The Fighter - Боец

Весь мир называет этот город Gang Capital — бандитской столицей. По словам одной из жительниц Лос-Анджелеса, «совершенно непонятно, зачем для борьбы с терроризмом пересекать моря и океаны, если нас затерроризировали прямо здесь, у нас дома». В словах этой женщины чувствуется вполне оправданное опасение: волна чудовищного насилия, захлестнувшая Лос-Анджелес и унесшая в прошлом году жизни 658 человек, превратила город в столицу преступности Соединенных Штатов. Беспощадные уличные банды заставили умыться кровью целый город, а членов этих группировок, превративших Лос-Анджелес в город, в котором ни во что не ставят законы, комиссар полиции Рик Карузо (Rick Caruso) назвал «национальными террористами». «Нет ничего страшнее этих уличных группировок, они более опасны, чем мафия», - считает руководитель лос-анджелесской полиции Уильям Брэттон. Самым кровавым годом для этого американского города стал год 1992 - тогда погибло 1092 человека; но, начиная с 1996 года, в котором жертвами уличных разборок стали 707 человек, прошлый год оказался самым трагичным. (с.) «Los Angeles Times» Вот характерный американский анекдот на эту тему: “Чем отличается Лос-Анджелес от йогурта? В йогурте есть живая культура”.

      «Знаешь, Лин, что больше всего пугало меня первое время? Неизвестность. Представь, что рядом с тобой появляется человек, несущий угрозу. Человек, не кидающий слов на ветер, способный на поступки, помеченные у нормальных людей грифом «аморально». Человек ли? Да, несомненно, просто разрушенный. Иногда мне кажется, в нем нет души… Бывает ли так? Можно ли в юности лишиться ее напрочь?       Лин, страшно, когда тебе делают больно впервые, потому что потом ты живешь ожиданием следующего раза. Страшно, когда ты не способна защитить себя от агрессии. Страшно, когда во взгляде молодого парня дикость, не присущая возрасту. И этих "страшно" можно озвучить еще с десяток.       Иногда я перестаю чувствовать себя живой, относить себя к человеку. Нормально ли это? Находиться в постоянном, нескончаемом напряжении? Понимать, что ты потерялся и не сможешь стать прежним никак? Мое место занял кто-то новый. Не способный черпать положительные эмоции. Кто-то озлобленный и плохой.       Ладно, я поспешила, так не выйдет разобраться… Вернемся к моменту, когда мне удалось сбежать из той подворотни… Мэрэлин, я недавно поймала себя на странной мысли… не зря ли я поступила так? Может, следовало сыграть в его игру? Переступить через себя и извиниться перед ними. Он бы потерял интерес, он дал бы мне уйти. Уйти по-настоящему, без шуток. Забыл бы обо мне в тот же миг…       А что сделала я? Использовала против него баллончик и сбежала…       Поклянись мне, что запомнишь: нельзя убегать от зверя. Ты разжигаешь инстинкт, какое-то темное возбуждение. Ты ставишь клеймо желанной добычи на собственной коже. Лин, это охота, понимаешь? Никогда… никогда нельзя убегать…»

***

Желтое такси плавно затормаживает, а Мэри все кажется, что ее гонят. Как зверька какого-то. Раненого, зашуганного зверька, унизительно жмущегося в угол. Ей удалось вырваться? Серьезно? Ей удалось? Потому что мысленно она до сих пор там, в грязной подворотне. В ее мыслях парень с татуировками сжимает изо всех сил пальцы на тонкой шее. В ее мыслях гремит не случившийся треск разорванных, дешевых шмоток. Воображение потрошат всхлипы и мат. Отголоски насилия упорно выплескивается, вновь и вновь, с раздражающими иллюзорными хлопками, будто пенистая жидкость из бутылки шампанского, которую хорошенько встряхнули. Мэри смотрит. Вдумывается. Глядит на обшарпанные стены, чувствуя, как сильно их ненавидит. Замечает мерзкую россыпь трещин, исполосовавших окно в спальне Трэвиса. И признает, в конце концов, что не полюбит это убогое место. Что домом оно для нее стать не способно. Просит водителя подождать, осознав, что в карманах потертых джинсов уже ни цента. Тот кидает в ответ красноречивый «ну-и-какого-черта-девочка» взгляд, а она ежится, будто ждет, что на плечи обрушится поток нецензурной брани. О, Ради Бога! Его время и правда так дорого стоит? Девчонка несколько раз роняет ключи, в тщетных попытках попасть, наконец, в проклятую скважину. Это все руки… Их колотит, как у алкоголика с приличным стажем. Да что уж там, бешено дрожит все ее тельце, а нервы струнами натягиваются, завернув внутренности узлом. Словно вот-вот из-за угла вылетят эти подонки, закончив начатое. Она морщится, не в силах избавиться от тупого жжения, оставленного пощечиной того парня. По позвоночнику проползает стайка противных мурашек. «Тихо, тихо, девочка. Все пройдет», — утешительно воркует внутренний голос, но червячок сомнения борется с ним, убеждая, что за подобные акции милосердия ей может быть, только может быть предстоит заплатить по полной.

***

— В последний раз спрашиваю, Мэри, что произошло?! Приятно, когда за тебя волнуются, верно? Когда опекают от внешнего мира. Если перед ребенком, которому грозит опасность, встает любящая мать, она дерется за него, как лев. До последней капли крови. Нет в мире ничего страшнее, чем горе матери, не способной защитить свое дитя. — Роуз, милая, не психуй, — хмыкает Тони, достав банку пива из жужжащего холодильника. Мэри невольно усмехается, хотя в том, что происходит, нет ни грамма веселья. Деликатность никогда не являлась коньком ее непутевого отчима. Но, как ни странно, мать обрела свое счастье именно с ним. — Предлагаешь успокоиться, когда моя дочь вваливается в дом, испуганная и зареванная, с синяками на запястьях, на щеке? — убийственным тоном осведомляется миссис Тейлор в ответ. Тони промолчал, слегка покраснев. Мэри показалось, что он едва сдержался, чтобы беспечно не пожать сутулыми плечами. — Мам, все обошлось… Я в порядке. Давай просто забудем об этом, и… — Я с места не двинусь, пока ты не расскажешь, что с тобой стряслось! — перебивает мама, явно не желая ничего забывать. «Замечательно. Просто волшебно». — Хорошо... Мэри тяжело вздыхает. Сбивчиво, коротко описывает неприятную стычку, избегая излишне ярких фрагментов пережитого. Роуз бледнеет, с каждым словом дочери теряя самообладание. — Зачем?! Почему ты так рискуешь собой, а? В одиночку влезть в разборку каких-то сомнительных парней! Ты обо мне подумала? Я бы с ума сошла, если бы с тобой что-то случилось! — упреки льются потоком, задевая и попадая в цель. В самое «черт-его-возьми» яблочко. — Прости, — шепчет Мэри, сверля темно-синюю столешницу виноватым взглядом. Понимая, что этих слов вовсе недостаточно. — Я же просила, столько раз просила не ходить через подворотни! Все! До начала школы без сопровождения ты не гуляешь! Мама еще и всхлипывает, чем режет без ножа. — Пожалуйста, не плачь… Я сделаю, как скажешь, — ничуть не расстроившись запрету, как можно мягче соглашается Мэри. Та лишь горько усмехается в ответ. — Дорогая, если бы ты делала так, как говорю тебе я, этого разговора бы не было вовсе. В столовой повисает давящая тишина. Тот ее тип, один из самых мерзких, когда сказать абсолютно нечего на вполне справедливый упрек. Мать права. Не надо соваться, куда не следует. Роуз стремительно вылетает прочь, должно быть, чтобы нервно выкурить сигарету. Курила она редко, и когда делала это, обычно была не в себе. Но Мэри знает, что ближе к ночи женщина не выдержит, проберется в ее комнату с чашкой горячего какао, обнимет, начнет шептать какую-нибудь утешительную чушь на ухо. Вот за это стоит любить каждой клеточкой. За искреннюю заботу. «Судя по всему, игра в домино отменяется». — Роуз, погоди… Тони бежит следом. Каким бы он ни был, он всегда рядом с ней в критические моменты. Мэри остается с Трэвисом наедине. Новоиспеченный брат не сводит с нее пристального, оценивающего взгляда. По правде сказать, они не слишком ладят. Но за те полгода, что мама встречается с Тони… Мэри, пожалуй, привязалась к нему. Привыкла. Парень поднимается из-за стола, плотно прикрывает за собой дверь. Несколько секунд размышляет о чем-то. " В чем дело, Трэв? Почему ты нервничаешь? " — проносится в ее раскалывающейся из-за стресса голове. — Скажи – ка мне, как они выглядели? Опиши, — разбив тяжелую тишину, хрипло требует брат. — Зачем? — недоумевает Мэри, после чего Трэвис сокращает дистанцию, склоняясь к ее лицу. — Опиши. Мне. Их, — четко проговаривает он, сквозь плотно сжатые зубы. Это слегка пугает девушку. Трэвис редко теряет над собой контроль, всегда спокойный и даже чуть замкнутый. — Пятеро. Думаю, им не меньше семнадцати… Их главный весь в татуировках, светлые волосы, карие глаза, очки от солнца… У него, кажется, есть машина… Дорогая какая-то. Зовут Джастин. Еще Раян, тот, что меня ударил… Глаза тоже карие, волосы темнее, чуть пониже… — сбивчиво отвечает Мэри, стараясь не упускать деталей. Брат прикрывает глаза, но за секунду до этого в них вспыхивает безысходность. — Дура, — резко бросает он, отворачиваясь, — какая ты дура… Ты, мать твою, дура, Эмс... — О чем ты? Ей вдруг становится не по себе. Трэвис узнал их. Он знает, что это за ублюдки… Весь его вид буквально вопит об этом! — Здесь тебе не Эрвин, сестрица. Какого хрена ты вообще полезла в их дела?! Это ей не нравится. Он не должен отчитывать ее, кто угодно, но не он! — А что здесь такого?! По-твоему, мне следовало пройти мимо, когда эти животные избивали того парня? Трэвис резко дергает ее на себя, встряхивая за плечи. Это… неожиданно. Не в стиле сложившихся между ними отношений. Мэри ловит себя на мысли, что происходящее напоминает абсурдный сон, что она мечтает проснуться в своей постели в липком поту и осознать, что то не более, чем затянувшийся кошмар. — А то, что это был Джастин Бибер и его отморозки, а ты, блять, еще не осознаешь, во что влезла! — яростно шипит юноша. — Мэри, ты переехала в Лос-Анджелес! В Лос-мать его-Анджелес! Ты здесь всего ничего, но умудрилась попасться на глаза именно им! Как такое вообще возможно?! — Не кричи на меня! — резко прерывает его Тейлор, стукнув кулачком по ни в чем не повинной столешнице. — Мне плевать, кем ты меня считаешь, я не жалею о том, что сделала! Не жалею, слышишь? — Мэри испепеляет его взглядом, чувствуя, что голос звучит гораздо грубее, чем планировалось. Трэвис качает головой, презрительно усмехаясь. — Да ну? — хмыкнув, он облокачивается о край стола. — Не жалеешь, значит. Еще не вечер, сестрица. Она прерывисто дышит, опускает голову, понимая, что ответ на следующий вопрос слишком важен в этой идиотской ситуации. — Бибер и его отморозки… Трэв, что это значит? Откуда ты их знаешь? Трэвис некоторое время молчит, а еще, он старается не смотреть ей в глаза. И это почти добивает ее. — Скажи, какое прозвище дали Лос-Анджелесу? — Город Ангелов? — неуверенно предполагает Мэри, сцепив руки. — Gang Capital, милая. Хочешь сказать, что понятия не имеешь о войне местных банд? О том, каковы криминальные показатели? Внутри все переворачивается от нахлынувшей тревоги. — Причем здесь гангстеры? Их главарь… Они подростки… Ты, конечно, прости, но… — Этот, как ты выразилась, главарь — не простой подросток. Его отец напрямую связан с преступной группировкой Кровавых, причем высшего ранга в ней. Сынок однозначно пойдет по его стопам, а те, кто попали в общество Бибера, стремятся к этому. Не считая Раяна, Зейна и Гарри Стайлса. У этих предки тоже серьезные люди. Таким, как ты, явно следует держаться подальше от данного типа. — Иначе что? — Сама подумай, парень рос в окружении бандитов! Папаша его мразь. А ты умудрилась использовать против младшего Бибера долбаный баллончик… — Трэвис, перестань, — качает головой девушка, — этот Джастин слишком юн, он не… они же… они еще дети… Стоп… откуда такая осведомленность обо всем? — Его здесь знаю не я один. Отец, к слову, частенько зависает в местном казино, верно? Так вот, он успел задолжать его папаше крупную сумму. И сейчас всеми силами пытается найти способы подзаработать. Роуз это бы не понравилось, не спорю, но от азартных игр папаня всегда терял голову. Плюс ко всему, с ними теперь тусуется мой лучший друг. Бывший друг. Найл Хоран, — помрачнев, отвечает Трэвис, плюхнувшись на стул и запустив ладонь в спутанные светлые волосы. — Я скажу тебе так: дети растут в атмосфере теплой, радостной. Джастин, как я подозреваю, этого вообще не познал. Он абсолютный мудак. — Они станут искать меня? — слабо интересуется девушка, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. — Не знаю... Возможно. Или им не придется. — Что ты имеешь в виду? Он опять мотает головой, явно не желая просвещать ее на этот счет. — Мэри, запомни одну вещь… Если встретишь его еще раз, не связывайся. Сделай все возможное, чтобы этот урод просто забыл о твоем существовании. Подумай о том, что сказать ему, чтобы как-то сгладить ситуацию. А еще лучше… вам бы с матерью уехать отсюда, пока не поздно… Уехать? Ну уж нет! Он даже не понимает, о чем говорит! После развода Роуз замкнулась. Мэри, возвращаясь вечерами домой, заставала ее на их молящей о ремонте кухоньке, частенько не трезвую, с сигаретой в трясущихся пальцах, абсолютно пустым взглядом сверлящую оборванные обои. В бледно-желтый цветочек. Когда все стало настолько плохо, что депрессия пропитала каждый уголок… тогда-то и появился Тони. Немного неотесанный, любитель выпивки и пошлых шуточек, он ничуть не напоминал принца на белом коне, но благодаря ему мать вновь расцвела, похорошела и заулыбалась. Мэри права не имеет рушить это хрупкое счастье из-за того, что не в состоянии держать свой язык за зубами. К тому же, она была уверена, что Трэвис преувеличивает. Что все будет в порядке. Что она справится с этими парнями самостоятельно. — Я не могу так поступить с мамой. Сама разберусь, Трэв… Никогда не простила бы себя, если бы прошла мимо. — Поступай, как знаешь… О последствиях я предупредил. Трэвис направляется в свою комнату, решив, видимо, оставить девушку наедине с собой и зависнуть в какой-нибудь дебильной онлайн игре. — Не говори маме, — глухо кидает Мэри ему вслед. Она вспоминает Джастина. Его красивое лицо, медовый, но до обидного холодный взгляд… Так обманчиво… Что там, под этой притягательной оболочкой? В мыслях мелькает цитата, откопанная ею вчера в социальной сети. Там сказано, что под чужие маски заглядывать не стоит. Что иногда там можно увидеть то, чего совсем не ждешь. Сломанную напрочь психику. Вдребезги искалеченную душу. И больные, страшно больные глаза...