Проказа Судьбы

Уже давно стемнело, и между палаток объединившихся армий ярко мерцали костры, словно звезды рассыпанные по земле. Со всех сторон слышались голоса, радостные, полные смехом – люди и драконы праздновали победу. Оплакивать мертвых будут потом, когда воины вернутся в свои дома, встретят родных и поймут, как много из них не переступили родной порог. А пока кто-то пел недавно сочиненную песню, прославляя новых героев, кто-то громко сыпал шутками и рассказами о доблести, проявленной в самые страшные часы. Южные Драконы были остановлены и повержены, они разбежались, кинулись обратно к реке, за которой должна была лежать их земля. Ладонь Энмы опустилась на холодную чешую лба узкой драконьей морды. Его трясло от этого прикосновения, но он не смел отдернуть руку и только беззвучно сотрясался от ощущения потери и чувства собственного предательства. Перед ним, заключенный в тело дракона, лежал труп брата, изломанный и изодранный, с неисчислимыми отметинами, оставшимися после боя с Занзасом. Савада молча наблюдал за сгорбленной, ссутулившейся фигурой Энмы, который сам попросил привести его к брату, чтобы проститься с ним в последний раз. Тсунаеши не смог отказать Шимон. - Он умер из-за меня. Наш король, мой брат умер из-за меня, - неожиданно произнес Энма, прерывая молчание. – Я предал его. Я предал все убеждения своего народа, все их стремления, их веру… свою веру!.. Вздрогнув, Тсунаеши отвел от него взгляд, словно устыдившись того, что видит чужие страдания и, находясь под действием клятвы Веры, чувства, раскрытые и незащищенные перед ним. Тсуна мог бы сказать Энме, что он поступил правильно и спас множество других жизней, что его народ, вернувшись домой после позорного проигрыша, останется жив и, склонив головы перед его сестрой, все же сможет начать новую, спокойную и тихую жизнь. Но с губ Савады не сорвалось ни словечка: он продолжал стоять неподалеку от Энмы и, сжимая кулаки, отводить в сторону взгляд. Потому что Энма был предателем. Потому что Энма был свободен от безумия, рожденного разумом Восьмого и переданного роду Шимон. Потому что Энма был Вонголой, а любой Вонгола без раздумья убьет Южного Дракона. Тсуна и Энма, каждый увлеченный своими мыслями, не заметили, как к ним спустился посыльный и, прождав несколько минут хоть какой-то реакции от них, кашлянул и тихо позвал: - Господин Савада Тсунаеши? - А? – подпрыгнул на месте Тсуна. – Что-то случилось? - Вас требует к себе Его Величество Реборн и Десятый Вонгола, а так же… - Да-да, хорошо, - перебил посыльного маг, - ведите. Энма? - Я иду с тобой. Кроме Тсуны, казавшимся единственным огоньком в окружившей его тьме, Энме более не за кем следовать. *** Тсунаеши надеялся, что никто не замечает его раскрасневшихся щек. Он впервые испытывал на себе столько внимания: каждый солдат и воин, заметив его, считал необходимостью подняться со своего места и вытянуться в строгой стойке или поклониться, выкрикнуть приветствие. Это смущало омегу, и он, проходя мимо палаток, старался не выдать своей растерянности. Шатер, где проводили совет Занзас и Реборн, показался спасением, Тсуна быстро поднял полог и заскочил под тряпичный купол. - Тсуна, наконец-то! – поприветствовал его Реборн. - Ты долго. Савада хмыкнул и сел рядом с Занзасом, который тут же, никого и ничего не стесняясь, расположил свою руку на его талии. Этот жест, запах Вонголы, его тепло успокоили Тсуну, разогнали напряжение, копившееся в теле, уняли боль в ноге. - Прошу прощения за опоздание, - в шатер вошел высокий стройный мужчина, облаченный в черный мундир. Это был король страны Урагана, Его Величество Фонг. - Ты вовремя, садись, - Реборн махнул рукой в сторону последнего свободного кресла и приказал охране выйти из шатра. – Нам нужно решить, что делать дальше… Между тремя альфами разразился спор. Тсуна, разморенный теплом, сгустившимся под тканью шатра, и близостью Занзаса, молчал и не замечал в своей полудреме выкриков, иногда переходящих в шепот, который будто бы пылал от вложенных в него ярости и упорства. Все слова пролетали мимо Савады, мимо его сознания: он видел перед собой то нежный летний вечер, наполненный запахами цветов, то самого себя около ярко трепещущего камина, то Занзаса, мирно спящего на их общей кровати, - он видел миражи мирной тихой жизни, от которых в груди расползалось сладкое, легкое чувство счастья. - Тсуна! - А?! – подпрыгнул Савада и уставился на Реборна, звавшего его. – Я что-то пропустил? - Не совсем, - на губах Реборна, уставшего и болезненно бледного, скользнула практически незаметная улыбка, - Ты возьмешь под командование Вторую Сотню магов и пойдешь с Занзасом на очистку границ, поможешь восстановить порядок в деревнях. - Но сам в стычках, если такое случится, участвовать не будешь, - не удержавшись, пророкотал Десятый Вонгола и легко сжал пальцы на талии своего омеги. – Хватит с тебя. Тсунаеши в ответ положил свою руку на пальцы Занзаса, тем самым обещая ему, что не полезет на рожон, и обратился к Реборну: - Почему я? Разве больше некому повести Вторую Сотню? - Некому, - король Солнца не смог сдержать тяжелый вздох и устало прикрыл глаза.- Командующий Второй Сотни погиб, и ты достойная кандидатура на его замену. А я должен разобраться с беспорядками в столице и ее округе. Фонг проверит восточное направление. Тсунаеши только согласно кивнул и внимательно посмотрел на Реборна. Тот с самого начала показался ему каким-то другим, неправильным: обычно живые глаза нездорово блестели, обессиленные руки не поднимались с подлокотников его кресла, а слова, слетавшие с его губ, получались вялыми и иногда невнятными. - Все хорошо? – зачем-то спросил Тсуна. - Да, все хорошо, - ответил ему Реборн, и в голосе его скрывалась неуверенность. С тяжелым сердцем Тсунаеши ушел вместе с Занзасом из шатра. Небо затягивала черная снеговая туча. *** Снег шел третий день подряд. Реборну становилось все хуже и хуже. Тогда, в шатре, он приложил все усилия, чтобы не дать Саваде ни малейшей причины для беспокойства, не показать ему, как чешется и болит рана, нанесенная убийцей, гудит голова и трясутся колени от накатывающей слабости. Утомленный и вымотанный, Тсуна мало что замечал в тот вечер, но внимательный, настороженный ко всему Занзас сумел разглядеть жалкое, больное состояние Его Величества. Реборн был рад тому, что Дракон не стал рассказывать об этой проблеме Саваде, а молча, не предупреждая, прислал своего лекаря – сухого старичка, имеющего острую седую бородку и сжатые морщинами руки. - Мне жаль, Ваше Величество, - скрипел сухим голосом лекарь. - Если бы вы обратились ко мне сразу после ранения, то я бы смог помочь вам, а теперь… теперь я могу предложить вам только это. И он выставил на столик три небольших стеклянных баночки. В первых двух плескалась бесцветная вязкая жидкость, в третьей – зеленоватый отвар. Реборн взял в руку одну из баночек с бесцветным раствором, покрутил перед глазами и спросил: - И как хорошо это действует? - Солдат с отрубленными ногами, выпив это, может спокойно продолжать бой, хоть на своих обрубках бегать, а это, - старик коснулся пальцем банки с отваром, - хорошее снотворное. Обычно его принимают по капле на стакан воды, если не помогает, добавляют по две. Три капли приведут к смерти. - О, - вырвалось у Реборна. – Неужели у меня все так плохо? - Я не знаю точно, как на вас в итоге подействует яд. Обычные люди умирают через три часа после попадания его в кровь, но магия внутри борется за вашу жизнь, именно поэтому вы все еще дышите, Ваше Величество, - лекарь горестно вздохнул и извиняющееся посмотрел на Реборна. В его глазах король Солнца увидел свой приговор, оставшийся не произнесенным. - Хорошо. Спасибо. - Не стоит, Ваше Величество, - старик грустно улыбнулся и поднялся с кресла, взял в руки свой чемоданчик с лекарствами, подошел к двери. – Прощайте. Реборн не ответил ему. Его рука, бьющаяся в крупной дрожи, поднялась и накрыла подрагивающие губы, с которых был готов сорваться крик отчаянья. Впервые уверенному, хладнокровному Реборну захотелось упасть на колени, взвыть подбитой стрелой птицей и зарыдать, а потом кататься, кататься по полу, пытаясь унять охвативший разум ужас безысходности. Но Реборн остался сидеть в кресле. Он медленно отнял ото рта холодеющую руку, чувствуя, как все его нутро медленно покрывается инеем и леденеют ступни ног. Труднее всего оказалось встать и подойти к столу, достать из ящика дорогую бумагу и, обмакнув ручку в чернила, начать выводить ровные, красивые буквы, такие, какие положены быть у истинного, гордого короля, который принимает все свои решения взвешенно, обдуманно, отставив в сторону все свои чувства. Когда Реборн поставил на листе последнюю точку и положил его в конверт, в покои ворвалась Луче. - Реборн! – требовательно вскрикнула она. - Что? – спокойно отозвался он. - Я требую объяснений, как один из Аркобалено! - Ты и так все поняла, - Реборн, запечатав конверт и оставив на красной восковой печати свой герб, подтянул к себе красивую, усыпанную драгоценными камнями шкатулку. – Прошу, Луче, не заставляй меня произносить это вслух. Пожалуйста. Женщина уставилась на него широко раскрытыми глазами, в которых быстро набиралась влага, и замотала головой. - Нет! Нет!.. Реборн понимал, что должен был ответить ей «Да», но оказался не в силах произнести это короткое слово. Он знал, что стоит ему открыть рот, как из него вырвутся крики о том, что ему просто хочется жить, видеть, как каждый день солнце, очерчивая на небе дугу, опускается за горизонт, чувствовать жар огня и покалывание Силы на кончиках пальцев. К черту! К черту все дела, будь они завершенные или нет, к черту людей, подданных, войны, клятвы, обещания, обязанности! Все к черту! И Создателя к черту! Одно было важным – биение сердца в груди! Вынув из шкатулки толстые сигары, Реборн положил в нее конверт, плотно прикрыл крышку и постучал по ней пальцем, накладывая заклинание. - Держи, - протянул он Луче шкатулку. – Откроешь на совете, когда пройдет траур, и зачитаешь. Луче прижала руки к груди и с ненавистью посмотрела на шкатулку, будто бы вещь была виновата во всем происходящем. - Возьми, я сказал, - повысил голос Реборн. Жар, подступающий к коже, плавящийся под ней, обжигающий, жутко раздражал короля. Голова вновь начинала болеть, а слабость – охватывать тело. - Реборн, - жалобно протянула Луче и все-таки приняла шкатулку. *** Реборн хорошо продержался до вечера, успел отдать важные приказы, поговорить с командующим Первой Сотни магов. Луче не оставляла его ни на минуту, ходила за ним тенью и иногда робко касалась руки, слабо сжимала ему ладонь. Но вечером силы подвели Реборна, и он слег в постель. Реборну казалось, что дыхание у него превратилось в огонь, а руки и ноги – в кусочки льда. В ушах нестерпимо звенело, по лбу били сотни молоточков: тук-тук, тук-тук. Утренний жар превратился в пламя, сжирающий тело. В какое-то мгновенье Реборн понял, что, открывая глаза, ничего не видит. Совсем. Чернота заслонила его взгляд и медленно пробиралась в рассудок, мысли начинали путаться. - Луче, - позвал он. - Я здесь, - немедленно раздалось над головой. Реборн почувствовал, как хрупкая женская ладошка впилась в его пальцы. - На столике стоят баночки. Возьми ту, что с зеленым отваром, и разведи мне четыре капли на стакан воды. - Хорошо. Впервые Луче не стала задавать вопросов, а послушно принялась исполнять просьбу. Вскоре прохладный стакан коснулся губ Реборна, и он выпил ставшую горькой воду. - Спасибо, - улыбнулся он, ощущая, как блаженный сон укрывает его своей пеленой, и отступают все боли и кошмары. – Я люблю тебя. - И я тебя, - прошептала в ответ Луче, - люблю. Люблю… Король счастливо улыбнулся и уснул. А она продолжала сидеть рядом с ним и гладить, держать в руках его пылающее лицо, зарываться пальцами в короткие жесткие волосы, напевая колыбельную. Слезы скатывались по ее щекам и падали на белое постельное белье. *** Савада понял, что случилась беда, как только он появился во дворе дворца. Тяжелая тишина царила над обычно пышущим жизнью и разрывающимся от звона голосов дворцом. В груди у мага что-то вздрогнуло, и он, соскочив с лошади и не дождавшись своих путников, помчался к парадным дверям, к тронному залу. - Тсуна! – обеспокоенно позвал Занзас, но омега его не слышал. Савада влетел под высокий, украшенный лепниной и золотом потолок тронного зала и пораженно замер. Перед троном стоял черный, обитый бархатом гроб. Тсунаеши не сдержал рвущегося из груди стона и медленно, осторожно начал приближаться к тому, что замораживало его сердце. Шаг за шагом он все лучше различал лицо Реборна, умиротворенное, спокойное, с легкой, едва очерченной улыбкой на губах. Наверное, если бы Занзас не обнял Тсуну, не зашептал бы ему на ухо правильные, тихие и мягкие слова, то он бы позорно разрыдался и упал на грудь холодному, жесткому трупу. Сердце разрывалось от боли, и плакала, рыдала душа. - Господин Савада Тсунаеши, - из тени колонн вышел мужчина, одетый в военный плащ, - прошу меня простить, что обращаюсь к вам в такой момент, но долг обязывает меня… - Говорите, - просипел Тсуна. - Со смертью Его Величества в стране могут разразиться непорядки, дворянство начнет грызню за власть, - невозмутимо продолжил мужчина, - кто-то должен поддерживать порядок в стране, пока не будет избран новый король. Господин Савада Тсунаеши, вы единственный, кому Его Величество полностью доверял и в ком всегда был уверен, поэтому я прошу вас принять флаг и командование над Первой Сотней магов. И этот мужчина, который был старше Савады на несколько десятков лет, сильный маг, встал перед ним на одно колено, протягивая на руках красивое полотно с вышитым на нем золотыми нитями герб Первой Сотни магов. Тсуне ничего не оставалось, кроме как принять флаг и позволить Занзасу увести себя в теплые покои.