"Куклам не бывает больно"
Crying out in pain But no one knows how to find you You're lost in darkness Escape The Fate – Lost In Darkness
Этот мир покрыт тонкой кожей. А суть его скрыта глубоко внутри. Мягкая ли она? Или жесткая? А если не та и не другая, тогда может жидкая? А вдруг там просто пустота? На вопрос: «Что же скрыто внутри?» никто не может дать ответа до тех пор, пока не заглянет под кожу. Другими словами никто не знает, что скрыто под слоем кожи. И эту внутреннюю суть нам остается лишь воображать. Но если там окажется нечто такое, что никто не мог и представить, это повергнет людей в ужас. © Пожиратель душ
***
Я, конечно, не Патти Херст, мне не пришлось провести пару месяцев в шкафу с завязанными глазами, но насилия тоже натерпелась на своей шкуре вдоволь. Никого не волнует, что мне шестнадцать лет, реальный мир жесток. Вспомнила о ней, потому что ты, Мэрэлин, всегда скептически относилась к стокгольмскому синдрому. Считала эту связь между жертвой и агрессором надуманной и больной. Разница между мной и тобой только в одном: ты — основываешься на теориях и догадках, я же — на собственной искалеченной психике, пойманной в чужой кулак. Откуда тебе знать, каково это, сидеть и исписывать листы блокнотов одной и той же фразой: " Я боюсь сумасшествия ". Откуда, в конце концов, знать, насколько хрупким способен быть человек? Знать, как это: просыпаться с беззвучными криками, в липком и вязком поту? Ночами мне нужно за кого-то держаться, кого-то настоящего, из плоти и крови. Мне страшно одной, мне до смешного необходимо это, чтобы пережить все. Наплевать, за кого. Лишь бы держаться... Даже если за него. Клянусь, ты была бы потрясена, узнав, что порой Джастин ассоциируется с запахом теплого, уютного дома после озябших, пасмурно-грязных улиц. Да ты бы силком затащила меня к психотерапевту! Все потому, что ты нормальна, я же... я же давно и ни в чем не уверена. Знаешь, когда от человека исходит подавляющая энергетика? Достаточно увидеть, как он улыбнется одними губами. Теперь меня сбить с толку не так легко, как ту девчонку, с которой ты играла в одной песочнице. Было бы гораздо лучше, если бы здесь и пришел конец безразмерному списку моих заблуждений: в жизни, в людях, в самой себе... Мне казалось, что от пустых взглядов не станет окутывать холодным инеем кости. Что я, как ни странно, сильная. А в мире существует некая карма: все получают по заслугам, рано или поздно. О, как же я ошибалась! Ты даже не в состоянии вообразить... Я была наивной, Лин. Доказать нельзя вообще ничего и никогда. Я вот не смогла, Джастин даже меня не слушал. Справедливость торжествует в детских и добрых книгах, заставляя таких, как я, осознавать вещи сквозь призму мечты. Больше я не умею читать такие книги. Это не честно, понимаешь? Строки в глаза тебе лгут! Как и мелодрамы, которые мы с тобой смотрели раньше каждые выходные. Не думай, что я циник, вовсе нет. Ты сама говорила, что наш возраст определяет не цифра, а опыт, оставленный позади. Так вот, мой, видимо, вышел горьким. И его не выплюнуть, как не понравившуюся конфету. Мне придется жить со всем, что со мной произошло. Странно, что мальчики в детстве не играют в кукол, да? Это ведь наша прерогатива: наряжать их, разговаривать с ними, расчесывать кукольные кудри. Управлять. Мальчики предпочитают машинки, но с возрастом кое-что меняется. Вот Джастин, например, взрослый. У него давно настоящие тачки, а если он во что-то играет, так это в людей. С людьми. Я это к тому, что он любит называть меня своей куклой. Знаешь, меня мучает даже не это слово. Просто иногда я и чувствую себя так, в такт ему: пустым, безжизненным куском пластмассы, со стеклянными глазами оттенка синего авантюрина, на сковывающих запястья нитках... Он дергает, мои руки послушно поднимаются вверх. Стоит ли окрестить себя ходячим трупом, Лин? Управляемая, податливая, но... живая, черт возьми! Блядь, я живая... В этом моя трагедия. Куклам не бывает больно, даже если взять фарфоровую красавицу и вдребезги разбить. А мне... мне было очень, до отчаяния, до зубного скрежета больно...
***
Мэри всегда увлекалась искусством. Она относилась к тому типу людей, которых не слишком уважала ее тетка Эвелин. Людей, искавших в нем утешение. У Эвелин были свои, куда более радикальные лекарства от бед, особенно в моменты крайней неудовлетворенности собственной судьбой. Ее считали скептиком, по своему мудрым, но, как и многие несчастные женщины, абсолютно невыносимым. А Мэри... Нет, скептицизм ей не свойственен, просто не успел коснуться. Девчонка — безнадежный мечтатель. Ей нравилась литература, острая, с элементами драмы, которая помогала куда глубже чувствовать самые, казалось бы, простые вещи. Находить мелочи, достойные чего-то большего, чем участи "незаметных" спутников будней. А еще, она до безумия любила рисование. С раннего детства. Мэри умела выплескивать переживания на девственно белых листах простым грифельным карандашом, и кое-кто считал, что дается ей это бесподобно. " Ты талантлива, ягодка ", — часто повторяла бабушка, наполняя Тейлор благодарностью. К сожалению, это так и осталось всего-то обычным хобби. Не было средств, с помощью которых можно оплатить художественные курсы, да и мать не относилась к увлечению Мэри всерьез. Она была типичным представителем бедных слоев общества: считала, что учиться нужно тем вещам, которые в будущем смогут принести реальный доход. Бедняки схожи трезвым складом ума, не позволяют себе витать в облаках лишний раз, знают, что ничего просто так не дается. Не зря говорят, бесплатный сыр бывает только в мышеловке, а за любую халяву приходится расплачиваться, рано или поздно. Чтобы стать известным художником, мало просто хорошо рисовать. А чтобы пробиться из нищеты, нужно суметь перегрызть чью-то глотку, признав, что цель оправдывает любые средства. Характер Тейлор был слишком мягок для этого, впрочем, как и у ее матери. В живописи ей нравился сюрреализм, символизирующий полную свободу человеческого существа, право его грезить. Представители этого направления будто не от мира сего: увлекаются совмещением реальности и снов. Искусство мыслилось ими инструментом освобождения, одной из важнейших ценностей являлась свобода, а также иррациональность. Это, в какой-то мере, завораживало Мэри. Основателем и идеологом сюрреализма считается писатель Андре Бретон. Надо сказать, очень скандальный поэт, чье имя не раз фигурировало в те дни в светской хронике, с соответствующей ему бунтарской репутацией. Странно даже представить, что ребенок из хорошей семьи, с прекрасным медицинским образованием выберет для себя такую шаткую дорожку. Возможно, отпечаток на Бретона наложил фронт, Первая Мировая Война стала для него судьбоносной: именно там молодой санитар встретил своих будущих соратников. Начиная с 1920-ого года они стали устраивать шокирующие презентации своих работ, регулярные драки на банкетах и многочисленные скандалы. Буржуазная публика с опасениями следила за приключениями молодых поэтов. Нередко сюрреалисты выполняли свои работы под воздействием гипноза, алкоголя, наркотиков или голода, ради того, чтобы достичь, как они выражались, глубин своего подсознания. Нельзя сказать, что все упиралось в хаотичность картин, Мэри, скорее, нравилось, что сюрреалисты так упорно стараются разорвать грани обыденности, некой серости стандартного восприятия. Или, скорее, ее саму всегда больше привлекали фантазии. Особенно в контрасте с не слишком приветливыми улочками Даун-тауна. Ей казалось, что если воспринимать все, что ее окружает, трезво, то долго не протянешь. Что там, за окном их квартирки? Неблагополучный район. Граффити, кричащие о вещах, на которые так часто прохожие закрывают глаза. Компании подростков, передающие друг другу косяки, или, чего хуже, притоны, где так безнадежно очередная жертва ядов затягивает на руке жгут. Здесь были шприцы, мусор, густое, затянутое тучами небо. Здесь были газеты с плачевными сводками: в свежей статье находят тело изнасилованной девушки, чьи скрюченные пальцы от отчаянья впились в сыроватую землю. Здесь голодные, больные старики и дети, которым вовсе некуда пойти. Звучит не слишком круто, верно? А вы приглядитесь чуть внимательнее. Все это дико, но вовсе не далеко. Может, бабушка Грейс права, и Ад существует прямо вокруг нас? А люди сами выбирают, кем им стать: ангелами, демонами, хищниками, жертвами. Созидать или разрушать, отдавать предпочтение светлым порывам, темным, а то и вовсе жить сплошными инстинктами, как сторонники Черной Библии. Кто знает, вдруг после смерти тех, кто действовал по совести, ждет место куда лучше этого? Однажды Мэри, поддавшись любопытству, прочитала несколько фрагментов из Черной Библии в интернете. "Мсти четверократно, стократно! Стань олицетворением самого Террора для врагов своих "! Два фолианта напоминают куклу-перевертыш, у многих была такая в детстве. Абсолютно разные, но не способные существовать по отдельности, грани. Переиначенная вера прислужников Сатаны, призывающая жить, удовлетворяя самые низменные свои желания, невзирая на других людей и обстоятельства. Если следовать указанной выше "заповеди", то сатанист имеет полное право расправиться с тем, кто косо на него взглянет. Да, покоем легко наслаждаться, правда, ровно до тех пор, пока именно тебя не коснутся реально мрачные аспекты существования. Это почти смешно, верно? Но, тем не менее, вполне логично. Мир не станет идеальным, не может он функционировать так, как пропагандировал Томас Мор в своих утопических идеях. К слову, разве это плохо? Когда сталкиваешься с горем, учишься бороться за счастье. Герои не смогут существовать без злодеев, потому что все вокруг познается именно в сравнении. В притяжении противоположностей, как магнитов с разными полюсами, ведь одна из них непременно изменится. Сделает добро злее, или же, совсем иначе: найдет силы осветить чей-то мрачный, холодный мир. Одно Мэри поняла точно... Пока все хорошо, нужно пользоваться своей удачей. Не терять себя и поступать правильно. Чего не скажешь о тех, кто уже выкинут на поля сражений. Именно таким полем и станет для Мэри будущее.***
— Мэри, у тебя не так уж много платьев, чтобы ими пренебрегать. Не упрямься, возьми его с собой, — настойчиво произносит Роуз, аккуратно складывая нежно-синий сарафан в небольшую сумку. Мэри чувствует, что завтра все изменится, что завтра она, наконец, выберется из этой комнаты, ставшей тюремной камерой. Только вот, внутри царит пугающее равнодушие. Она тихо сидит и смотрит на мать, заботливо предложившую помощь в сборах. — Зачем оно мне в школе? — разбив раздражающие узы молчания, с губ срывается резонный вопрос. Миссис Тейлор в ответ закатывает глаза, одаривая ее классическим «как-же-ты-не-поймешь» взглядом. — Школа у тебя хорошая, милая, там могут быть интересные мероприятия, принарядишься. — Мам, скажи честно, мне обязательно общежитие? — Мы с тобой эту тему обсуждали, и не раз! Перестань кукситься, Эмс. Найдешь себе новых друзей, не будешь торчать здесь одна, в четырех стенах... Откуда столько негатива? — вздохнув, осведомляется Роуз, присев рядом с дочерью. Мэри молча кусает губы, понимая, что сказать ей решительно нечего. Не признаваться же, что дело в интуиции или в плохом предчувствии. Дело в полных жалости глазах сводного брата. Дело в аккаунте парня, который вознамерился стереть ее в порошок. Дело в ночных кошмарах, в бесконечных вопросах: что он собирается сделать с ней? — Эй... Ты чего это, плачешь? — глаза матери расширяются в изумлении. — Котенок, что с тобой происходит? Тебя ведь не выгоняет никто, вы с Трэвисом сможете приезжать домой всегда, когда будет такая возможность. — Нет, я не плачу, — помотав головой, вымученно улыбается Мэри. — Просто волнуюсь. Вдруг мне там не понравится? Некоторое время Роуз молчит, затем нежно обнимает девочку за плечи. — Мэри, новенькой быть всегда тяжело, но не стоит заранее себя накручивать. Даже если будут трудности, не сдавайся. В крайнем случае, переведем тебя в другое заведение... Эта школа очень хороша, согласись, мы и мечтать о таком раньше не могли... Тони сделал это для нас. — Знаю... — К тому же, Трэв говорил, там есть отличный художественный кружок. — Правда? — Да. Не переживай так, прошу тебя. Мэри чувствует себя актрисой, которая просто обязана справиться с ролью. Ребенком, который вовсе не желает взять и повзрослеть. Каждый, наверное, проходил через подобное, врал во благо близким, врал самому себе. Ей оставалось спасаться в самообмане, постоянно спорить с внутренним голосом и инстинктом самосохранения, который призывает ее не покидать пределов квартирки. Хочется вцепиться в теплую руку матери и никогда на свете ее не отпускать. Завтра утром они с Трэвисом уедут. Уроки начнутся в понедельник, но ученики приезжают раньше, чтобы посетить символическую вечеринку в честь начала года. — Пушистика с собой берешь? Пушистик — старый плюшевый заяц, с чуть надорванным, но умело подшитым ушком. Первый и единственный подарок, который есть у нее от отца. Мэри в детстве все время таскала за собой Пушистика, надеясь, что папа ушел не с концами... Это игрушка, которую она не смогла выбросить, решив, что слишком взрослая для плюшевых изделий. Она всегда значила для Мэри чересчур много, даже больше, чем заслуживает человек, о котором Пушистик напоминал ей. — Да. Выдернув зайца из маминых рук, Мэри любовно укладывает его в сумку. — Так и знала, — тихо смеется Роуз, покачав головой. — Мне пора на работу, детка. Завтра уже не увидимся, будь, пожалуйста, умницей. Деньги на неделю лежат в правом кармане, в конверте. Должно хватить. Справишься тут сама? — Спасибо, мам. — Я буду скучать, моя хорошая...***
Лос-Анджелес по утрам обладает собственной неповторимой мишурой: неважно, сколько личных трагедий хранит в себе мегаполис, зачастую дни в нем начинаются с солнечных лучей, упрямо разрезающих облака, морских ноток, переполняющих воздух и, как повелось, иллюзорного комфорта. Во всяком случае, для Мэри. Утро у брата с сестрой прошло стандартно: Мэри пожарила яичницу, позавтракали они в полном молчании. В такой же противной тишине едут в машине уже битый час. Трэвис сжимает руль слишком сильно, очевидно, он нервничает. Костяшки даже побелели. Это повергает ее в уныние: начинает казаться, что вот-вот грянет буря. Последние недели самокопания выдались тяжелыми, как ходьба по натянутому канату. Не важно, сколько ты преодолел, какое расстояние прошел: нельзя ни оглядываться, ни смотреть вниз. А то сорвешься, и все станет напрасным. Тейлор, несмотря на угрюмое настроение брата, продолжала лелеять надежду, что сегодняшний день изменит ее жизнь к лучшему. Что в школе у нее появятся друзья. Не такие, как Мэрэлин, но все же... Еще она ловила себя на мысли, что в общежитии психопат до нее добраться не сможет, что у нее получится вычеркнуть его из памяти с концами. Мэри будет коротать время в обещанном художественном кружке, с теми, кто разделит ее увлечения. И перестанет, в конце концов, так бояться. Ницше говорил, что воображение играет в жизни современного человека огромную роль. Разум людей подвержен огромному количеству фобий, мешающих жить полноценно, это некий дефект нашей фантазии: кого-то тошнит от вида крови, другие впадают в истерику, оказавшись в замкнутом пространстве. Может, теряются перед угрозой испытать боль, или же, с воплями выбегают из помещения, заметив пчелу. Людям всегда было свойственно бояться, даже самым стойким из нас. Да и стоит ли говорить, что любой человек, психика которого в норме, с опасением относится к насилию? Мы, существуя бок о бок с чудовищными вещами, спасаемся, абстрагируясь. Закрываем глаза и уши, отсеиваем то, что не касается нас лично, но случиться может что угодно, с кем угодно, в любую секунду. Самой же непосильной ношей для Мэри стало ожидание. Это можно рассмотреть на целой туче примеров. Если убийца сообщит о том, что вознамерился отнять чью-то жизнь, человек будет мучиться, вариться в котле этого самого ожидания. Если же убийца просто выстрелит в голову, человек не успеет даже испугаться. Самое обидное в этой теории то, что плохие парни прекрасно об этом знают. Выбирая себе жертву, истинный игрок способен выжать ее до последней капли. Мэри до сих пор не считала Джастина Бибера убийцей. Тем не менее, уверенность в том, что он способен причинить ей боль, очевидна, как ответы на примеры из таблицы умножения. Она так и не смогла зайти в интернет, ни единого разу с того злополучного вечера. По правде говоря, Мэри отчаянно старалась стереть из памяти его лицо. Она ждала... развязки. Хотела, чтобы узел, наконец, распутался. Чтобы все встало на свои места. Мэри была права в одном: школа изменит ее, прогадала лишь с тем, в какую именно сторону.Позже, когда она будет мысленно возвращаться, раз за разом, к хрупкому моменту неведения, обязательно спросит себя: почему же Трэв промолчал? Почему позволил ей приехать, узнать, что даже когда тобой управляют, как куклой, больно станет так мучительно, как может стать только лишь человеку?
