Краски

Мы поругались. Шли обратно недовольные друг другом. А всё потому, что Гарри не хотел обсуждать случившееся, словно ничего не произошло. Я нервничала, прикидывала, расскажет Джордж миссис Уизли, что видел нас, или в самом деле не станет. Возмущалась от самой идеи явиться в Нору и объявить о нашем романе — ведь Джордж предлагал именно это и как он себе такое только представлял! А Гарри всё повторял: «Хватит, Гермиона». Быстрым шагом пересекал сквер, так что мне постоянно приходилось его догонять и требовать внимания, дёргая за рукав. Я так злилась… — Почему это волнует только меня? — спрашивала я, когда мы ступили на тихую и безлюдную улицу Гриммо. — Зачем ты делаешь вид, что тебя семья Уизли не касается? — Я не делаю вид, — отрывисто бросил Гарри, не оборачиваясь. — Хочешь сказать, что тебе действительно плевать? Что тебе нет дела до миссис Уизли, до её страданий? — Да хватит! — завопил Гарри, резко останавливаясь между одиннадцатым и тринадцатым домами. Я отпрянула. — Я же сказал, что готов! Знал, что будет именно так, порой стыдно и противно, но я — ГОТОВ! А чего ожидала ты? Что нас благословят? Или хотела, чтобы мы прятались ото всех, как преступники? — Я не… — Если надо — и к миссис Уизли схожу, и в глаза ей посмотрю! Не получится остаться хорошей, Гермиона. Ты бросила Рона и таскаешься со мной, с его лучшим другом, тем самым седьмым сыном, почти членом семьи, с тем, кого так любила Джинни. И я делаю то же самое. Мы предатели в их глазах, почему тебе так сложно понять эту элементарную вещь? Поднялся холодный ветер. Он вцепился в наши волосы и шарфы и бросал в лицо острый как точеные льдинки снег комьями. Я наполнялась отчаянием, не в силах смотреть в лицо Гарри, в котором не видела былой теплоты. — Ты не готова, — покачал он головой и голос его сел от разочарования. — Не готова к чему? — спросила я осторожно. — Принять последствия. Всё ещё пытаешься найти способ усидеть на двух стульях, но нет такого способа, Гермиона. Рон сказал, что ждёт тебя? Подумай над этим. — Не говори так! — А что мне говорить? М? Врать, что мы не сделали ничего, заслуживающего презрения Уизли? Уверять, что они нас поймут? Что ты хочешь услышать? Если ты не хочешь расстраивать миссис Уизли, вернись к её сыну и выйди за него замуж. Тогда она будет счастлива. Гарри нервно пригладил растрепавшиеся чёрные волосы и, вызвав двенадцатый дом, взбежал по крыльцу в два шага. Как только его силуэт скрылся за потрёпанной дверью, я часто заморгала, чтобы прогнать слёзы. Он надеялся, что я уйду. Я чувствовала это. Когда появилась на кухне, видела, как удивлённо дрогнули уголки его губ. Гарри навис над плечом Броуди и заглядывал в его записи, Малфой чистил мандарин, прислушиваясь к комментариям Броуди, а Кикимер назойливо напоминал Гарри, что тот должен снять обувь, чтобы эльф её почистил. — Кикимер принесет вам тапочки, мягкие, из шерсти куницы, Кикимер видит, что Хозяин намочил отвороты брюк, а значит и носки у него мокрые, снимите и дайте Кикимеру их высушить, иначе вы заболеете, Кикимер точно знает. — В общем, завтра я встречаюсь с Алистерами, а послезавтра вечером сдаю перед самым дедлайном статью в печать, — подвёл итог Броуди, с интересом наблюдая за тем, как Кикимер выжимает отвороты брюк Гарри. — Что там с поддержкой? Выйдет статья, начнётся буря, нам нужен кто-то весомый и авторитетный, кто встанет на нашу сторону. — Делвин, — сказала я. — Она на нашей стороне. — Делвин — это прекрасно, но мало, — покачал головой Броуди. — Её в лучшем случае попросту уволят. Нужен кто-то повесомее и желательно не зависящий от министерства. Кто-то, как Дамблдор… — Ну конечно, — выпрямился Гарри и в глазах его блеснул огонёк идеи. Такой подзабытый и обнадёживающий. Я сразу поняла, что он имеет ввиду и в груди разлилось тепло. — И почему я сразу об этом не подумал? — Хогвартс, — протянула я восторженно. — Нам нужна поддержка Хогвартса! — МакГонагалл? — спросил Малфой. — Не только. Кикимер, прекрати, — нахмурился Гарри, потому что начал ходить и эльф, придерживаясь за его штанину, потащился за ним по полу кухни. Гарри поднял его на ноги и продолжил. — Преподавательский состав, мадам Помфри и мадам Максим, ученики — все, до кого сможем достучаться. Ты должен будешь взять у них комментарий и добавить в статью, Броуди. — Если вы договоритесь с ними, Поттер. — Договоримся. Так, времени мало, нужно завтра же отправляться в школу. Сейчас рождественские каникулы, но преподавательский состав никогда не разъезжается. — Ты один отправишься? — спросил Малфой. — Я бы составил компанию, но что-то побаиваюсь вылезать из укрытия. — Я могу, — сказала я, принимая из рук Кикимера тёплые носки, которые он всё же притащил из спальни. — Очень удобно, что на работу мне не надо, я ведь уволилась. — Ты уволилась? — нахмурился Гарри и даже позабыл, что решил меня игнорировать. — Да, — с вызовом подтвердила я. — Проблемы? — Почему не сказала? — Не посчитала нужным. Мне хотелось так же его задеть. Так же — за живое. Ведь он с такой лёгкостью упрекал меня в трусости и посылал к Рону, как ненужную вещь, неисправную, капризную, сложную. Не желая возиться, только бы разобраться поскорее с бардаком, сдавливающим его грудь тяжестью бремени. Я не понимала Гарри, его желаний и шагов, а он не понимал меня. Мы зашли в тупик, который сами же и создали. Но откровенного разговора не получалось — сплошные эмоции и обиды. Но всё это я вынесу, раз уж нужно поработать на благо затеянной авантюры. — Ладно, — втиснулся в нашу молчаливую битву взглядов Броуди. — Отправляйтесь в школу, подготовьте почву, объясните всё директрисе и позовите меня, если найдёте там поддержку. Только уложитесь до послезавтра, желательно, чтобы утром я взял комментарии, потому что вечером номер будет в типографии. Мне придётся прыгать в последний вагон, чтобы никто не увидел статью до запуска номера в печать, так что торопитесь. — Собирайся, рано утром трансгрессируем к воротам, — бросил Гарри мне по пути из кухни. — Спасибо, ребята! — Кто-то опять поджёг фитиль, — дёрнул тонкими бровями Броуди, потянувшись на стуле как ленивый кот. — Эх, Грейнджер, твою энергию да в мирное бы русло… *** Кто я? Этот вопрос крутился с самого утра в голове, пока собиралась в Хогвартс. Широкий изумрудный свитер, юбка, почти такая же, какую я носила в Хогвартсе, высокие сапоги — чтобы не мёрзнуть. Гриффиндорский шарф, как дань ностальгии. И волосы укладывать не стала. «Причешись, Грейнджер!» — отголоском эха донёсся насмешливый голос Малфоя из прошлого. Всегда было обидно. Но тогда я точно знала, кто я такая. Лучшая ученица, хороший друг, староста, гриффиндорка. Ясно очерчивались друзья и враги, хорошее и плохое, правильное и неправильное. А теперь я блуждаю в темноте и кроме имени у меня нет ничего постоянного. Ни друзей, ни любимого человека, ни работы и перспектив. Холодная неизвестность, жестокая, как колючий мороз на улице. Гарри на мой экстравагантный наряд покосился с каким-то странным выражением лица. — Что? — спросила я, накидывая на плечи серое пальто в тёмной прихожей. Гарри не ответил. Сам вырядился в форму аврора, как будто и спать вовсе не ложился. А может так и было. Он не желал со мной разговаривать, так что спрашивать смысла не было. Безэмоциональный сухой жест — протянутая для трансгрессии рука, а Гарри замер, разглядывая мою ладонь как ядовитую змею. — Мерлин, да пожалуйста! — психанула я. — Место назначения знаешь, там и увидимся! Я трансгрессировала сама, да так крутанулась на месте в гневе, что приземлилась неудачно. Забалансировала на одной ноге и свалились в сугроб на бочок. Сквозь тонкие колготки колени кусал снег, но я не спешила вставать. Развернулась на спину в распахнутом пальто и уставилась в утреннее серое небо. Облака здесь имели знакомую форму, а воздух — родной запах. Он наполнил лёгкие и разжал ту тугую пружину в груди, которая с каждым днём сжималась всё сильнее и сильнее, чтобы в итоге выстрелить по рёбрам и сломать меня. Серый мир раскрасился оттенками и я поняла, что Гарри трансгрессировал. Злость прошла, передо мной навис испуганный взъерошенный мальчишка. Нам снова пятнадцать. Я улыбнулась. — Что случилось? Почему ты валяешься на земле? — спросил он, напряжённо оглядываясь по сторонам. Подал мне руку, а я потянула его в сугроб, он так смешно сопротивлялся, но я приложила усилия и Гарри рухнул рядом под мой заливистый смех. — Гермиона, ты выпила, что ли? — буркнул он, пытаясь подняться. — Мы дома, — разулыбалась я искренне. — Дома… Расслабься, Гарри и почувствуй то же, что чувствую я. Я нашла его холодную руку в снегу и крепко сжала. Снова пятнадцать… Открытые сердца и ясность, энтузиазм и мечты о прекрасном будущем — вот кто такие сегодня мы. Гарри руку не убрал и перестал брыкаться, замер. Я поняла, что он почувствовал это. Наше упущенное «что-то»… *** Профессор МакГонагалл так рада была нас видеть, что начала задыхаться. С последней встречи на голове профессора прибавилось седых волос, а на лице — глубоких морщин. Глаза потеряли былую очерченную форму, но всё так же строго поблёскивали из-под очков, словно только минуту назад она отчитала близнецов за разгромленный фейерверками кабинет Трансфигурации. У ворот нас встретил новый смотритель — мужчина лет шестидесяти, пухлый и с приплюснутым носом. Назвался мистером Тимсом и сказал, что смотритель он временный, пока руководство ищет замену ушедшему в начале семестра на пенсию Филчу. Тимс проводил нас в кабинет директора, но подняться по движущейся лестнице мы не успели, профессор сама вышла к нам, да так и схватилась за сердце. — Мерлин! Что вы тут делаете?! Испуг сменился восторженным придыханием, МакГонагалл обняла нас, столкнув лбами у своего подбородка. Мы с Гарри засмущались — нам ведь пятнадцать, это нормально. — Как поживаете, профессор МакГонагалл? — улыбнулся Гарри. — Работаем, дорогой мой, работаем, — всё ещё эмоционально придерживаясь за грудь, сказала МакГонагалл. — Дайте хоть вас рассмотреть! Какие красивые, какие высокие! Вы замечательно выглядите, дети, просто превосходно! Только… почему вы мокрые? Это Пивз? — Нет, мы упали в сугроб, — улыбнулась я и МакГонагалл расхохоталась. После теплого приветствия пришлось рассказать о цели нашего визита. Профессор пригласила нас в кабинет, но мы предложили прогуляться по пустующему замку. Брели по мосту над озером, соединяющим западное и восточное крылья замка и тихо беседовали. — Значит, слухи ходят правдивые? — озабоченно хмурилась МакГонагалл. — Кингсли ослепила власть. — Или страх её потерять, — сказала я. — Он уже не различает оттенков между однозначно плохим и безопасным, между свободой и смирением из-под палки, его советник — начальник тюрьмы Экриздис. Министр полностью под его влиянием. Гибнут невинные люди, закон — репрессивная машина, а не гарант безопасности магического сообщества. Нам нужна ваша поддержка, профессор, ваша лично и Хогвартса. — Безусловно, вы можете на нас рассчитывать, — посуровела МакГонагалл и в голосе её звякнула сталь. — Но я бы хотела почитать материал, который вы собираетесь опубликовать, прежде чем давать комментарии. Это ведь возможно? — Конечно, — сказал Гарри. — Я сегодня же напишу нашему другу из журнала, думаю утром он будет здесь. — Так значит вы останетесь на ночь? Какая замечательная новость! Я попрошу подготовить вам спальни в башне. — Да, было бы неплохо, — улыбнулся Гарри. — А Хагрид? Он здесь? — В отпуске, дорогой, — с сожалением сказала МакГонагалл. — Решил отдохнуть перед Рождеством, они с мадам Максим отправились в Нидерланды пару дней назад. Но я отправлю ему письмо, сообщу, что вы тут. Хагрид не простит мне, если я не поставлю его в известность о том, что в Хогвартс вернулись Поттер и Грейнджер! А… Где мистер Уизли? У него всё в порядке? МакГонагалл смотрела именно на меня. Я пожала плечами. — Не знаю, надеюсь, что так. Мы больше не вместе, профессор. — О-о… — смешно от растерянности протянула МакГонагалл. — Мне так жаль, милая… — Вовсе нет, я счастлива, правда! — поспешила я заверить её и поняла, что не лгу. Я, чёрт возьми, счастлива. — Надеюсь, Рон ещё найдёт своего человека. И я своего. — Но вы были такой хорошей парой! Я помню, как наблюдала за зарождением ваших чувств, как переживала, что вы по подростковой глупости, упустите друг друга… — Мы не упустили. Попробовали — не получилось. Думаю, я сделала ошибку много лет назад, профессор. Промахнулась, не замечала очевидного. Не знаю, зачем я это сказала. Но мне ведь пятнадцать, я могу что-то ляпнуть, а потом пожалеть. Такова натура юной бунтующей души. Но Гарри так на меня посмотрел, как будто я сказала, что Волан-де-Морт возродился. Всё это время молчал, глядел под ноги, а теперь уставился на меня с таким серьёзным выражением лица, что я поначалу перепугалась. И МакГонагалл захлопала ресницами, как девчонка, от недоумения. — В самом деле? Что ж, я надеюсь, вы будете счастливы, каждый из вас. Вы заслужили это. Теперь МакГонагалл смотрела на Гарри, всё ещё немного хмурясь, но на тонких губах медленно проступала улыбка. Неловкость повисла в воздухе, Гарри, почему-то покраснел. Ему ведь пятнадцать, он часто краснел в этом возрасте — от смущения. Всё это было так уместно, так по-настоящему, что я не могла насытиться происходящим. — Так! — взбодрила всех возгласом МакГонагалл. — Вы наверняка голодны? Распоряжусь, чтобы обед подали раньше, а вы пока напишите своему другу журналисту. Где совятня помните? — Ну ещё бы, — усмехнулся Гарри. МакГонагалл вдруг потрепала его по щеке, а мне, уходя, отвесила шлепок пониже спины. Я проводила её удивлённым взглядом, сдерживая смех. — Пошли, — потянул меня Гарри за собой, взяв за руку. В этом невинном жесте было столько нежности. Прохладная ладонь едва касалась моих пальцев, меня вёл за собой не тот самый Поттер, сразивший Волан-де-Морта, не аврор, преследующий своих последних врагов по всему миру, не бунтарь, задумавший в очередной раз свергнуть опасный режим. А смущённый парень из Гриффиндора, который не уверен в себе и стесняется смотреть девушке в глаза. И сейчас думает, как нелепо выглядят его большие ноги и как долго стоит держать меня за руку, возможно даже считает про себя, чтобы не передержать. Я не шла, а парила. Чувствовала себя превосходно, возможно, нечто подобное чувствовала мама, когда приходила из церкви и рассказывала мне об очищении и лёгкости. Я смотрела, как Гарри, согнувшись у подоконника, водит пером по клочку пергамента, как поправляет очки, сползающие с носа и шмыгает им же от холода. Мне хотелось его обнять, поцеловать в щёчку или подразнить, чтобы вызвать улыбку. Как только филин вылетел в окно, я выхватила у Гарри перо и пощекотала его под ухом. — Что ты делаешь? — с недоумением следил за моим лицом Гарри. — Живу. Давай кто последний добежит до квиддичного поля, тот проиграл желание? — Ты серьёзно? Я встала на носочки, чтобы приблизиться к его уху, моё дыхание защекотало его мочку и Гарри дёрнулся. — Постарайся. Ты даже не представляешь, что я для тебя придумала… Мы рванули с места синхронно, как будто кто-то выстрелил из ружья, подавая сигнал. Полы короткой юбки задирал на поворотах вихрь ветра, я хватала её, как Мэрилин Монро на том знаменитом фото, и бежала дальше, не жалея дыхания. Подошва стучала по многовековому камню, этот перестук был биением сердца самой жизни. Щёки горели огнём, я улыбалась, как идиотка. Гарри свернул где-то позади, нашёл потайной ход, чтобы обогнать меня. Я прибавила скорости, во всю помогая себе руками. Волосы наэлектризовались, я представляла как выгляжу со стороны и снова смеялась. Наконец, главный вход, дубовые двустворчатые двери. Я выбежала на мороз и припустила в сторону поля, выглядывая впереди фигуру в чёрном. Но Гарри пришёл вторым. Я обхватила шест с кольцом одной рукой и шагала вокруг, оставляя на снегу цепочку непрерывных следов, когда он появился на поле. — Заблудился, — улыбнулся он на одну сторону. Я снова рассмеялась, хохот полетел в бледно-голубое небо, достал до облаков и там замер. — Ты поддался! — Неправда. — Поддался! Хотел узнать, что я для тебя приготовила? А я ничего не приготовила. Просто ляпнула, чтобы его подразнить, но теперь придётся думать. — И что же это будет? — спросил Гарри, подхватывая с земли ком снега. — Наказание, конечно. — Я слушаю. — Потерпи, — ехидно усмехнулась я и получила снежком по спине. — Эй! Если я родилась, чтобы испытать счастье, то вот оно. Счастье переполняло меня, превращаясь в безудержный смех. Счастье — это едва отдышаться после бега и носиться по полю, лепя голыми руками снежки, чтобы попасть в этого красивого мужчину, которому на самом деле пятнадцать. Видеть эту редкую улыбку и вспоминать слова Джинни: «Он никогда со мной не смеётся». А со мной смеётся. Да так, что снова трясутся колени. Я хотела раствориться в этом звуке, собрать его в ком, как снег, и спрятать за пазуху. Ни с кем никогда не делиться, я хотела этого человека только для себя и всё. Малфой прав, о чём тут можно столько думать? Но почему, чтобы понять это, мне снова должно было исполниться пятнадцать?