Исповедь неполноценного человека

      Ютака просыпается поздней ночью. Не сразу, но он понимает, что место рядом с ним пустует. Хания поднимается и видит узкую полоску света из-под двери ванной.       — Тосико, ты как?       Вопрос виснет в воздухе, когда он видит кровь на полу, на полотенцах, на её домашних штанах, даже есть кровавый отпечаток ладони на стене. Сама она сидит на унитазе, обхватив себя руками за плечи. Слёзы стекают по её щекам.       — Тосико! — Ютака бросается к ней, падая на кафель коленями и не чувствуя боли. — Почему ты меня не разбудила?! Где телефон, нужно…       — Н-не н-нужно н-никуда з-звонить, — отстукивает она зубами словами и вцепляется Ютаке, хотевшему было встать, в плечо. — Уже н-незачем. О-опять.       Девушка заходится в горьких рыданиях, по-прежнему стискивая пальцами его плечо. Ютака смотрит на её руку — вся в крови — и чувствует, как внутри него умирает какая-то часть.       Опять.       Но он велит себе не думать о своих чувствах. Не сейчас. Сейчас важнее утешить Тосико. Он поднимает голову и смотрит на свою жену, замечая, какая она у него маленькая и бледная, как простыня. Участи женщины не позавидуешь, и он бы очень хотел забрать на себя хотя бы часть её боли.       — Всё будет хорошо, — говорит он, тянется и обнимает её. — Слышишь?       — Не б-будет.       — Мы обязательно станем родителями. Ты будешь самой лучшей мамой на свете и наши дети будут тебя обожать. У нас будут девочка и мальчик, полный комплект.       — Ютака… — выдыхает Тосико.       — Я люблю тебя, а ты — меня. Это самое главное, — продолжает настаивать он. — Вместе мы справимся. Ты нужна мне. Очень нужна, — шепчет куда-то ей в висок, — а сейчас… Сейчас давай вызовем скорую. Ты теряешь слишком много крови.       Наконец, в конце длинного коридора Ютака замечает Акиру. Он ускоряется, и она, увидев его, поднимается со скамьи. Светлые джинсы и бежевый пиджак в крови; он видит кровавые разводы и на белой майке. И руки, её руки тоже в крови. Тогда тоже была кровь: много, и она, казалось, отпечаталась в каждом уголке ванной комнаты. Пол, стены, унитаз, полотенца, штаны Тосико…       Он моргает.       Это не Тосико и не очередной выкидыш, после которого она с трудом приходила в себя.       Это Акира, на глазах которой стреляли в её мать.       — Ютака… — шепчет она, срываясь с места. Хания заключает дочь в объятия, не боясь испачкаться, и стискивает.       — Всё будет хорошо, — говорит Ютака, поглаживая её по волосам и испытывая чувство дежавю — когда-то эти слова он говорил и Тосико, тоже перемазанной кровью. — Слышишь, Акира? Наша Тосико — боец, она обязательно выкарабкается и всем своим обидчикам наваляет.       — Да, — Акира отстраняется. — Операция идёт. Состояние тяжёлое, но они говорят, что повезло, что я оказалась рядом.       — Так что увидишься с ней и поговорите, когда она придёт в себя.       — Не думаю, что смогу посмотреть ей в глаза после случившегося. Я…       — Что? Но почему не?.. — Ютака усаживает её на скамью и садится рядом.       — Я… Я сказала Тосико, что она ничуть не лучше Ямамото. Я… Я просто хотела…       — Акира…       — Я так не считаю, — признаётся она. — Я хотела ударить побольнее, а когда произнесла эти слова — пожалела.       — Она знает, что ты так не думаешь, — Ютака крепко обнимает Акиру. — Не надо.       — Но я…       — Не терзай себя, — повторяет он, хотя у самого в глазах стоят слёзы.       — Мне так стыдно.       — Ничего, думаю, Тосико понимала, что ты не со зла. Не расстраивайся, как она придёт в себя — поговорите.       Акира кивает и отстраняется, сцепляет пальцы в замок.       — Операция ещё идёт. Врачи говорят, что её состояние тяжёлое. Может… Может связаться с её родителями, если…       Пресловутое «если» висит в воздухе — Акира не находит в себе сил закончить фразу, которую она и Ютака прекрасно понимают.       — Я свяжусь с ними, — тихо произносит он.       — Когда Ямамото издевался над нами, и мы оказывались на грани жизни и смерти, то был Рене, который нас излечивал, — помолчав, говорит Акира, смотря на свои запястья, где шрамы скрыты браслетами и часами. Безмолвное напоминание о том, что всегда будет с ней. — Вот бы и сейчас он был здесь.       — Мы можем только надеяться и ждать, — Ютака поглаживает её по спине. — Может, сходим в туалет? Попытаемся отмыть тебе руки?       Акира кивает.       — Ты так спокоен, — говорит она, поднимаясь на ноги. — Уже видел такую картину?       — Да. Каждый раз, когда Тосико теряла ребёнка. Ты тоже спокойна, — осторожно отмечает он.       — И я такое видела — Ямамото много раз перерезал Мати горло.

***

      Куникида заваривает кофе и подносит чашку к носу, вдыхая аромат. Теперь осталось пройти к холодильнику и разбавить напиток молоком. В офисе только он, Томиэ и Ацуши — директор уехал с утра и не появлялся (Доппо подозревал, что он встречался с Огаем Мори, но озвучивать вслух своё предположение не стал). Йосано последнюю неделю проводила на курсах повышения квалификации, Кёка с Кенджи пропадали в библиотеке — подтягивали знания о законодательстве, а Рампо и Танидзаки отправились на дело. Харуно отправилась за продуктами, прихватив Танидзаки-младшую. Где Дазай, Куникида не знает. Одному богу известно.       Вообще, странный этот парень, Осаму Дазай. Куникида работает с ним два года и порой ему кажется, что он совершенно его не знает, хотя они раскрыли не одно дело бок о бок и много раз прикрывали друг друга, спасая в опасных и порой даже смертельных ситуациях. Но Дазай всё равно остаётся загадкой: из-за своего чувства юмора, из-за желания свести счёты с жизнью и обвитыми вокруг тела бинтами.       «Потому что раньше я состоял в Портовой мафии».       Доппо уже даже это в расчёт не берёт. Конечно, когда услышал, не поверил. Затем, когда поверил, оказался шокирован. Хотел было возмутиться, кого они принимают на работу, но затих, когда вспомнил, кого. Директор Фукудзава никогда никого не осуждал, вот и Доппо старался поступать также.       Раздаётся негромкий смех Ямадзаки, и это вырывает его из размышлений.       — Он очаровательный, — тянет Томиэ.       Ацуши давится чаем.       — Очаровательный?! А ничего, что я ему как кость поперёк горла? Каждая наша встреча…       — Дослушай меня. Очаровательный в своей искренности. Никаких хитрых планов, никакой выгоды. Лишь чувства.       — Ненависть, — поправляет её Ацуши, откашлявшись. Томиэ качает головой.       — Так ведут себя мальчики, когда им кто-то небезразличен. Стараются задеть и уколоть побольнее.       — Но…       — Да ладно, — отмахивается Томиэ. — Акутагава — не вселенское зло. Он не злой сам по себе. Его таким сделали обстоятельства и Дазай. Назвала бы Мори или Нобуо, так я бы с тобой, дорогая, даже спорить не стала. Хотя нет, поспорила бы. Самое большое зло — мой золотой бывший муж. Хорошо, что умер.       Куникида замечает, как сжимаются тонкие пальцы Томиэ вокруг кружки. Ацуши и сама замечает перемену в настроении подруги. Смотрит и спрашивает с опаской:       — Ты не жалеешь о том, что сделала?       — Хорошо с ним было в начале, пока не показал своё истинное лицо. Так что нет, я не жалею. Просто порой думаю: не я, так Нобуо бы женился на другой идиотке, не видевшей тепла и хорошего человеческого отношения. Утешаю себя тем, что спасла какую-то другую девушку от подобной участи.       — Ты и спасла, — кивает Накаджима и бросает взгляд на часы. — Так, я пойду, обещала Кенджи сходить в книжный магазин и купить несколько пособий.       Когда Ацуши уходит, Доппо поднимается с дивана и, прихватив кружку с кофе, занимает место девушки, оказываясь напротив Томиэ. Он прожигает её взглядом, и Ямадзаки со вздохом откладывает ручку, отрываясь от заполнения отчёта.       — Что? Я заполняю отчёт. Даже себе образец взяла, — она показывает Доппо заламинированный листок. Очередной, потому что Дазай, Кенджи и Танидзаки любители от него избавляться, — чтобы не накосячить. Что не так?       — Всё так. Я не об отчёте хотел поговорить. Оставь это. Наша трудяга-мумия его доделает, как заявится.       — Я в состоянии и сама…       — Знаю, но не надо, — с нажимом выделает Куникида последнее слово, собираясь с мыслями. Как обычно спрашивают о таких вещах? О них вообще надо спрашивать? Томиэ обращалась за помощью к специалистам? — Я хотел... Даже и не знаю, как…       — Ками, Куникида, да не мямли ты уже, — не выдерживает Томиэ. — Мы так можем до вечера сидеть и выяснять, что ты хотел сказать.       — Нобуо, он… Он делал с тобой страшные вещи?       — Делал, — отвечает она честно и спокойно. Доппо, признаться, ожидал слёзы, или истерику — тема довольно деликатная, к тому же, Ямадзаки сдержанностью в эмоциях не отличалась — недавно отчитала Танидзаки, когда ей показалось, что он как-то неуважительно отнёсся к Наоми. — Сначала был такой галантный, что я купилась. Я ведь не знала другого примера того, как должен был вести себя мужчина. У меня перед глазами был только отец, воспитавший меня в одиночку, и я считала его поведение нормой. Он строг, нетерпим, мог и прикрикнуть. Поэтому, когда появился мой муженёк, я увидела, что можно иначе. Видимо, на это и повелась. Поднимал руку и принуждал к выполнению супружеского долга. Это оказалось… Так унизительно, когда тобой пользуются против твоего желания. И когда у тебя нет этого желания.       — Ты ни в чём не виновата.       — Я уже слышала эти слова. Когда-то мне их сказал человек, что затем попытался избавиться от меня, — криво усмехается она, — когда я у него стала виноватой. Виноватой за то, что интересовалась им. Виноватой за то, что испытывала к нему чувства. И, наверное, виноватой за то, что дышала.       — Я не собираюсь избавляться от тебя, — говорит Доппо. — Это…       — А у тебя бы и не получилось. Я пообещала себе, что ни одни мужчина больше меня не обидит. Я не позволю. Никто не посмеет.       О том, что Томиэ Ямадзаки сама кого хочет, может обидеть, Куникида не говорит. У них завязывается откровенная беседа, и ему вовсе не хочется, чтобы Томиэ закрылась.       — Ты хочешь разобраться с Кимифусой?       — Знаешь, когда всё случилось, мне очень этого хотелось. Я очень сильно хотела его прибить. Потом, когда эмоции улеглись, поняла, что, наверное, мне его надо… Поблагодарить? В какой-то степени, — добавляет она, видя, как вытягивается лицо у Куникиды. — Без его попытки от меня убить я бы не оказалась сейчас в ВДА, не начала бы распоряжаться своей жизнью сама. Так что, наверное, с кем мне и хочется разобраться, так это с отцом. Отомстить ему за всё. И за маму. За маму — особенно.       — Если тебе нужна помощь, то я готов.       — Всё, что мне понадобится?       — Да.       Томиэ неожиданно улыбается.       — О, так и в тебе есть тёмная сторона, Куникида-кун?       Он прочищает горло.       — Я не люблю справедливость, а этот человек не очень хорошо с тобой обошёлся. И, если ты ещё не поняла, ВДА — маленькая семья. А в семье принято помогать тем, кто в этом нуждается.

***

      Симона де Бовуар никогда не думала, что будет сидеть в кафе, пить воду в надежде успокоиться и будет злиться на человека так, что слов не найдёт. Но вот она здесь — в своём любимом кафе, в которое ходила с детства, когда жила с семьёй в Йокогаме, и понятия не имеет, что случилось с их Жан-Полем отношениями.       Он запер её в номере отеля и отправился вместе с Саган ловить Мерля.       Как они до такого дошли?       Симона делает глоток воды и прикрывает глаза, вспоминая, когда всё началось. Для этого приходится вернуться на четыре года назад. Тогда она работала в японском Отделе по делам Одарённых, тогда Одасаку был убит, а Анго оказался тройным агентом. И тогда рядом был Сартр, приехавший в рамках программы по обмену опытом с коллегами из «города, который никогда не спит». Они быстро сблизились, сойдясь во вкусах в литературе, философии, музыке и взглядах на жизнь. Наверное, если бы не Сартр, этот мрачный период жизни вынести было бы не так легко. Смерть Одасаку и вскрытое предательство Анго — такой коктейль оказался чересчур даже для Дазая, хотя он никогда не признается в том, что оказался задет поступком Сакагучи. Симона знает, потому Осаму — гордец.       Поэтому, наверное, ей было легко принять предложение Сартра перебраться во Францию, на свою родину. Танеда-сан без проблем подписал заявление о переводе, уверенный в том, что девушка будет под присмотром его старого друга, Оноре де Бальзака.       И Жан-Поль. Жан-Поль будет рядом.       У них был заключён «Манифест любви», и она никогда не говорила ему, какие отношения связывали её с Анго — Сартр не спрашивал. Говорил, что ему это неважно, это было до него, а теперь Симона начала новую жизнь во Франции.       Он никогда её не ревновал; это она раздражалась, когда рядом с Сартром вились девушки, флиртовавшие с ним. Симона терпела и не высказывала своё недовольство, в конце концов, Жан-Поль неизменно возвращался к ней.       Но семья воспитывала её не так. Симона вздыхает, вспоминая родителей и младшую сестру Элен. Нет, совсем не так. У родителей нет «Манифеста любви», родители просто любят друг друга.       Значит, можно было и так?       — Симона-Люси-Эрнестина-Мари Бертран де Бовуар, — она прикрывает глаза и слышит материнский голос так близко, будто Франсуаза стоит рядом, недовольная тем, что творит её старшая дочь, — разве мы так воспитывали тебя? Как ты позволяешь к себе относиться? Мы с отцом говорили и говорим вам с Элен, какие вы замечательные, что вы достойны самого лучшего. Отец вас на руках носил. И всё зря? Чтобы ты позволяла такое отношение? Какой бы великой не была любовь, Симона, если человек плохо к тебе относится, то это не нужно терпеть.       «О, если бы всё так было просто»…       Неожиданно перед ней ставят чашку с кофе.       — Простите, но я ничего не… — Симона замолкает, подняв голову.       — Привет, — Анго садится напротив неё. — Так и думал, что найду тебя здесь       — Привет, — шепчет она в ответ. Анго сводит тонкие брови к переносице и, подавшись вперёд, накрывает ладонь Симоны своей.       — Ты в порядке?       — Нет, я не в порядке, — она мотает головой. — Я совсем не в порядке, но я… Я так рада тебя видеть.       Симона пальцы Сакагучи в ответ сжимает, и ей кажется, что становится чуть легче.       Он рядом. Рядом, и она со всем разберётся.