Запнулся

Томасу двадцать семь лет, он запинается о высокий порог Бедлама, падает на колени, ударяется. Руки у него накрепко связаны, будто он действительно безумен. Его поднимают и начинают подгонять, толкая в плечи и спину. Создаётся ощущение, что в здании гораздо холоднее, чем на улице. Сквозняк забирается под рубаху и старается забраться ещё и под кожу. Пахнет жутко, но не так жутко как истошные крики, далекие, но все же слышные, которые доносились на лестничной клетке. -Простите, а… -Заткнись, - новый толчок в спину. Что ж, сразу понятно, что с ним здесь считаться не станут. Томаса заталкивают в какую-то камеру, швыряют на подстилку из сена и ветошки. Комнатка неуютная, мрачная. Стены облезли, некоторые углы сгнили и почернели, а вместо окна была совсем малюсенькая решетка, которая пропускала капли дождя и сквозняк. Но это не худшее, что могло быть, думалось Томасу. Где-то Джеймс и что с ним не понятно. Он ничего не знает. Ещё там в доме Гамильтонов, его скрутили и повели, как бы он не сопротивлялся. -В чем дело!? - Миранда тут же поднялась и подбежала к ним. -У нас приказ. -Какой… приказ? Что вы несёте!? - Томас дёрнулся. -Я понимаю, вы горюете. Ваш разум помутнён, позвольте нам помочь. -Позвольте, с моим разумом все в порядке. Пустите! Мне больно… Мне не нужна помощь! Лорд Эш стоял прижавшись к стене и наблюдал за всем. Его взгляд был непрерывным и напряжённом. Миранда о чём-то быстро говорила с Томасом. -Томас, я люблю тебя. Береги себя… -Тише, тише… не плачь, не стоит. Скажи Джеймсу… не разлучайтесь Не давайте друг друга в обиду. Позаботься о нем и он… пусть бережёт тебя. Обещай, что удержишь его, если он задумает меня забрать. -Я не смогу… я не смогу… -Ты все сможешь. Ты же такая сильная… -Видите, Вы не верите, что она Вам изменяла, так говорить с падшей женщиной! У Томаса вмиг вскипела кровь он дёрнул руку, наконец высвобождая ее и смог с размаху ударить локтем по лицу того стражника, что нелестно отозвался о его жене, но его тут же ударил другой под дых, а тот что оклемался от удара вновь заломил руки, на этот раз больнее. -Томас! *** Под аффектом Томас даже не смог ничего понять, а сейчас он сидел на холодном полу, пытаясь прикрыть ноги ветошью. И думал о том, что Джеймса он теперь никогда не увидит. Он закрыл руками лицо и рыдал, не скрывая никаких эмоций. Какая уже разница. Среди остальных воплей. Мрак обнимает его, а в голове каждое размышление приводит к трясучке. Он понимает на что обрёк себя, он понимает как подставил Миранду и Джеймса. Каждый день в течении двух недель, он умывался слезами, ненавидя себя, терзая самыми страшными мыслями, но позже был слишком измотан, чтобы делать хоть что-то. Те испытания, которые он проходил в Бедламе выжимали из него все соки. Сначала пришёл один из здешних докторов, не спрашивая - утверждая, что с Томасом что-то не так. Он болен и болен серьезно. -Мистер Гамильтон, я осведомлён о Вашей истинной проблеме, не волнуйтесь, другие об этом знать не будут. Только Вы поймите - содомия это, конечно, ужасно, но мы вылечим Вас. Гамильтон нервно засмеялся, закрыв лицо руками. С каких пор любовь нужно лечить? Это забавляло, но удручало ещё больше. Он думал, что его начнут убеждать, а убежать его в том, что не имеет смысла - как биться головой об стену. Эффекта столько же. Но все было иначе. Его часто заковывали в кандалы, они натирали и сдавливали руки и ноги, иногда опускали и это было моментами счастья. О ледяных ваннах можно было молчать, все тело сводило судорогой, он плакал. Его брала крупная лихорадочная дрожь, ненормальная. А после приёма данной процедуры, даже не давали полотенца, а просто заталкивали обратно в камеру. Нередко санитары позволяли себе побои: пощечины, пинки, толчки. Раз даже пустили плеть. Но вопреки всему этому была боль гораздо сильнее, боль, что Джеймса на самом деле повесили и теперь все что остаётся это лишь надежда, что это не так. Когда он вспоминал о своём лейтенанте, становилось легче. Только лишь мысль, что они с Мирандой сумели обхитрить всех и живут не зная горя. Сколько прошло времени с того момента Томас не ведал. Все смешалось в одну груду из холода, тревоги, боли и мрака. Он не считал дни. Даже если бы считал, сбился бы. Время тут абстрактно. Его водят куда-то как преступника, как человека не достойного и способного на мерзость. Но он ведь ничего не крал. Не убивал. Он просто хотел быть с тем кого любит и заниматься тем, что делает этот мир чуть лучше. И сейчас он как узник, в белой сорочке, ловящий взгляды полные отвращения и осуждения. Проходит вечность. Томас временами не понимает сам себя, он даже не слушает одну из тысячи наставительных речей Врача, он сидит смотря в стену. На бледном, истощенном теле не было живого места. Расплывшиеся гематомы, синяки, порезы и царапины. Не так сильно, чтобы нельзя было двигаться, но достаточно, чтобы движения приносили боль. -Ну, Томас, ты ещё не осознал своего проступка, - тень какая-то нависает над ним, говорит с ним. Он узнает этот голос. Усмехается. Полуприкрытые глаза смотрят, пусть загнанно, но при этом смешливо. -Проступка? - хрипло спрашивает Томас. - Что же… может я кого-то убил? Совершил насилие? Украл суму у нищего? Что? -Ты сам прекрасно знаешь. -Ты дурак, отец. Не способный на что-то большее, чем жестокость и низменность. Не способный на что-то хорошее и благородное. Моя любовь к Джеймсу также сильна как и прежде, а тот камень, что находиться у тебя вместо сердца никогда не будет ощущать настолько потрясающих чувств. Мне жаль тебя, - эта тихая, но жёсткая тирада, казалось, забрала некоторое количество сил. Томас сохранял какую-то эмоцию на лице, но глаза были закрыты. -Ты жалкий содомит. Мне страшно стыдно за такого сына. Я отрекаюсь от тебя. Давно отрёкся. Ты противен. Ты не имеешь права носить фамилию Гамильтон. Полгода здесь, а ты превратился в свинью. Где твое честь и достоинство? Ходишь под себя? Плачешь? Ты хуже преступника, Томас. Доктор… Остальное Томас не слышит, он почему-то улыбается и разворачивается лицом к стене. Все эти слова сказанные отцом сейчас были такими незначительными для него. И все же, после этого разговора последовали процедуры которые по своей жестокости были сильнее, предыдущих. Его морили голодом, хотя и до этого не особо кормили и то, чем попало, но, видимо, местные врачи были убеждены в эффективности этого метода. Сколько Томасу Гамильтону лет? Все пятьдесят? Сто? Он не чувствует ничего. Ему сняться странные сны. Ему сниться Миранда. Ему сниться Джеймс. Ему сниться он сам, еще малыш, такой маленький и добрый, храбрый и улыбчивый, который не прочь побегать по разным оврагам и подлескам. Который запинается и не боится упасть, ведь знает, что есть рука, что всегда его поймает. «…-Здравствуй. -Добрый день, сэр, - улыбается мальчик и снова отворачивается к синеве моря. -Ты кого-то ждёшь? -Да, сэр. Моего друга Джеймса. Он скоро придёт. -Друга. -Ага. Он такой хороший. Вам надо познакомиться. Томас улыбается, смотря на этого беззаботного мальчишку. -Я уверен, что Джеймс замечательный. -Я его очень люблю, сэр. Он помог мне обработать ранки. Вот смотрите! Это я запнулся и упал! -Ого! Ну, я надеюсь, что все обошлось? -Да, ведь рядом был Джеймс. Отец говорит не общаться с ним, потому что он простолюдин. У него папа мастерит из дерева. И сам он тоже. Умеет игрушки делать. Но мой папа говорит, что я не должен общаться с таким как он. Что он не достоин меня. Но я не говорю ему об этом, ведь я так люблю Джеймса! -Молодец, - Гамильтон потрепал его по макушке, взлохмачивая мягкие блестящие волосы. -Томас! - оба Томаса, и взрослый и ребёнок поворачиваются на голос. - Где ты был? Я так долго искал тебя… -Прости, Джеймс! - мальчишка подбегает к своему рыжему другу и берет его за руку. - Я… я был тут. -Ничего страшного, Томас, я найду тебя где только пожелаешь…» Томас открывает глаза, в них сразу падает темнота, а тело начинает покалывать от холода. Появляется свет из приоткрытой двери и отдалённые голоса. Томас слишком слаб, чтобы что-то делать. Ему хочется вновь погрузиться в сон.