажный блеск в глазах и резкая складка у губ выдавали скорбь. Его дракон, Гирапион, небольшой, но свирепый на вид, расположился чуть поодаль. Его янтарная чешуя красиво блестела в угасающем свете, дымок вился из приоткрытой пасти, желтые глаза были устремлены на костер, ожидая команды хозяина. Позади, чуть в стороне, стояли король Визерис, его лицо выражало усталую, вынужденную скорбь. Рядом — Дэймон, застывший как статуя, его глаза были прикованы к Дэйрэене, излучая молчаливую силу. Чуть дальше — Рейнира. Принцесса не пыталась занять место рядом, но ее присутствие было ощутимо. Именно в этот момент, глядя на саван, скрывавший источник стольких ее кошмаров, Дэйрэену охватило неожиданное, почти дерзкое воодушевление. Готовность. Пальцы перестали дрожать, дыхание выровнялось. Сейчас. Сейчас он станет пеплом. И я стану совершенно свободна. Она мысленно уже видела, как ее Эгаракс, могучий и верный, извергает с высоты реку драконьего пламени, испепеляя прошлое дотла. Это был бы ее финал, ее акт освобождения, совершенный ее драконом. Однако Дэйлор и Грэйна Геларионы лишили ее этого. Право отдать последнюю команду, предать тело огню, принадлежало отцу. Дэйлор жестко на том настоял. — Dracarys. Его голос, твердый, как сталь, разрезал тягостную тишину. Ни следа дрожи, лишь холодная решимость. Гирапион мгновенно отреагировал. Негромкий рык, шея вытянулась вперед — и узкий, яростный поток ярко-оранжевого пламени ударил из пасти дракона прямо в центр костра. Не такой всепоглощающий, как у Эгаракса, но смертоносный и точный. Дэйрэена вздрогнула не от звука, а от резкого движения Грэйны. Та вдруг вцепилась ей в руку выше локтя, костлявые пальцы впились в плоть с болезненной силой. В глазах тетки бушевало море боли и немого укора, будто в смерти сына была виновата она, Дэйрэена. Что ж, она не ошибается, если так думает… Люцериус заметил жест, его рука легла поверх руки Грэйны, силой, замаскированной под учтивость, заставляя ту разжать хватку. Пламя Гирапиона слилось с занявшимся костром. Дерево трещало, кедр шипел, наполняя воздух едким, но странно чистым запахом горящей смолы и плоти. Огонь пожирал саван, обнажая на миг контур тела, прежде чем скрыть его за стеной жара и света. Дэйрэена не отводила взгляда. Она смотрела, как огонь лижет, обволакивает, превращает. Каждый треск, каждый взвившийся язык пламени казался ей щелчком разрываемой цепи. Тяжесть, давившая на грудь годами, начала таять, уступая место странной, почти головокружительной легкости. Гори, — думала она, не чувствуя ни капли скорби, только ледяное, всепоглощающее облегчение. Гори и обратись в прах. Стань пеплом на ветру. Стань страшным сном, от которого я наконец проснулась. Рыдания Грэйны стали громче, истеричнее. Она уткнулась лицом в плечо Дэйлора, который не шелохнулся, лишь стиснул челюсти еще крепче, его мокрые глаза упрямо смотрели на погребальный костер, на последние останки сына. Дым поднимался столбом в темнеющее небо, унося с собой призрак Дэйрона. Пламя отражалось в ее разноцветных глазах — не как символ утраты, а как очищающая сила. Когда последнее пламя угаснет, оставив лишь тлеющие угли и пепел, кошмар закончится. Навсегда.***
Комната Дэйрэены была наполнена тревожным безмолвием, нарушаемым лишь шелестом шелка и легким звоном серёжек. Она стояла неподвижно, словно изваяние, пока служанка затягивала шнуровку платья. Каждое стягивание корсета ощущалось как еще одно звено в невидимой цепи. В зеркале отражалось лицо, прекрасное и бесстрастное, но глаза выдавали презрение. Снова кукла, — пронеслось в голове. Как пару часов назад, во время кремации Дэйрона. Но тогда под черным покрывалом скорби билось сердце, наполненное освобождением. Сейчас же, под тяжестью шелка, стучало лишь предчувствие затяжной осады. Грэйна и Дэйлор. Их вопросы, их взгляды, их само присутствие… Перед выходом она замерла у зеркала. Пальцы сами собой потянулись к уголкам губ, пытаясь вылепить улыбку. Получилось криво, жалкая гримаса. Она резко провела ладонью по лицу, словно смазывая тщетные усилия. Глубокий вдох. Выдох. Головокружительная пустота внутри. Улыбнуться им искренне было так же невозможно, как вырастить крылья. Яркий огонь камина и колеблющиеся языки факелов на стенах отбрасывали гигантские, пляшущие тени, превращая ужин в спектакль теней. Воздух был густ от запаха жареного мяса, дорогого вина и непроизнесенных слов. За столом уже сидели Дэйра и Люцериус напротив Грэйны и Дэйлора. Музыканты в углу старательно выводили веселую мелодию, но звуки казались фальшивыми, натянутыми, как струны, вот-вот готовые лопнуть. Слуги двигались бесшумно, словно призраки, разнося блюда под тяжелым взглядом Дэйлора. Дэйра нервно теребила край скатерти, ее глаза метались от мужа к гостям и обратно. Люцериус сидел с почти что королевской выправкой, но его рука, лежащая на колене, была сжата в кулак. Грэйна и Дэйлор, напротив, казались расслабленными. Тетка томно потягивала арборское золотое, ее смех — высокий и искусственный — резал слух. Дэйлор монотонно рассказывал что-то о новой дорогой сабле, купленной в Дорне, пока его глаза блуждали где-то над головами присутствующих. — А вот и наша запоздалая племянница! — Голос Грэйны, сладкий как патока, разрезал гул. Она лениво окинула Дэйрэену взглядом от макушки до пят, оценивающим и холодным. Дэйлор лишь мельком глянул, без тени интереса, и вернулся к покачиванию кубка. Люцериус мгновенно встал. Его движение было плавным, но в глазах читалось беспокойство за сестру. Он молча отодвинул тяжелый стул во главе стола — ее место, место истинной главы дома Геларионов. Дэйра поймала взгляд Дэйрэены, в ее глазах — немой вопрос и поддержка. — Приношу извинения за опоздание, — сказала Дэйрэена. Она заняла место, чувствуя тяжесть взглядов. — Выбор украшений занял больше времени, чем предполагалось. Дэйра и Люцериус мгновенно переглянулись. Они знали. Их сестра тратила на украшения столько же времени, сколько дракон на размышления перед полетом — то есть никакого. — Как трогательно, — ехидно усмехнулась Грэйна, жестом веля слуге наполнить свой кубок до краев. — Рада видеть, что скорбь по супругу не мешает тебе заботиться о своей… привлекательности, дорогая, — ударение на последнем слове было пропитано едкостью. Дэйрэена позволила себе тонкую, едва заметную улыбку. — Красота — хрупкий дар, тетя. Игнорировать его увядание было бы неблагодарностью к богам, даровавшим его, — и к людям, которые видят в ней лишь это, — горько добавила она про себя. Она знала цену своей внешности при дворе — щит и оковы одновременно. Без нее она была бы никем в глазах таких, как Грэйна или… как Дэйрон, который никогда не взглянул бы на уродину. — О, не волнуйся, сестра, твоя красота переживет нас всех! — быстро вставила Дэйра, пытаясь смягчить слова Дэйрэены. Голос ее звучал чуть выше обычного. — Милая Дэйра, — Грэйна повернулась к ней с фальшивой нежностью, — надеяться на вечную молодость — удел юных девиц. Даже самое совершенное лицо со временем станет лишь воспоминанием о былой славе, — ее взгляд снова скользнул к Дэйрэене, жаля как оса. — Хотя… глядя на тебя, Дэйрэена, я невольно вспоминаю мою мать, Тирейлу. Она была истинным чудом. И как жестоко, что свою ослепительную красоту она передала не дочерям, а лишь внучке, — голос Грэйны срывался на гадливые нотки, глаза сузились от неподдельной обиды. Тирейла. Бабушка. В памяти Дэйрэены всплыл смутный образ: величие, но вместе с тем и всепоглощающая любовь и доброта и… пурпурный взгляд, идентичный ее правому глазу. — В тебе, Дэйра, — Грэйна продолжила свою ядовитую речь, — угадываются черты моей милой сестрицы. А вот в тебе, Дэйрэена… — она сделала театральную паузу, изучая лицо племянницы, — ничего от Вейзерры, ничего от Мэйлора… Будто совсем чужая кровь в нашем благородном доме, — заключение прозвучало как приговор. Дэйрэена ощутила, как прикусила внутреннюю сторону щеки до крови. Кислый привкус заполнил рот. Чужая кровь. Гнев, острый и обжигающий, подкатил к горлу. Рядом Дэйра резко опустила глаза в тарелку, ее плечи напряглись. Люцериус, прервав разговор с Дэйлором о дорнийских клинках, бросил на сестру быстрый, предостерегающий взгляд. Рэйена не удостоила слова тетки ответом, только смерила ее взглядом, позволив Дэйре продолжить разговор. Она заговорила с Грэйной и Дэйлором, расспрашивая об их небольшом путешествии по Дорну. Они, конечно, почти все время провели в Солнечном Копье, наслаждаясь гостеприимством тамошнего принца. Хоть Дорн и не считался присоединенным королевством и не подчинялись Таргариенам, они не брезговали принимать у себя гостей с их драконами, тем более Геларионы никак не способствовали захвату Дорна. Когда и этот разговор стих, Дэйрэена медленно положила столовые приборы. Звон ножа о тарелку прозвучал неожиданно громко. — Скажите, дядя, тетя, — ее голос был абсолютно спокойным, — как долго вы планируете оставаться нашими гостями в Королевской Гавани? — Мы же только что прибыли, дорогая! — Грэйна вскинула брови с преувеличенным возмущением, как будто ее оскорбили самым немыслимым образом. — Мы заберем прах Дэйрона завтра, — ответил Дэйлор негромко. Он не смотрел ни на кого, уставившись в свою тарелку. Его движения стали замедленными, тяжелыми. Тень настоящей, не театральной скорби лежала на его лице. Дэйрэена поймала этот взгляд — потерянный, разбитый. Жалость, острая и нежеланная, кольнула ее сердце. Нет. Не к ним. Не после всего. Она прогнала чувство, как назойливую муху. — Но я хочу остаться! — воскликнула Грэйна, с вызовом глядя на мужа и горделиво вскидывая подбородок. — Мы предстанем перед королем, как подобает, поблагодарим за помощь с церемонией сожжения, а затем попросим остаться. Слишком давно я не была при дворе! — ее глаза загорелись алчностью и предвкушением бесед с придворными дамами. Дэйлор вздохнул, потер переносицу. — Что ж… — он помедлил, избегая взгляда племянницы, — тогда… я попрошу аудиенции. Лицо Грэйны озарилось торжествующей улыбкой. Мечта о возвращении ко двору, похоже, витала в ее голове уже давно. Дэйрэена почувствовала, как земля уходит из-под ног. Они хотят остаться? Здесь? Рядом? Холодный ужас сменился яростным сопротивлением. Она не позволит им этого сделать. — Боюсь, его величество в последнее время очень занят, он с трудом смог вырваться из забот даже на кремацию, — ее голос прозвучал резче, чем она планировала. Пальцы сжали рукоять ножа. — Вряд ли он сможет принять вас в ближайшее время. — О-о-о! — Грэйна протянула звук, ее голубые глаза сузились до щелочек, пронзительный взгляд впился в Дэйрэену, словно пытаясь прочесть ее мысли. — Неужто наша племянница столь близка с королем, что ведает его занятостью? Дэйрэена ощутила, как кровь отхлынула от лица. Глупая, глупая ошибка! Она мельком глянула на Дэйру — та замерла с кубком у губ, глаза широко открыты. Люцериус смотрел на нее, его взгляд кричал: «Зачем ты это сказала?» — В таком случае, — Грэйна торжествующе выпрямилась, — ты и представишь нас его милости! Как самая близкая к нему особа нашего семейства! — весело произнесла она так громко, что даже музыканты на мгновение сбились. Люцериус тихо, но отчетливо вздохнул, закрыв глаза. — А теперь! — Грэйна вскочила, высоко подняв кубок. Ее голос дрожал от фальшивого пафоса. — Поднимем кубки! За Дэйрона! Нашего единственного сына! Любящего мужа! Доблестного воина! — ее голос сорвался на истеричной ноте. — Который… увы… так и не стал отцом, не оставил нам внуков. Последние слова прозвучали как обвинение, брошенное прямо в лицо Дэйрэене. Весь воздух будто выбило из легких. Дэйрэена чувствовала, как ее лицо горит под этим взглядом. Она подняла кубок. Рука не дрогнула, но внутри все скрутилось в тугой, болезненный узел. Она осушила кубок залпом, терпкое вино обожгло горло. Пришлось изобразить что-то среднее между улыбкой и гримасой боли, глядя куда-то мимо Грэйны. Гнев и отвращение подкатили к горлу волной, едва не заставив ее задохнуться. Любящий муж… Доблестный воин… Ложь. Сплошная, гнилая ложь. — Расскажи нам, Дэйрэена, — голос Дэйлора прозвучал неожиданно мягко. Он сложил руки перед собой, его усталые глаза вдруг сфокусировались на ней с неумолимой настойчивостью. — Как это случилось? Как погиб наш сын? Тишина в зале стала абсолютной. Даже треск поленьев в камине будто притих. Главное блюдо вечера было подано. Пришла пора разрезать его. Идея вспыхнула в сознании Дэйрэены внезапно, безумная, опасная, но неотразимо притягательная в своей освобождающей жестокости. Почему она должна терпеть всё это? Почему должна играть скорбящую по ненавистному мужу женщину? Что ей могут сделать те, кто породил такое чудовище, как Дэйрона? Она подняла руку — повелительный жест, не терпящий возражений. — Оставьте нас, — ее голос прозвучал металлически четко в гробовой тишине. — Все. Слуги. Стража. Музыканты. Растерянные люди замерли, затем начали поспешно покидать зал, столкнувшись у дверей. Гул шагов стих. Дверь закрылась с глухим стуком. Семья Геларионов осталась в полном одиночестве, освещенная неровным светом камина и догорающих свечей. Напряжение достигло предела, вися в воздухе плотной, взрывоопасной завесой. Все взгляды были прикованы к Дэйрэене, сидящей во главе стола. В ее глазах горел опасный, расчетливый огонь. — Теперь, — произнесла она, и ее голос был тихим, но каждое слово падало, как камень в бездонный колодец, — вы услышите правду. Всю правду о том, как и почему погиб ваш «любящий муж» и «доблестный воин». Готовы ли вы к ней, тетя? Дядя? — ее взгляд скользнул по бледным, застывшим лицам Грэйны и Дэйлора. — Ибо то, что вы услышите, сожжет ваши иллюзии дотла. Как погребальный костер… Люцериус, встревоженный, заговорил: — Дядя, сейчас не время для этих вопросов, мы не для того собрались за столом… — он бросил взгляд на сестру, полный предостережения. Но Дэйрэена лишь медленно подняла руку, останавливая его. Ее глаза, холодные, бесстрастные глаза встретились с его. — Все в порядке, Люци, — ее голос звучал мягко. — Именно для этого мы здесь. Разве не так? Разве не для того, чтобы наконец обнажить правду, спрятанную за фасадом этого… семейного воссоединения? Люцериус замер. Он знал этот тон. Этот страшный, обманчивый спокойствием тон. Его взгляд скользнул по ее лицу — прекрасному, хладнокровному, но глаза… глаза пугали своей бездонной пустотой и расчетливой жестокостью. Они были глазами судьи и палача в одном лице. — Что за чушь ты несешь! — воскликнула Грэйна. — Мы собрались, чтобы… чтобы почтить память… Чтобы вспомнить старые времена… — Пожалуйста, тетя, — Дэйрэена перебила ее, и ее голос вдруг стал режущим, как лезвие. На губах играла кривая, безрадостная тень улыбки. — Не говорите, что соскучились. Эти слова застрянут у вас в горле ложью. Вы здесь ради одного: узнать, как умер Дэйрон. Потому что в глубине души вы знаете — не болезнь его сгубила. Это читалось в вашем взгляде там, у костра. Вы чувствуете правду. И сейчас вы ее услышите, раз так этого желаете. Дэйра вжалась в спинку стула, ее пальцы вцепились в рукав Люцериуса, умоляя о чем-то безмолвно. Дэйлор не сводил с Дэйрэены взгляда, полного мрачного предчувствия и внезапного, жуткого прозрения. Грэйна задыхалась, ее пальцы впились в резные ручки стула, лицо исказилось немой яростью. — Эти руки, — Дэйрэена подняла перед собой свои изящные ладони. Они не дрожали. Свет свечей играл на кольцах. — Что… что с этими руками? — прохрипел Дэйлор, отчаянно пытаясь отогнать ужасную догадку, вонзившуюся в сознание кинжалом. Грэйна издала резкий, хриплый звук, похожий на предсмертный хрип. Ее рот открылся в беззвучном крике, глаза расширились от чистого, немыслимого ужаса и ненависти. — Именно этими руками, — продолжила Дэйрэена, и в ее тихом голосе зазвучала зловещая, почти ласковая интонация, — которые вы, дорогая тетя, сегодня так жадно сжимали в надежде найти утешение… именно они даровали вашему сыну освобождение. Вечное освобождение. Дэйлор вскочил, стул с грохотом опрокинулся. Он ошеломленно оглянулся на Люцериуса и Дэйру. — Вы… вы знали?! — его голос сорвался на рычание. В его руке, словно сама собой, оказалась сабля, висевшая рядом на поясе. Клинок замер в воздухе, направленный на них. — Сообщники… Убийцы! Люцериус молниеносно поднялся, заслонив рукой Дэйру. Его собственная ладонь легла на эфес меча. Дэйлор в его глазах был теперь не дядей, а внезапно обнажившим клыки врагом. — Ты! — Грэйна выпрямилась, трясясь всем телом, ее палец был направлен на Дэйрэену как обвиняющее копье. — Ты убила его! Мое дитя! Моего сына! Ты чудовище! Ты лишила его жизни! Как ты посмела?! Как?! — ее вопли, дикие и нечленораздельные, рвали глотку. Она бросилась вперед, когтистые пальцы вцепились в воздух, целясь в лицо Дэйрэены, в ее серебряные волосы. Ледяной гнев, яркий и безжалостный, как северный ветер, накрыл Дэйрэену. Она встала так резко, что ее стул с грохотом отодвинулся. Одновременно пламя в камине взревело, выбросив столб искр и жара прямо в центр комнаты. Ослепительная вспышка, жгучий ветер — Грэйна в ужасе отпрянула, заслоняясь рукой, ее крик оборвался на полуслове. Она замерла, ошеломленная и внезапно ослепленная. — Не я чудовище, — голос Дэйрэены прозвучал тихо, но с уверенной силой, заглушающей эхо камина. — Чудовищем был ваш сын. Вы его воспитали. Вы дали ему власть. Вы и наши родители поднесли ему меня на блюдечке. Вы можете кричать. Ненавидеть. Желать мне сгореть в седьмом пекле. Но мне все равно, — она сделала шаг навстречу оцепеневшей Грэйне. — Это был единственный путь к свободе. Единственный способ сбросить оковы. И знайте: я убила Дэйрона без тени сожаления. Без колебаний. И я никогда не попрошу прощения за содеянное. Я могла растянуть его агонию на дни, недели, месяцы… за то, что он сделал… Но я была милосердна. Одна ночь. Всего одна ночь страданий — и конец. Это был подарок. Каждое слово било Грэйну, как плетью. Ее лицо пылало багровыми пятнами, глаза налились кровью, она начала задыхаться, чувствуя как горло словно что-то сдавливает. Дэйлор, забыв о Люцериусе, с диким воплем ярости и отчаяния занес саблю, целясь в Дэйрэену. Но прежде чем клинок опустился, он вдруг вспыхнул раскаленным докрасна металлом. Дэйлор вскрикнул от боли, выпуская оружие, которое с шипением упало на каменный пол. Люцериус использовал момент — он обежал стол, резко шагнул сзади, обхватил дядю железной хваткой, одной рукой прижимая его руки к телу, другой — контролируя шею, лишая возможности сопротивляться. Дэйрэена опустила руку. Энергия, сжимавшая пространство вокруг Грэйны, ослабла. Тетка рухнула на колени, охватив руками грудь, отчаянно хватая ртом воздух, лицо ее было искажено гримасой непонимания и паники. Дэйра, побледнев как полотно, бросилась к сестре, хватая ее за руку: — Рэйна! Остановись! Ради всех богов! Дэйрэена мельком взглянула на нее. В ее глазах, лишь на мгновение, мелькнуло что-то похожее на сожаление, на усталость. Легкое, почти неуловимое касание пальцев Дэйры успокоило бурю внутри нее. Она кивнула, едва заметно. «Все хорошо». — У меня… есть предложение… — просипел Дэйлор, пытаясь вырваться из мертвой хватки Люцериуса, его голос был тих от боли и унижения. Все замерли. Грэйна подняла заплаканное, искаженное ненавистью лицо. — Мы… мы забудем… — Дэйлор выдохнул, его взгляд умоляюще устремился к Дэйрэене. — Забудем все, что было сказано здесь… сегодня… Грэйна издала звук, похожий на предсмертный стон преданного зверя. Невероятно. Немыслимо. Она смотрела на мужа, как на чужака. — Забудем? — Дэйрэена рассмеялась. Звук был лишенным всякой теплоты. — Конечно забудем, дядя. Кто поверит словам безутешных родителей против их верной невестки? Той, что самоотверженно ухаживала за мужем в его тяжкий недуг? Для всего мира мы были идеальной парой. Ваши обвинения — лишь бред скорбящего ума, — она скрестила руки на груди, ее поза была полна презрительной уверенности. Грэйна издала протяжный, животный вой бессилия. Она ударила кулаками по холодному камню пола, пытаясь подняться. Ее тело трясла мелкая дрожь, слезы гнева и отчаяния текли по щекам, оставляя грязные дорожки на пудре. Пламя в камине вдруг упало, превратившись в ровное, низкое тление, как будто сама стихия устала от накала страстей. — Итак… — Дэйрэена произнесла последние слова с ледяной четкостью, глядя поверх голов поверженных врагов. — Забирайте прах вашего сына. И… проваливайте. Из этого замка. Из Гавани. Из нашей жизни. Вам здесь никто не рад. И никогда не будет.***
Дверь в ее покои захлопнулась с глухим эхом, окончательно отсекая мир с его ядовитыми словами, обвиняющими взглядами и невыносимым прошлым. Дэйрэена стояла посреди роскошного будуара, дыша прерывисто, будто только что вырвалась из петли. Ее пальцы, холодные и негнущиеся, вцепились в тяжелое колье. С резким, почти звериным рычанием она дернула. Звонкий треск — застежка не выдержала. Драгоценности рассыпались на плиты пола. Она схватилась за шнуровку корсажа своего платья. Пальцы скользили, путались в шелковых шнурках, руки тряслись от неконтролируемой дрожи, бежавшей по всему телу. Слезы еще не текли, но в горле стоял огненный ком, сжимающий дыхание. Наконец, корсет ослаб, удушающая хватка спала. Она стянула верхнее платье через голову, сбросив его на пол. Осталась в тонкой льняной сорочке, внезапно ощутив ледяную дрожь по коже, контрастирующую с жаром гнева внутри. Она шагнула к кровати и рухнула на нее поперек, лицом в ткань покрывала. Резкий укол в висок — забытая заколка, впившаяся в кожу при падении. Боль, острая и ничтожная, стала последней каплей. Сдавленный стон вырвался из ее горла — звук загнанного, израненного зверя. С яростной беспомощностью она вцепилась пальцами в сложную прическу, срывая шпильки, ломая невидимые сети. Серебряные волосы, освобожденные, рассыпались по плечам и покрывалу, как водопад. Она зарылась лицом в их прохладную массу, пальцы судорожно впились в кожу головы, массируя виски, пытаясь выдавить из себя трясущееся безумие, хаос, что бушевал в душе, грозя разорвать ее изнутри. Мысли метались: лицо Грэйны, искаженное ненавистью, глаза Дэйлора, полные горя, ее собственные слова — жестокие и правдивые. И под этим всем — давно знакомый, тошнотворный привкус грязи, унижения, страха, который она несла в себе годами. Она высказала всё за последние несколько дней. И теперь пустота, зияющая внутри, была страшнее ярости. Именно тогда она почувствовала свои слёзы. Горячая капля скатилась по щеке и утонула в покрывале. Потом вторая. Третья. Она замерла, удивленная. Слезы? У нее? Леди Геларион, которая не плакала уже несколько лет? Но они текли сами, тихие, упрямые, обжигая кожу щек, оставляя соленые дорожки на губах. Сдерживать их было бесполезно, как пытаться остановить прилив. Она сжалась, подтянув колени к груди, крепко обхватив их руками. Лицо уткнулось в колени, в тонкую ткань сорочки, мгновенно впитывающую соленую влагу. Сначала это были тихие всхлипы, прерываемые резкими, судорожными вдохами. Потом волна накрыла с новой силой. Ее тело сотрясали глубокие, беззвучные рыдания, выворачивающие наизнанку. Плечи дергались, спина выгибалась дугой под давлением невыплаканного горя, накопленной боли и гнева. Воздух свистел в сжатом горле, ей не хватало дыхания, она задыхалась между рыданиями, ловя ртом влажный, спертый воздух комнаты. Голова гудела, как разворошенный улей, виски сдавила тупая боль. А боль в груди — та самая, старая, глубокая — не утихала, лишь обнажилась до дна, как оголенный нерв, реагирующий на малейшее прикосновение памяти. Легче не становилось. Было больно. Невыносимо больно и стыдно за эту слабость, за эти слезы, за эту трясущуюся версию себя. Она не услышала скрипа двери. Не услышала легких шагов. Поглощенная внутренней бурей, она была слепа и глуха ко всему, кроме собственного сокрушительного падения в бездну отчаяния. Подавившись слезами и слюной, она судорожно вдохнула, пытаясь наполнить спазмирующие легкие, когда вдруг… Тепло. Неожиданное, плотное, живое тепло обволокло ее со спины. Крепкие руки осторожно, но неотвратимо обхватили ее сжатое в комок тело, притягивая к твердой, надежной опоре. Запах кожи, стали, дыма и чего-то неуловимо своего, родного. Она инстинктивно дернулась, пытаясь вырваться, задохнулась от нового спазма рыданий. — Спокойно, это я, — тихий, знакомый голос прозвучал прямо у уха. Она замерла, всхлип застрял в горле. Через мокрую пелену собственных ресниц, сквозь серебряный хаос распущенных волос, она медленно подняла опухшие, покрасневшие от слез глаза. И встретилась с пристальным, серьезным взглядом. Дэйемон. Он сидел на краю кровати, держа ее, не требуя ничего, не задавая вопросов. Просто был. Его щека была близко, его дыхание смешивалось с ее прерывистыми всхлипами. И в этой немой поддержке, в этом простом тепле его рук, сдерживающих ее дрожь, было больше спасения, чем во всех словах мира.
