Исповедь неполноценного человека

      Мати смотрит на Кимифусу и, мотнув головой, прижимает пальцы к его губам, будто знает, что он собирается ей сказать. Кимифуса целует подушечки пальцев, смотря на неё: расслабленную после близости и очень красивую. Наверное, последние слова всё же срываются с его губ, потому что Мати хмурится.       — Не надо. Не говори мне, что я красивая.       — Но почему? Ты красивая.       — Вот с этим? — она указывает себе на шею, изуродованную шрамами. — Ты либо лжец, либо слепой.       — Красота — понятие субъективное, — не соглашается с ней Кимифуса. — Для меня ты самая красивая девушка на свете.       Мати укладывается обратно ему на грудь. Кита крепче её к себе прижимает и касается губами её лба, прикрывая глаза. Как же хорошо. Как же хочется остаться в этом моменте, раствориться в миге, где нет ни мафии, ни Ямамото, ни-че-го — только он и Мати.       — Засыпаешь? — шепчет он.       — Пока нет. Токио — шумный город. Не могу привыкнуть.       — Согласен.       — Я хотела бы вернуться в Йокогаму, — помолчав, говорит Мати.       — Это невозможно, пока Ямамото жив.       — Пока? Ты собираешься его убить?       — Да. С ним иначе нельзя. Или он должен доживать свой век спокойно и никак не расплатиться за то, что творил? Да как бы не так. Только через мой труп.       — Не смей, — Мати приподнимается и упирается ладонями ему в грудь. — Ты не сможешь с этим жить.       — Почему? Я уже убиваю людей. Ямамото такой же урод, с какими Портовая мафия имеет дело.       — Ты хочешь испачкать руки о такое чудовище, как он? — Да, если после этого у нас, наконец, начнётся хоть какое-нибудь подобие нормальной жизни.       Мати мотает головой.       — Ты знаешь, на что способен Ямамото. Да, он не молодеет, принимает таблетки, но он всё ещё силён. Не нам с ним бороться. Не в таком состоянии, — добавляет она. — Я вижу, что ты сам не свой.       — Проблемы на работе. Временные проблемы.       — Порой я думаю, что тебе нужно завязать с такой работой.       — Ага, завяжу, и тогда вынесут вперёд ногами, — усмехается Кита. — Из мафии только так и уходят. Хотя, знаешь, Осаму Дазаю удалось это опровергнуть. Но я сомневаюсь, что и остальным так можно. Наверное, это была одноразовая акция.       Кимифуса, собрав информацию о коллег о бывшем Исполнителе, думал, почему Мори не нашёл и не убрал Дазая. Вполне ведь мог, Кита не сомневался — у нового босса Портовой мафии были ресурсы и были претенденты, желающие избавиться от предателя. Но Мори почему-то не стал. И не убрал Дазая даже тогда, когда он вновь появился и обозначил, где его можно найти.       Что это было? Решил не трогать своего любимчика? Или у Мори есть очередной план, где Дазай может пригодиться? Кимифуса не знал. За Огаем Мори и его мыслями порой было не угнаться. Но одно Кимифуса знал точно — Мори делал всё, чтобы мафия процветала.       — Расскажи мне, Кобо, — просит Мати, вырывая его из размышлений. Она опять укладывается и прижимается к нему, смотрит в глаза. — Не надо меня беречь. Я не хочу быть хорошей девушкой, которая не знает, что творится с её любимым.       Кимифуса целует её в лоб, оставляя без ответа. Оставляя и понимая, что Мати не дура — она не может не замечать его измождённый вид, мрачность и молчаливость. Иногда ещё и избитое лицо, но он не может ей сказать, что ситуация с Портовой мафией Китакюсю начинает развиваться не в его пользу. Он и до этого не отличался весёлым нравом, но в последнее время слишком уж депрессивно выглядел.       Но нет.       Всё равно нет.       Ничего он ей не скажет.       Мати читает это по его лицу.       «Да уж, с ума мы тоже сходим вместе», — мрачно подытоживает она и закрывает глаза.

***

      — Мы ведь… Мы ведь всегда были вместе.        — Знаю, Ютака, знаю. Я видела, — тихо отзывается Акира.       — Мы всегда были вместе, — повторяет Ютака и закрывает лицо ладонями. — Я не знаю, что мне без неё делать, — добавляет он глухо. Его плечи подрагивают, и смотря на это, Акира чувствует накатывающую волнами ярость. Она сжимает ладонь в кулак так сильно, как может, и ногти впиваются в нежную кожу. Такой боли недостаточно, чтобы отрезвить. Да ей и не боль нужна.       Месть.       В справедливость Акира Хания (когда-то Абэ) уже не верит. Вера закончилась, когда она была ребёнком, так что остаётся уповать на месть и расплату.       Как и самой искать виновника. Тосико, конечно, не оценила бы подобный расклад. «Но Тосико здесь нет, — замечает Акира, подходя к Ютаке и обнимая его со спины. — Никто не сможет меня остановить. Осталось только понять, с чего начинать».       Стул противно скользит по больничной плитке, когда Акира двигает его, чтобы поставить напротив кровати. Садится и смотрит на Тосико, кажущейся безмятежно спящей. Разглаживает складки на чёрной шёлковой юбке по щиколотки, чтобы собраться с мыслями, поправляет рукава тёмно-зелёной тонкой кофты.       — Прости, что затянула с визитом, — начинает Акира. — Не смогла собраться. Не такая смелая я стала с годами. Жизнь с тобой и Ютакой меня расслабила, — усмехается. — Все эти дни я думала о тебе и вспоминала Ямамото. Те ещё деньки были. Точнее, годы. Как он нас только не пытал. Мы друг для друга желали смерти — это казалось нам самым наилучшим исходом. Прости, что пришла к тебе и говорю о нём. Больше не буду.       Приходили твои родители и бывший муж. Ты очень похожа на свою маму. Она испугалась, когда меня увидела и услышала, кем я тебе прихожусь, но Ютака всё ей объяснил. Не знала, что ты обо мне ей не сказала. Хотя, это и неудивительно — ты ведь сбежала из дома и больше туда не возвращалась. Но вот бывший муж… Понятно, почему ты от него ушла.       Я обязательно со всем разберусь. Знаю, ты бы этого не одобрила, но я не могу иначе. Я хочу понять, кто это сделал. Хочу понять, какую роль в этом играет Кимифуса Кита. Хочу найти того, кто в тебя стрелял, мама. Я не отступлю. Обещаю.       В палату заглядывает Ютака.       — О, Акира. Ты не работе сегодня?       — Кэйдзо-сан с пониманием отнёсся к сложившейся ситуации, — Акира поднимается со стула, перед этим бросив последний взгляд на Тосико. — Считает, что мне нужно время. Что сжимаешь в кулаке?       Ютака подходит ближе и показывает ей подвеску Тамуры — золотой полумесяц, инструктированный бриллиантами, на тонкой цепочке.       — Подвеска Тосико. Помню, как упрашивала дать мне её поносить.       — Возьми. Пусть лучше на твоей шее будет, чем убрана в коробку.       — Спасибо, — Акира забирает подвеску и аккуратно сжимает её в ладони.       — До сих пор не могу привыкнуть к твоему новому имиджу, — говорит Ютака. — Вроде ты, а вроде и не ты. Так странно. Но тебе очень идёт.       — Не поверишь, — она усмехается, — но я сама до сих пор привыкаю. Но, думаю, Тосико бы понравилось. Впервые с четырнадцати лет я не порчу свои волосы.

***

      В квартире темно и никто не встречает. Да и не должен — Ёко сегодня будет ночевать не у себя. Акира закрывает дверь и кладёт ключи на комод у входа, когда неожиданно загорается свет — кто-то включает торшер, стоящий возле дивана. Свет на мгновение слепит, но, приглядевшись, Акира понимает, кто её полуночный гость. На нём чёрный костюм, чёрная рубашка — Кимифуса Кита являет собой воплощение ночи.       — Господи, это всего лишь ты.       — Так меня ещё не называли.       — Не обольщайся, — Акира прекращает замирать у двери и проходит глубже в квартиру. — Как ты сюда попал?       Вряд ли у него было ключи от квартиры Ёко.       Она смотрит на лежащий на кухонном столе нож, который можно было бы использовать в качестве оружия. И от Кимифусы её взгляд, брошенный в сторону стола, не укрывается.       — Я могу сломать тебе пальцы. И не только, Акира Хания.       — Сделаешь тоже, что проделал с моей мамой?       — В сотый раз говорю — это был не я. Мне самому интересно, кто… — взъерошивает волосы и пристально смотрит на Акиру. — Ты — хостесс. Напитки не предложишь?       — Выпить не желаешь? — спрашивает она с елейной улыбкой.       — Буду воду. Пузырёк с ядом стоит возле чайника?       — Нет, возле графина. Сейчас добавлю в воду, спасибо, что напомнил.       Акира наливает стакан и подаёт его, но не садится. Стоит напротив, смотря на Кимифусу и отмечая его измождённый вид.        — Я выясняю, кто стрелял в твою мать.       — Я хочу помочь, — тут же говорит Акира.       — Не лезь. Опасно.       — Опасно? — переспрашивает она. — Мне неважно, опасно это или нет. Речь идёт о моей семье.       — Не втягивай во всё это Акиру, — просит Тосико, глядя ему в глаза. — Она не останется в стороне. Вся в меня. Защити её. Тебе это под силу. Я осознаю, у кого и что прошу, — добавляет она, — но больше мне обратиться не к кому. Если со мной что-нибудь случится, она останется одна. Ютака, мой муж, много чего не знает. Благодаря этому он спит относительно спокойно. Но мы с тобой знаем.       — Ничего не могу обещать.       — Не тот случай геройствовать, — замечает Кимифуса, допивая воду и ставя стакан на столик.       — Я не отступлю, — говорит Акира.       Кимифуса поднимается на ноги. Он возвышается над Акирой, и ей приходится запрокинуть голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Парень скрещивает руки на груди.       — Стало быть, упрямство у вас — семейная черта. Плохая черта. Твою мать она практически довела до гроба.       — Ты думаешь, что я смогу оставаться в стороне после того, как в неё стреляли на моих глазах? Что я ничего не буду предпринимать?       — И что ты можешь сделать? — он приподнимает брови. — Ты даже не знаешь, с кем надо сражаться. Или тебе Осаму Дазай поможет это выяснить?       Зелёные глаза Акиры смотрят недоверчиво.       — Откуда ты?.. Ты следил за мной?       — Работа у меня такая — быть на шаг впереди.       — Что-то не очень получается.       Его пальцы смыкаются на её запястье.       — Пусти, я сказала.       — А то что? — суживает глаза Кимифуса. — Ударишь? Повторяю, Хания, я говорю серьёзно: я вполне могу сломать тебе не только пальцы, но и что-нибудь ещё. Или укоротить тебе язык — больно он у тебя длинный.       — Ты меня не пугаешь, — с вызовом произносит она, вскидывая голову и не оставляя попыток освободиться.       — Дазай рассказывал тебе более страшные вещи, да?       По тому, с каким непониманием она на него смотрит, Киту осеняет.       — Так ты не знаешь?       И мать её, стало быть, тоже. Кимифуса руку на отсечение готов дать — Тосико Тамура ни за что бы не позволила своей дочери встречаться с таким кадром. Мысленно он ставит Акире плюс — недооценил девчонку-хостесс.       — Не знаю что?       Кимифуса разжимает пальцы, отпуская Акиру.       — Понабирают в детективное агентство всякий сброд, вот что. Впрочем… — он окидывает её взглядом, задерживаясь на волосах. — Хотя бы последовала моему совету и перекрасилась. Так привлекаешь меньше внимания. Спасибо, что хотя бы здесь препираться не стала, заткнулась и сделала так, как я попросил, — он берёт её прядь волос и зажимает между пальцев.       Акира выдёргивает прядь из его хватки и отступает назад. Кимифуса довольно усмехается. Впрочем, ухмылка быстро сходит на нет.       — Я свяжусь с тобой.       — Как? Ты мне даже номер своего телефона не даёшь.       — Неплохое умозаключение для филолога. Я найду способ.       — А если что-то понадобится мне?       — Это вряд ли. Постарайся не вляпаться в неприятности.       — Ничего не могу обещать.       Их зрительный контакт прерывает звонок в дверь. Кимифуса направляется к окну, а Акира открывает дверь, убедившись, что Кита покинул квартиру, за которой обнаруживается Дазай.       — Привет.       — Привет. Я приехал тебя проведать. Как госпожа Тамура?       — Без изменений. Лучше не становится, но хуже тоже. Уже неплохо.       Дазай смотрит на неё: бордовое приталенное платье с длинными узкими рукавами, чёрные распущенные волосы. Чёрные волосы?       — Новый образ?       — Да. Нравится? — она крутится вокруг своей оси.       — Ты нравишься мне любой.       — Льстец.       — Разве можно, белладонна?       — Тогда merci.       Дазай заправляет ей за ухо прядь волос, и это движение не такое, как у Кимифусы: оно мягче и нежнее.       — Неплохо получилось, — Ёко отстраняется, откладывая в сторону фен и осматривая результат своих трудов. — Тётя Тосико была бы в восторге.       — А то. Теперь я выгляжу как нормальный человек.       — Ты и есть нормальный человек, — Сугияма взъерошивает подруге волосы, придавая им объем. — Меня удивляет твоя выдержка. Я бы так не смогла. Давно бы уже забилась в угол и плакала.       — Бояться — нормально, бежать — нельзя, — произносит Акира. — Тем более, есть Ютака. Я должна оставаться сильной ради него.       Дазай склоняется к Акире и целует её. Губы обжигает прикосновением — осторожным и мягким, словно Осаму даёт ей возможность передумать и отстраниться, но Акира не пользуется этим шансом — шагает ближе, сокращая и без того маленькое расстояние между ними. Он обнимает Акиру, тесно прижимая к себе, и скользит ладонями по спине, ощущая под пальцами шёлк платья. Ладонь Акиры касается его груди в том месте, где у Осаму колотится сердце.       Она пахнет нероли и орхидеей, и Дазай чувствует, как контролировать себя становится сложнее. Акира встаёт на носочки, и, целуясь, они доходят до дивана, на который Хания мягко опускается, потянув Осаму за галстук-боло на себя. Платье поднимается выше, колено Дазая оказывается между её ног. Он откидывает волосы Акиры, ставшие чёрной волной, в сторону и нависает сверху, смотря в потемневшие зелёные глаза. Грудь Акиры, обтянутая плотной тканью, тяжело поднимается и опускается, на шее появляется новое украшение — подвеска в виде луны с бриллиантами.       Дазай читает каждый её вздох, каждое движение и каждую дрожь, вызванную его прикосновениями, и это всё оглушающе хорошо, но… Не так он себе всё представлял: не на диване в квартире подруги, у которой Акира временно живёт; не в таком состоянии, когда она наверняка взвинчена из-за состояния матери. Она достойна другого. Если бы это была не Акира, он бы не стал об этом даже думать. Была бы встреча на одну ночь, и он с девушкой больше бы не встретились. Но это Акира.       Осаму напоследок целует Акиру в шею и отстраняется, упирается ладонью в спинку дивана и продолжает нависать сверху. Хания чуть сдвигается назад, одёргивает подол платья.       — Что?..       — Я хочу тебя, — тихо говорит Дазай, склонившись к уху Акиры и касаясь мочки губами. — Ты не представляешь, насколько. Тебя невозможно не хотеть. Но ещё я хочу, чтобы всё было иначе, — он касается сбитой в сторону подвески и поправляет её, на мгновение пальцы скользят по шее Акиры. — Не на скрипучем диване. И не тогда, когда госпожа Тамура занимает все твои мысли. Близость не должна быть способом отвлечься. Она должна быть способом наслаждения.       — Хорошо.       Акира поднимается на ноги и направляется к зеркалу, чтобы привести себя в порядок. Берёт сумочку.       — Куда ты?       — На квартиру Аяко и Сюмона — по поводу «Орхидеи».       — Я тебя провожу.       — Спасибо.       — Я ничего не сделал, — усмехается Дазай. «В этом и проблема», — думает он, глядя на то, как она заново забирает волосы в высокую причёску.       — Ты меня отрезвил.       Акира обувает туфли и прижимается губами к щеке Дазая.

***

      Симона по-хозяйски открывает шкафчик на кухне в квартире Анго и берёт оттуда два стакана. Виски уже стоит на столике в гостиной, к которому она направляется, ступая голыми ногами по ковру с мягким ворсом и прижимая к груди стаканы.       Анго сидит на полу, вытянув ноги. Пиджак снят, а рукава рубашки закатаны. Очки слегка сползли по переносице, и он периодически поправлял их.       — Нашла стаканы? — спрашивает он, не отрываясь от чтения.       — Ага. На том же месте. Ты не меняешься.       Она ставит стаканы на столик и садится напротив Сакагучи. Анго откладывает отчёт в сторону и, открыв бутылку, наливает им виски. Симона бросает взгляд на разложенные бумаги.       — Но это всё я видела в папке Готье. Отчёты полиции, отзывы коллег Ямамото.       — Ямамото писал научные статьи. Ты читала их?       — Нет. Этого мне не показывали.       — Тогда я перескажу кратко, о чём они, — Анго поправляет очки и смотрит на Симону, поднявшую стакан с виски. — Ямамото верит в то, что способности детей сильнее способностей взрослых. Как и в то, что способность одного человека можно усилить способностью другого.       — Звучит ужасно.       — Семнадцать лет назад были похищены семеро детей: Акира Абэ, Кобо Абэ, Мати Ямада, Нацуо Кирино, Рене Рильке, Кикути Кан и Кандзи Накагами. Сразу скажу — с Ямамото пропали двое детей — Кобо и Мати. Остальные остались здесь, но что с ними стало, я узнать так и не смог. У меня нет нужного уровня доступа, — признаётся Анго, — но я предполагаю, что оставшихся детей могли усыновить или удочерить и сменить им имена и фамилии, чтобы сохранить анонимность и дать шанс на нормальную жизнь. Хотя, судя по тому, как правительства стремились замять ситуацию… Ладно, я отвлёкся. Эти дети — далеко не первые пострадавшие от рук Ямамото, но первые, вызвавшие общественный резонанс. Из семёрки детей первым пострадал Кикути — он избавился от его семьи, матери и отца, убив их выстрелом в голову. Он избавлялся подобным образом от родителей, а детей...       — Довольно!       Симона с грохотом ставит стакан с виски на стол и вскакивает на ноги.       — Симона… — Анго протягивает к ней руку, но она мотает головой.       — Хватит! Я не могу больше читать про этих бедных детей! — она запускает пальцы в волосы, зачёсывая их назад. — Боже, через что им пришлось пройти… Готье не спятил, и всё это на самом деле было, — она зажмуривается, плюхаясь в кресло. — Эти дети, которые пропали с Ямамото… Как думаешь, они могут быть живы?       — Вполне. Нет тела — нет дела, — мрачно произносит Анго.       Симона бросает на него тревожный взгляд.       — А сам Ямамото?       — Злодеи всегда живут долго. И ни перед чем не остановится. Эти семь детей у него не первые — его ведь исключили из научного общества Йокогамы за попытку эксперимента над ребёнком. Коллеги пришли в ужас от увиденного и приняли единогласное решение.       Симона с кресла спускается на пол и сжимает ладонь Сакагучи.       — Как это можно было замалчивать? Пытаться скрыть подобное… И японцы, и французы… Мы ничем не лучше Ямамото.       — Предать огласке — расписаться в своей некомпетентности и спровоцировать общество. Никому не нужно восстание недовольных работой правительства.       — А как иначе? Скажи мне, Анго.       — Нельзя одновременно делать то, что правильно, и быть с чистой совестью. Иногда надо запачкаться, чтобы достичь желаемого результата.       — Вот как ты рассуждал четыре года назад? Выбрал что-то одно, чтобы достичь желаемого результата? И каким он был, Анго? На что ты рассчитывал?       Бовуар хочет руку одёрнуть, но Анго сжимает её пальцы. Спроси она его четыре года назад, чтобы он хотел выбрать, он не смог бы сказать.       Но не сейчас.        Сейчас он готов.       — Я бы выбрал тебя, — произносит он твёрдо. — Я должен был тогда быть смелее и остаться с тобой. Может, тогда бы всё так не закончилось.       — Сейчас я здесь.       — Но уйдёшь, как и тогда. Ты даже не оставила мне записку.       Симона высвобождает руку и тянется к лицу Анго, аккуратно снимая с него очки. Складывает их и кладёт на столик.       — Я останусь. Останусь с тобой. Сегодня так точно. Мне, — она набирает побольше воздуха, — тебя не хватало.       — Мне тоже.       Бовуар хочет обнять Анго, но он опережает её — делает это первым и прижимается губами к виску. Прямо как раньше, четыре года назад. Теперь, когда она рядом, как и тогда, всё ему будет по плечу.