Запнулся

Томасу двадцать девять лет… почти тридцать. Он запинается об высокий порог комнаты. Цыкает, потирая лоб, и вздыхает, смотря на этот порог. Это уже просто смешно. Он выходит последним, за остальными и также как и все спускается вниз. Плантации - это, наверное, лучшее, что могло с ним произойти за последнее время. Здесь спокойно и тепло. Атмосфера довольно дружелюбная. Люди похожие на него, есть такие же некогда лорды или бароны, виконты. Сыны, братья, отцы и тому подобное, не угодившие кому-то, но не настолько чтобы убивать. И поэтому они все тут. Однако, помимо тех, чье звание было благородным, работали тут и обычные люди. Многие достаточно умные, другие привыкшие к местным порядкам и выражениям. Здесь мало места для пафосных бесед и ненужного этикета. Зато люди достаточно искрение в своих словах. Томасу здесь даже нравится. Еда достойная, спальное место неплохое, есть идея существования этого места и это ему тоже нравится. Конечно, когда его только-только привезли пришлось долго лечить от внешних повреждений, зашивать некоторые места, перебинтовывать и мазать всякими местными лечебными мазями. Ещё ко всему прочему это происходило во время пневмонии и жуткой лихорадки. И ещё не говоря об опиумной ломке. Томас сам не понимал, как выжил. На полное восстановление понадобилось несколько месяцев, но слава богу, что владелец этого поселения был человек доброй души и не стал относиться к здоровью Тома с пренебрежением, после чего они стали дружны. Ещё несколько месяцев потребовалось, чтобы сделать себе репутацию, ведь до этого он был каким-то странным, нелюдимым, печальным и совсем не разговорчивым. Словно оболочка себя прежнего. Ещё бы. Лишь один Оглторп знал, что произошло, вернее, то, что было в Бедламе. Местные лекари тоже, они смотрели с жалостью, которую Томас ненавидел. Его убивали эти взгляды. Он учился жить по-другому. Он учился жить без мыслей о прошлой жизни, но удавалось ему это с трудом. Ведь он привык наслаждаться своей вечной влюбленностью, своим красивым телом и комплиментами от других. Он привык к тому, что он ждёт Джеймса, а тот всегда приходит, он привык к тому, что Джеймс целует его, он привык к тому, что тот называет его своим. Привык, когда-то ещё до Бедлама. Ему кажется, что это было так давно… В Бедламе только мысли об их любви спасали его. Засыпая в холодной комнатке, он представлял как Джеймс прижимает его к себе и это согревало. А сейчас Томас потерян и даже не знает, что будет делать с тем, что у него осталось. А осталось ли что-то? Хотя бы от него самого? Бежать отсюда не имеет смысла. Куда? К его тирану отцу? Или может быть к Питеру…? Питер Эш. Это имя не вызывало ничего, кроме рвотного рефлекса. Надо же какая низость… Томас впервые чувствовал такую ярость, впервые его бессилие физическое так было ему в тягость. Он прекрасно понимал, что Питер мог найти сотни причин отказать Альфреду Гамильтону, выкрутиться из этой ситуации, пусть и без красивого названия «Губернатор», но не предавать их, не подвергать жизнь своих друзей такой опасности, более того страданиям и скитаниям. Эш пал в его глазах ниже всех людей, которые когда либо казались Томасу недостойными и нечестными. Питер встал на один пьедестал с Альфредом. Но вопреки всему Гамильтон выдавил из себя тихое: «Прощаю» и захотел забыть, что знал его и даже называл таким хрупким словом как «друг». Ко всему прочему Эш не сказал, что произошло с Джеймсом и Мирандой. -Прости, Томас, мне нельзя разглашать эту информацию. -Почему!? -Существует определенная договорённость да и твой врач говорит, что на пользу тебе это не пойдёт. Томас никогда так сильно не желал ударить человека. Были бы у него силы, был бы у него дух… Однако сейчас он чувствует себя неплохо. Пусть часто возвращается в день того разговора с Питером. Была толика благородства в том, что этот ублюдок признался ему во всем. Может Томас и смягчился бы, если бы узнал, что с его родными все хорошо, но Питер даже этого не смог сказать. Томасу учился тому, чего он никогда не делал. Но с другой стороны то общество, которое его сейчас окружало было по душе ему гораздо больше, чем то, которое у него было до этого, там, в Лондоне. Разговоры велись непринуждённо, пошлые шутки говорились в открытую, смех не скрывался, а недовольства шли напрямую, если таковые были. Хоть первый год Томас и был для всех чужим, сейчас к нему привыкли и прониклись как к человеку. Ведь, к такому как Томас трудно не проникнуться симпатией. Он притягивал к себе людей, природный шарм делал своё дело. Однажды Томас выдал идею по совершенствованию плантаций, как-то между делом. Но Оглторп прислушался к нему. Позже даже оценил как партнёра по плану. Нередко даже мог угостить чаем. Здесь Томас чувствовал себя нужным и это давало ему сил жить и иногда даже забывать о том, что с ним было. Но шрамы внутри не давали покоя. Джеймс не был тем человеком, которого можно просто забыть, это Гамильтон понял ещё когда они отлучались на семь лет, после его определения в Лондон. И дело было не том, что Томас не хотел его забыть. Он не мог. Слишком многое их связывало друг с другом. Слишком многое они друг другу сказали и обещали. Слишком мало времени им было отведено, чтобы побыть вместе. Слишком мало было встречаться по ночам и то, когда только удавалось. Если насчёт Миранды Томас был уверен, что ее он никогда рядом с собой не удержит, то с Джеймсом все было иначе. Их связывало нечто большее, чем просто любовь, дружба или желание. Их связывал один факт того, что не было человека с которым они могли быть также честны как с собой. Более того даже с собой они были более честны наедине друг с другом. На плантациях есть красивые люди, есть люди умные и харизматичные, есть такие в которых достоинств столько, сколько нельзя перечесть. Но был ли в этом смысл, если они не вызывали в Томасе ничего. В то время как один взгляд на Джеймса заставлял его сердце биться чаще. На несовершенного, хмурого и серьезного Джеймса. Гамильтон был уверен, что ни один из них не может любить так, как любил Джеймс. Томасу не давала покоя мысль, что он испортил жизнь человеку, которого любил больше всего на свете. Или вообще отнял ее. В любом случае как бы ему не хотелось избавиться от размышлений по поводу прежней жизни, вины и боли, получалось плохо, однако сейчас жизнь продолжалась. Проходит около трёх лет, когда Томас, не думая и уже не глядя, перешагивает порог, минует коридор спален, спускается вниз к завтраку, здоровается со всеми и садиться на место. -Слышали…Капитан Флинт напал на английский флот! -Всего лишь шхуны? -Да нет же! Говорят он и охотникам теперь даёт отпор! Англия боиться его как как кошка воды! Томас тихо смеётся. Эти байки его веселили, то как про них рассказывали, то с каким интересом они это делали. Откуда они это вообще берут. Конечно, плантации не полностью изолированы от мира, но всё же… Флинт. Это имя впервые было произнесено там, в Бедламе, в контексте ужасного деяния. Именно уже небезызвестный капитан Флинт убил Альфреда Гамильтона. Томасу было плевать как выглядит капитан, было все равно на каком корабле плавает и вообще что из себя представляет. Но где-то в мыслях, Томас поблагодарил Флинта, кем бы он ни был. Но сам себе Гамильтон навряд ли признался бы в этом. Признался бы в том, что желал кому-то смерти. Особенно отцу, но после года в Бедламе, под контролем, что был в два раза жёстче чем у других, из-за отца, Альфреда за отца он совсем не считал. Капитан Флинт словно стал его желаемой невозможной местью. А сейчас это имя было на слуху в каждом разговоре, оно приобретало краски, становясь все ярче и ярче. -Говорят глаза у него как у черта зелёные…И светятся! -Конечно, болван! Он же сын Дейви Джонса. -Брешишь! -Даю руку на отсечение! Не может обычный человек появиться из неоткуда и быть таким…таким сильным. И жестоким! Богом клянусь, его море извергло в кару англичанам, братцы. За капитана Флинта и за Нас! Все подняли свои стаканы с водой и чокнулись и Том вместе с ними. -За капитана.