Время сумерек

      Братья выходят из ванны в скором времени, и, открывая дверь, заодно выпускают тяжёлые клубы мутного белого пара, захватывающего территорию их второго этажа. Словно они там устроили полноценную баню. С учётом того, как им обоим было жарко — подобное сравнение вполне близко к истине.       Оказывается, братья потратили не больше часа своего времени в запасе и, не желая раньше нужного облачаться в броню, Папс просто натягивает на себя домашние штаны, в приподнятом настроении собираясь сделать себе завтрак истинного чемпиона. В детстве Папирус ненавидел овсянку, а Санс заставлял её есть. Спустя десяток лет они поменялись местами, а сейчас Сансу вообще не нужно жрать обычную еду, так что... что ж! Похоже, сама Вселенная решила, что завтраки чемпионов не для него.       Папирус добавляет в молочную кашу ягоды и перемешивает свою порцию, усаживаясь напротив брата за стол. Чашки от кофе заполнили их раковину. Папирус от этого неприятно морщится. Кофе у него никогда не ассоциировался с чем-то хорошим.       Он думает: пьёт брат кофе из-за того, что чувствует его вкус, или чтобы взбодриться? Помнится, Санс говорил, что кофе ему не помогает.       Папс хмыкает, вспоминая о более важных вещах.       — Ты же общался с Меттатоном, да? — прожевав, интересуется он, по-прежнему не теряя прежнего радостного настроя. Говорить о серьёзном в таком расположении духа почему-то сложно. — Думаешь, он не выдаст Альфис? Если, допустим, его будет допрашивать Андайн?       Папс не переживает ни за ящерицу, ни за роботизированную секс-куклу. Немного, возможно, за Андайн, но ещё больше — за брата. Если Папирус знает рыбу чуть лучше, чем хреново, то он уверен, что она хотя бы часть своего плана выполнила. Дело касается двух самых важных и актуальных на данный момент для неё вещей: вампиры и её девушка. Она так просто всё это не оставит.       Санс сидит напротив брата в одном большом полотенце, не решившись надеть хоть что-то. Перед ним стоит кружка с кофе.       — Да, но я больше уточнял у него про регистрацию... я ж к Стеф ходил... ну, которая вампиров регистрирует, — он прыскает. — Пиздец, я тебе так скажу: даже в отелях есть вампирьи гнёзда, пускай и небольшие. На ресепшене там надо сидеть, анкеты заполнять. А ещё мне выдали шар для телепортации — совсем такой же, как давали нам Мэттью с Матильдой, — а когда задумывается про Альфис и Андайн, немного мнётся.       И не успевает он ничего спросить, как Папирус выдаёт ему предысторию и повод своих беспокойств:       — Андайн знает, что Ал связана с вампирами, и знает теперь про вакцину. И знает, что в этом тесно и глубоко, по самые его стальные яйца (которые у него, кажется, отсутствует) втянут Меттатон! В эту кровососущую поебень в принципе! Блять, Альфис тупая, сука, при том, что она учёная. Если бы она не начала динамить Андайн и выёбываться, та бы ничего даже не заподозрила! — Папирус размахивает пустой ложкой. Он думает о том, что Санс в скрытности переплюнул бы их всех вместе взятых. И в осторожности. И в гениальности. Папирус им, на самом деле, восхищается, и даже с какой-то досадой думает, что если бы Санс тогда не растерялся однажды, то они бы сейчас не сидели вместе за обеденным столом после жаркого (и буквально, и фигурально) секса в душе, обсуждая вампиров и то, что это может быть опасно для Санса.       — Пиздец, — прыскает Санс, скрещивая руки на грудной клетке. — А эта хуила динозавровая ещё пятьсот раз меня спрашивает с пеной изо рта: «А брат знает? А брат твой знает??? А он знает, что ты ёбаный вампир, Санс?! А?!»       «А ещё она мне какие-то советы раздаёт про то, куда я суюсь. Иди в пизду, косоёбая шмара, сам знаю, что делаю».              — А Анд что думает? — спрашивает старший, став чуть серьёзнее в лице.       — Андайн, вроде, считает, что вампиризм Ал это бред, но она знает, что от неё что-то скрывают, — Папирус не упоминает про то, что ему до охуепиздения не нравится врать подруге, особенно, когда она в таком кризисном состоянии. Папс всё же мрачнеет, но изначальный настрой не даёт ему скиснуть окончательно.       — Блять, нет, ну это пиздец. Андайн теперь от неё вообще ж, бля, не отъебётся. Она как ты, когда я хуй забиваю на пост и не говорю, куда ухожу, — говорит Санс так, будто теперь ему на это искренне похер. Отчасти так и есть, потому что теперь он всё равно будет часто отсутствовать на рабочем месте.       — Санс, если Альфис будет раскрыта, то это грозит пиздецом. И что-то мне подсказывает, что мы охренеть как к этому близки. И, знаешь, — голос его наполняется сомнениями, будто Папс сам не уверен в правильности своего решения и своих слов. Но он видел её безумие и беспокойство, будто себя со стороны, и та часть, которую ещё не вытравили местные законы, заставляет его говорить дальше. Он становится решительнее. — Если есть хоть какой-то шанс, любое развитие событий, которое в итоге ведёт к раскрытию вампиризма Ал через кого-то или что-то, то просто подумай об этом. Андайн должна будет услышать всё от своей девушки, а не от левого обстоятельства.       Санс задумывается над последними словами Папируса.       — Не, слушай, если эта рыбья пизда узнает, — пренебрежения к Андайн он не планирует скрывать никогда, — то, может, она, наконец, включит свой крохотный мозг, — и тут же бурчит. — Папс, я искренне верю твоим словам в то, что мозг у неё есть, несмотря на то, что она женщина, — вдруг выдаёт он, ибо Санс может позволить себе сексистские шутки. — Тогда, возможно, — он ставит указательный палец вверх, — возможно, — дёргает им. — Возможно, — повторяет, — она одумается касательно своих идей о том, чтобы убивать всех подряд и, блять, задумается о том, что нужно громить именно тех, кто хочет свергнуть власть? — Санс совершает круг глазницами. — Хотя хуй её знает, она конченная, у неё на ебале написано, что она чокнутая и ей пора в изолятор, с ней хрен нормально... — он видит, что Папирус на него косо смотрит. — Ну-у, ты-то с ней находишь язык, а я в ней друга не вижу, я, эм, вижу в ней пиздец! Это вот ты в БП тоже видишь врага, а я друга, так что давай без этого? Я стерплю, если ты его будешь при мне крыть говном, мне-то похер, что ты там о нём думаешь, — он пожимает дёргано плечами, но так как он сильно укутан в полотенце, это получается даже скромно.       Папирус вздыхает, всё же не комментируя патологическое пренебрежение Санса ко всем на базовом уровне — это то, с чего он начинает, и то, от чего он никогда не откажется. Хотя становится неприятно от параллелей: Папирус с Андайн во многом схож. Несомненно, различия между ними есть, некоторые даже колоссальные, но странно, что Санс так по-разному к ним относится. Всё же, Папирус тоже желал всем вампирам смерти до тех пор, пока не понял, что Санс — один из них. Ну... может, он не был на этом помешан, как она, но он поменял своё отношение.       — Ты, блять, не поверишь, — многообещающе начинает младший скелет, зачерпывая кашу ложкой. — Но она ищет вампира, готового на сотрудничество. Кажется, Асгора мы покрыли хуями и послали на них же ещё с того раза, когда он нас отстранил и до сих пор не восстановил, между прочим! — выделяет он особо возмущённо. — Так что, считай, она вышла на новый уровень. Она поняла, что не имея никого внутри, снаружи мы хуй что выясним.       Санс готов заржать уже от первой фразы о том, что она ищет вампира-крысу. Папирус пожимает плечами.       «Ты её уже нашла, тебе только нужно понять, что она вампирша», — но Санс радуется, что Папирус его не доёбывает в том плане, чтобы он стал работать ещё и на неё. Нет уж. Такую услугу он предоставляет только ему и исключительно по личной инициативе, исключительно любя.       — Она даже поддержала идею о вакцине. Знаешь. Она, несомненно, ебанутая. Но отсутствие логики ей обычно не свойственно, — с нажимом проговаривает Папс. — Всё же здесь... всё немного иначе. Вроде мы с ней попиздели о том, что монстры нахуй вымрут с такими темпами, а вроде отсутствие мотивации — тоже весомый аргумент. Она, кстати, ничего не слышала про упырей, которые сдают других упырей. Я сказал, что попробую тебя чуть напрячь в это, — он выжидающе смотрит на брата.       Про одобрение вакцины Андайн, Санс, безусловно, малость радуется, но, почему-то, в последнее время он не совсем уверен, что от неё вообще есть какая-то польза. Альфис подёргала ранее его пару раз и больше не связывается. А объяснения о том, что «отсутствие логики ей не свойственно»... что ж, Санса это не ебёт. Он считает иначе и никак не реагирует в ответ. Мнение Папируса — это мнение Папируса, только его.       Санс ухмыляется.       — Хм. Замётано, — это единственное, что он говорит. Кажется, его всё устраивает. А потом он чуть-чуть задумывается и добавляет:       — Но мне на данный момент и вправду понадобится время, чтобы что-то узнать, у меня почти нет знакомых-вампиров... или я о них просто не знаю пока что, у которых я мог бы что-либо поспрашивать, — Санс чуть глубже задумывается, смотря куда-то в стену. — Только если мне в один день не напишет Мэттью, которому я дал свой фэйк аккаунт. Он пообещал меня связать с парочкой. Надо, кстати, проверить, но телефон у меня в накидке и... — Санс бьёт себя по лицу. — Не зарядил его, сука, — он злобно цокает, выдавая следом вздох. — Прошло двое суток с того рейда. Если он там с этой крысой своей до дяди добрался и выжил.       «Охуеть, да не то что Андайн не знает про такие банды, а даже мы с Папсом услышали только от вампиров».       — Думаю, что про кровососов-предателей никто ничего не слышит, потому что они это скрывают вдвойне. О предателях-вампирах говорят только вампиры, а вампиры поголовно все скрываются от монстров, потому что, что? Потому что Асгор, — Санс щёлкает пальцами.       А затем он вспоминает то, что ещё вспоминал, когда был в ванной:       — Кстати, завтра я снова, возможно, буду отсутствовать полночи. У Деймона какое-то задание для меня, я вчера с ним переписывался. Что конкретно — не знаю.       Папирус подобному, естественно, не радуется, но тут он не властен. Он лишь надеется, что Санс вернётся не так, как как в прошлый раз, и успеет поспать хоть немного.       Папирус кивает.       — Хорошо, — говорит он нейтрально, не забывая про завтрак. Никому из них не станет лучше от недовольства.       Но Папирус считает нужным предупредить:       — Если решишь вернуться под утро и набуханный, то пиши заранее. И пиши где.       Раньше из «Гриллбиза» Папс, по крайней мере, мог забирать брата. Ему бы действительно хотелось иметь некую договорённость, чтобы он знал, где брата после искать и из-под какой земли выкапывать. Но Папирусу кажется, что тот вряд ли согласится. Он об этом особо не думает, не желая портить себе настроение, которое постепенно начинает опускаться.       Санс чуть презрительно смотрит на брата.       — В «Кайфе», — бурчит он нехотя, не видя смысла вообще вести этот разговор. — Навряд ли тебя туда пустят, они ж теперь, это, гвардейцев не пускают, а те их штурмуют в свою очередь.       «Алкоголь всё равно ебучее дерьмо у вампиров на вкус, его пить почти невозможно. Своё я пока не нашёл, но это "пока"», — чуть сильнее кутаясь в полотенце, Санс неохотно делает пометку в черепе о том, чтобы он, по возможности, отписывал брату, если идёт бухать. Но он всё ещё стоит на том, что его это ебать не должно, тем более, культура общения в Подземелье навязывает, что при организации светских и важных диалогов без желания надрать друг другу задницы, особенно на таких территориях как бары, клубы, кабаки, таверны, корчмы, обязательно перед этим нужно совершить совместное распитии чекушек с этилом. Большинство монстров пьёт, Санс — тоже. Не принимать предложения, особенно от потенциальных информаторов (похер, что пока Санс знает лишь одну проститутку, подружку ныне покойной Элисон), он не намеревается. И искренне не понимает, что Папирусу тут настолько непонятно, если подобное более чем очевидно.       Папирус хватает свой телефон со стола, что лежит рядом с тарелкой, и открывает подготовленные сообщения. Он собирается пройтись по всему списку непонятного в сообщениях.       — Что такое «ис»? — приподнимает бровь он, не отрываясь от экрана. — И что за подстава? И телепатия? Ты уже пробовал? — тут взгляд выжидающе поднимается на брата, с неподдельным интересом на него глазея. — Ты вообще до этого пытался разобраться в своих вампирских способностях? — Папирус продолжает его покрывать вопросами, но конкретно этот звучит с очевидным упрёком. — И насчёт Маффет... Я был прав? Она нам нужна, получается, — выдает задумчиво Папирус, хмыкая, возвращаясь к каше, но всё же не отрывая от брата глаз.       — «Ис» — исправительный срок, — начинает отвечать на лавину вопросов Санс, вздыхая. — Думал, ты шаришь за подобные сокращения. Далее, про подставу я понял только то, что Маффет «запуталась», — слегка корчит он лицо, — кто-то «подверг их идеологию её сомнениям», — цитирует он, разводя руками. — Наверное, ты прав, — скептично отвечает Санс, спустив взгляд на кружку кофе, которую тут же берёт в руки и отпивает. — Но я хуй знает, где она сидит вообще. Да даже если и так, — он ставит кружку обратно и смотрит на мутный коричневый напиток, — что ты с этим будешь делать? О Маффет они все старательно умалчивают, — он вдруг фыркает. — В какое-то говно она встряла, красава. Телепатию не пробовал, но спасибо, что напомнил. Нам с тобой очень сильно понадобится она. Сможем друг друга материть в головах, или я буду рассказывать тебе все-все новые каламбуры, которые я придумываю, — он чуть издевательски хмылится, и быстро вспоминает следующий вопрос, возвращая себе более мыслительный настрой, не позволяя Папирусу успеть возмутиться. — Про пробуждение способностей, ну... я пытался, — под этим Санс ненароком подразумевает то, что он вообще не знал до того времени, что от него требуется. — Но, кажется, двигался не в том направлении. Вампирская магия работает иначе обычной. Ториэль дала мне подсказку, что основная моя сила кроется в мозгу и в битвах мне надо херачить им, а это: телекинез, — Санс вытягивает руку и начинает загибать на ней пальцы по мере перечисления, — телепатия как раз, сила мысли, какое-нибудь воздействие на психику, — он резко раскрывает руку, ставя её внешней стороной вниз, — прочая псионика, — он пожимает плечами и смотрит на брата. — Я уже умею делать первое и... Гастер меня обучал этому разряду магии, но моё тело к этому не адаптировано, — и вдруг Санс щёлкает пальцами, а в лице загорается идеей, становится более задумчивым. — Слушай, — он чуть улыбается, отводя взгляд куда-то на плиту, а сам задумчиво подставляет большой и указательный пальцы к нижней челюсти. — Если вампирская магия одаривает монстра способностями, основываясь на его главных недостатках, не значит ли это то, что моя вампирья магия всецело компенсирует мою неспособность в псионике?       «А в своём низком показетеле защиты я иду нахуй, да? Или регена этого, типа, мне достаточно?»              Папирус задумчиво ведёт по лицу брата, переводя взгляд на свою наполовину пустую тарелку. Слова Санса о его способностях радуют, а если он будет ему буквальным образом ебать голову, то Папирус, вероятно, Санса сможет заткнуть, только вырубив. Обычным образом заставить брата молчать можно через крик, или поцелуи, или, хм, любым другим, что может заинтересовать его рот больше, чем шутки. Санс и так всё время сидит у него в голове, ещё больше Сансов он просто не вынесет. Папирус себя явно недооценивает.       Эти мысли проносятся, как воспоминания дурного сна, вызывая холодок на костях.       — Твои способности только и ждут, когда ты начнёшь использовать их для шуток, — беззлобно, но мрачно выдаёт Папс, хмыкая. Он в любом случае рад, что у Санса появился толчок — теперь он хотя бы знает, в каком направлении себя изучать.       И Папирус возвращается к изначальной, не менее важной теме — он считает, что нужно больше узнать о Маффет. Если она — та самая, кто готов на сотрудничество, то они буквально уже выиграли в этой войне.       — Я должен дать Андайн направление, в котором нам нужно копать. Мы не можем работать, если ничего не знаем. Формально, я-то знаю. Но она считает, что нет и... и это охренеть как плохо. Я должен передать ей инфу хотя бы о Маффет. Или что-то из того, о чём нам говорили Мэттью с Матильдой. По сути, я их убил. Я могу использовать их информацию, как захочу, — он здорово задумывается.       Если бы Папс действительно прикончил их на том рейде, он бы не сомневался ни в чём. Сейчас ему почему-то кажется, что любая информация о вампирах, которую он знает, под запретом для стражников. Вероятно, из-за Санса.       — Не обещаю, что у меня это выйдет в ближайшее время, Папс, — говорит Санс хмуровато. — О Маффет, ещё раз, предпочитают все умалчивать. И почему сразу ты убил Мэттью и Матильду? У вас, типа, их розыск есть какой-то особенный?       «Точно надо поговорить с Мэттью», — закрепляет Санс в черепе мысль. — «Надо зарядить телефон. Как-нибудь».       Папирус тихо выдыхает:       — Потому что информацию буду передавать Андайн я, и вампиров я тоже должен убивать, — говорит он размеренно, отчеканивая каждое слово, будто Санс может его не услышать, и чтобы, так скажем, не получилась каша вместо слов. — Будет охрененно странно, если я выдам инфу от вампиров, которые, вообще-то, ненавидят гвардейцев, а потом скажу: о, кстати, я их отпустил! Сотрудничество даже с тобой незаконно до сих пор, — голос у Папируса повышается, и он хмурится, прищуривая глазницы. — Да, Андайн говорила о готовности сотрудничать, — рассудительно кивает он, чуть заторможенно, — но я-то начал игнорировать закон раньше неё. Я не должен портить репутацию, понимаешь? Разрушать её уверенность в том, что я бы ни за что и никогда бы не стал покрывать вампиров, иначе она перестанет мне доверять, и может что-то ещё заподозрить, а мне этого не нужно! И тебе тоже, — последнее Папирус выдаёт чуть тише, опуская огоньки в глазницах и заметно напрягаясь. — Важная информация, взятая неясно от кого, не ясно как — слишком подозрительно. Хотя в прошлый раз в клубе, да, я не убивал тех вампирш, но лишь потому что таков был приказ, — он замолкает, чуть отходя от эмоций.       Если... Андайн узнает, что Папс в курсе вампиризма Альфис, и был в курсе с самого начала, то потеряет к нему любое доверие. И если вампиризм Санса вскроется следом, то он не хочет, чтобы брат стал каким-то поводом для мести. Андайн мстительна, хоть и снисходительна до этих двоих (Папса в частности), но он не может предугадать её реакцию. Поэтому он, видимо, собирается на одну ложь вываливать другую.       — Бля, я не говорю ничего про то, чтобы ты что-то говорил Андайн. В конце концов, у гвардейцев часть работы — врать, — короткое молчание. — Я что, не прав? Не корчь лицо, ты врёшь даже тем, что верен Его Сиятельству, хотя по факту сейчас уже, кажется, каждый второй готов лично его загасить — настолько он вшивый уёбок.       Папирус стискивает челюсти и отводит взгляд. Отчего-то он испытывает стыд вперемешку со злостью. Санс его будто не понял. А вдруг и правда не понял?       Папирус хмурится, но злым он не выглядит — лишь задумчивым и напряжённым; не покидает ощущение, что Санс решил, будто Папсу пять лет. Нет, вообще-то, Папирус умеет врать. Не брату, не часто, без особого желания. Ненавидит, но умеет. Но дело не в этом. Дело в Андайн: он чувствует перед ней вину и долг, не только королевский, как стражника — как друга. Ему становится будто не по себе от того, что брат этого не понял. Санс врал ему много, может, даже делает это до сих пор. Проявляется это по-разному: в умалчивании, подмене понятий, отрицании фактов и в его излюбленном притворстве того, что всё прекрасно, и что Папсу беспокоиться не о чем. Причин много, подач тоже, но всё это — ложь, пусть и в разных обличиях.       — Нужно узнать о Маффет больше, — единственное, что в итоге произносит Папс после затяжного молчания.       — Если будет момент — я попробую что-нибудь выяснить, а пока задавай другие вопросы, — лицо Санса становится нейтральным. Параллельно он раздумывает над тем, как может транслировать через Папируса некоторую информацию, чтобы они же ей нормально воспользовались. В первую очередь, наверное, Андайн, раз у неё мозг всё-таки есть. Конечно, Папс понимает, что брат не сможет молниеносно узнать где и как держат Маффет, он лишь выделил эту цель среди всех остальных. Нужно будет поговорить об этом с Андайн.       — Для чего они собирают информацию в Сноудине? — спрашивает Папс. — Я помню, что тут нет предводителя, но у них... какие-то определенные планы?       — Сбор информации в Сноудине нужен по причине... — Санс задумывается и вспоминает, как он строчил об этом в смартфоне. — Блять, я тебе это точно писал, — он недоумённо смотрит на брата. — Ты чего-то не?.. — в итоге замирает, чуть думает, после чего цокает. — Тьху, ладно, — вздыхает. — В общем, — начинает он разъяснять. — Сноудин нужен по причине того, что там очень много гвардейцев и именно в этом регионе нет своего главаря — причина неизвестна. Они тут, буквально, следят за ними. Изучают маршруты патрулей, изучают расположение часовых, полагаю, изучают, кого из гвардейцев можно потенциально обратить в вампира, какие гвардейцы идут бухать в свободное время, пока начальство не видит, — он хмыкает. — Про причастность мэра, о котором говорил Мэттью, я не выяснил.       «А я вообще об этом спрашивал?»       — Может, есть что-то ещё. То, что озвучил только что — это мне сказала Ториэль.       — Ага, — задумчиво тянет младший скелет, фиксируя информацию. — А вирус, получается, пошёл из Руин, верно? — размышляет Папс вслух, переводя тему. — Значит его должен был достать и притащить кто-то свободно перемещающийся сквозь стены. Телепорты, если верить отчётам и их демонстрации, появились не так давно, — в голове идёт анализ. В какой-то момент слова теряют хронометраж, но он не замолкает. — Если Маффет была с королевой, эм, почти с самого начала, да? То, получается, Ториэль одна из первых обращённых. И она же их главарь. А это охереть какое совпадение, я в такие не верю. Либо она изначально была первым вампиром, который обратил всех, чтобы начать восстание и у неё есть кто-то, кто мог добыть этот вирус, либо... — он прикладывает к острому подбородку палец. — Либо, — повторяет он. — Если вирус, предположительно, из остальной части Подземелья, и если Гастер с этим действительно связан, то кто-то заразился, имея доступ в Руины, и заразил Королеву, чтобы... она начала восстание? Хуйня какая-то, — бормочет он под нос, как и половину слов, будто разговаривает сам с собой, а не с братом.       — По идее из Руин и, да, ты правильно мыслишь, — одобряет Санс, одобрительно прикрывая глазницы. — Ториэль — одна из первых и, наверное, даже самая первая, иначе я хуй знает. В твоих словах есть смысл, — подтверждает он. — Потому что про вирус она мне нихера не сказала. Есть вероятность, что я узнаю из её уст позднее, когда это будет именно — разумеется, я не знаю. Одна лаборатория Гастера, как ты знаешь, находится в Хотлэнде. Вторая — в Ватерфолле, его секретная, недалеко от Хотлэнда. Но это сраный бункер, туда хрен пролезешь, если не знаешь как... да более того, туда только телепортироваться надо, — Санс задумывается. — У нас не так много монстров, умеющих телепортироваться. И ещё меньше тех, кто так или иначе связан с Гастером. Я припоминаю... Только двух монстров, но они оба из секты и я с ними не связывался очень давно, — Санс вспоминает их. — Да даже если и так, то нахуя им это, блять, надо?       «Блять, а почему я так уверен, что пробирка в этой лаборатории была? Может и не в ней, а в ещё какой-то жопе?»       — Ториэль говорила, что она это давно планировала. Бля, а вдруг она тоже телепортацией обладает? А мне она нагло пиздела про то, что гниёт в этих Руинах годами... — он потирает подбородок фалангами пальцев. — Либо, блять, не знаю... — он сдаётся. — Мало инфы. Сложно выдвинуть что-то одно. Если брать теорию о том, что кто-то пошёл в Руины после заражения — то кто это может, бля, быть? И почему сразу к Ториэль?       «Что вообще в этих Руинах творится?»       Когда в теории появляется много разветвлений, Папирус путается. Он забывает про свой завтрак на несколько мгновений, стараясь думать.       Каждый из возможных вариантов попадает в тупик. Незнание держит в напряжении. Папс уверен, Санс из-за такого тоже не спокоен, тот привык предсказывать все возможные варианты, ему важно знать всё и обо всём, чтобы прогноз его был максимально верен. Но сейчас они, кажется, оба бессильны.       Папирус рад, что брат проигнорировал его внезапный микровзрыв агрессии, и почему-то это его... не удовлетворяет. Он смирился со своей потребностью в его реакции, но это иногда бесит.       Он выдыхает сдавленно «пиздец», доедая кашу. В голове сумбур.       — Если бы Королева умела телепортироваться, и если в этой теории она сама достала вирус, то она должна была изначально знать, где он находится? — вскидывает он бровь, без особого энтузиазма начиная отвергать эту теорию. — В таком случае, её бы давно заметили, у нас везде патрули, — тон становится скептическим.       — И то верно, — Санс соглашается не сразу, но, в итоге, ему и вправду не к чему придраться. — Хотя, когда она ещё была с Асгором, насколько мне известно, пару раз доктор с ней пересекался. Один раз, помнится, упоминал, что женщина она «сильная волей», — короткое молчание. — Ещё вопросы?       Папирус отодвигает пустую тарелку, ставя руки на локти и сцепляя фаланги пальцев в замок.       — Не думаю, что у меня остались вопросы, на которые у тебя есть ответы, — оповещает он безрадостно, смотря не на брата, а куда-то больше в сторону. Взгляд на секунду кажется растерянным и вдумчивым одновременно.       «Ну да...» — думает Санс. — «Не информативно».       Санс зевает, телекинезом отправляя чашку в раковину, а сам встаёт со стула, придерживая полотенце на плечах и ключицах, всё ещё прикрывая руки, часть бёдер, спину и грудную клетку. Но тут же полотенце чуть раскрывается спереди, и Папирус может увидеть на Сансе линию обнажённого просвета поперёк рёбер и таза. Санс, кажется, этого даже не замечает или считает уже нормой. А затем он чуть вздрагивает и лицо у него становится будто изучающим.       — У тебя телефон звонит, кажется, — выдаёт он. Всё же, вампирий слух не даст соврать. — Пойду проверю.       Вампирьи особенности и вправду улучшают органы чувств. Санс тут же телепортируется, а затем, через несколько секунд, оказывается на кухне опять. В руках его — телефон Папса.       — Четыре пропущенных, — сипло сообщает Санс. — Анд звонила, — добавляет он и в ту же секунду телефон снова звонит. — Да хули ей надо?.. — возмущённо бурчит он, протягивая телефон брату.       Когда он его берёт, слышится голос рыбы:       — Блять, ты там отчётами всю ночь занимался, что телефон в зад засунул? — голос срывается на грубость, а затем рыба прочищает горло и что-то выпивает по ту сторону трубки. — Извини за говно в лицо, — в этом тоже вся Андайн: сначала наезжает, потому что без этого никак, но хотя бы извиняется. — Сегодня за час до обеда я объявила собрание всех генералов. Тебя, Нигердо и Аарона, основательно прошу подойти за час до начала собрания, опоздания исключаются, — голос стальной. — Объясню на месте.       Звонок тут же сбрасывается. Санс замечает сильное недоумение на лице Папируса.       — Что происходит? — спрашивает он. — Она узнала, что Ал — вампир? Или опять какой-то рейд? — как ни странно, слуха не хватило для того, чтобы распознать то, что говорилось в трубке.       Папирус напряжённо и коротко пожимает плечами.       — Вчера она ничего мне не говорила, — голос его малость растерянный, а взгляд хмурый. Папс пытается вспомнить, что, возможно, он вчера что-то упустил, и на самом деле они разошлись не на относительно позитивной ноте? Папирус смотрит на дисплей телефона ещё несколько секунд, прежде чем выключить его. — Только отчёты и больше работы в офисе, хм.       Голос Андайн был категорично серьёзным, не терпящим возражений, Папс даже не успел ничего ответить. Внутри зарождается холодная тревожность. Андайн же не могла узнать?..       Внутри всё леденеет, Папирус сильно напрягается, так и держа руку с телефоном перед собой, пялясь в уже тёмный экран.       Нет, Андайн не могла узнать ни о Сансе, ни о том, что Папс его покрывает, и время от времени они поёбывают друг другу не только мозги. Вряд ли кто-то вообще считает, что «Великий и Ужасный младший брат ленивого и никчёмного Санса» даст второму хоть какую-то поблажку и будет рисковать собственной жизнью, репутацией и работой ради него. С Андайн такие трюки не сработают, как с псами или другими не особо полезными гвардейцами. Она сама лично видела, как Папс чуть ли не слёзно каялся перед братом, видела, как его трясло в пьяном угаре из-за брата. Если Папирус начнёт ей втирать, что он ради Санса и пальцем не пошевелит, то получит громкий неприличный смех в лицо на такую громкую и очевидную для неё ложь.       Он трёт лицо, стараясь прийти в себя, и это почти получается, пусть и первичный утренний настрой умер ещё в процессе разговора с братом.       — Думаю, если бы она узнала про Ал, не созывала бы всех генералов. Но и про такую срочность она меня не предупреждала вчера, — он встаёт, прячет телефон в глубоком кармане домашних штанов и ставит тарелку в раковину. Повернувшись к брату, он добавляет:       — Как узнаю, расскажу.       Папс думает заскочить к брату во время обеда, если у того не будет супер-важных супер-секретных вампирских дел.       Санс поглядывает на часы, выныривая головой из кухни в гостиную, а затем выходит полностью, намереваясь переодеться. Ещё на лестнице он полностью оголяется, наматывая полотенце на руку, а затем отправляет телекинезом в стирку, пока сам доходит до своей комнаты.       «Мантия или куртка?» — думает он. — «А, похуй, пусть будет мантия, раз уж я её принялся добивать».       Уже у себя в комнате он находит красную чистую футболку, из штанов ничего нормального нет, кроме его излюбленных чёрных шорт в жёлтые полоски. В прочем, одежда ничем почти не отличается от того, что он носит обычно, кроме старой накидки вместо куртки, которую он планирует носить дальше и которую, кажется, оставил у брата в комнате. В ней, в какой-то степени, удобнее проносить, например, отрезанные части тела (вспоминается Элисон) и в ней он ощущает себя достаточно комфортно и свободно, руки ничего не стискивает.       Санс без стука заходит в комнату брата и, на мгновение посмотрев на то, как тот одевается, ищет взглядом накидку, а в ней, наверняка, лежит телефон. Мантия заботливо лежит сложенной с остальными вещами, которые уже нужно кинуть в стирку. Санс на секунду снова затихает, думая, где он оставил обувь, потому что в комнате её не наблюдает.       — А кроссовки где?.. — он смотрит на брата, точнее, на его спину. — Во сколько собрание-то?       Папс натягивает на себя чёрную водолазку.       — Ты в гостиной разувался, — говорит он, не поворачиваясь, по-прежнему оставаясь в каком-то задумчиво-напряженном состоянии. — Пытался разуваться, — поправляет себя, спуская домашние штаны и открывая шкаф, чтобы достать уличные. Папирус поворачивает к брату голову, разворачиваясь в плечах, но всё ещё стоит торсом к шкафу. — За час до обеда. Но мне там нужно быть ещё за час. В десять, получается, — пожимает он без энтузиазма плечами, доставая нужные вещи, а потом чуть опуская глаза, разговаривая уже больше с самим собой:       — У неё в офисе, наверно, место она не сказала, — голос становится бормотанием, Папс хмурится, натягивая на себя трусы, а после и черные кожаные брюки. Он мысленно отмахивается от этого. — В пизду, потом у неё спрошу...       «Блядская сука», — Андайн Санса всё ещё бесит. — «Отъебись... Отъебись от Ал», — ему похер на Альфис, тем более после того, что было, но если от Альфис зависит целостность его жопы – то повод забеспокоиться более чем есть.       Санс берёт только мантию со стула и тут же уходит из комнаты вниз по лестнице. В гостиной он обнаруживает кроссовки, разбросанные напротив дивана и тут же телекинезом притягивает их к дивану, на который садится. Переодевается. Далее, он натягивает мантию и вытаскивает телефон. Внезапно выясняется, что он разряжен.       «Да сука».       Он подрывается с дивана и снова влетает к себе в комнату, раздражённо ставя повербанк и смартфон на зарядку. Параллельно думает над тем, чем он себя займёт. Снова поболтает с Ториэль? Навряд ли они вообще теперь поболтают так, как раньше. Санс критически поменял отношение к ней и желания оттого с ней «тусоваться» почти нет.       Кажется, Папирус заканчивает одеваться. Санс это слышит по звукам, что напоминают сапоги, их одевание.       Вскоре Папс действительно выходит из комнаты, перешагивая точно через свою тревожность не особо торопливо, но напряжённо. Будто каждый шаг заставляет его глубоко задуматься, и будто мозг напрягается лишь с болью. Внутри колят холодные иглы.       Папирус всё думает о том, что если его теория верна, и Андайн действительно доебалась до Меттатона, то тот мог сболтнуть ей лишнего. Пусть не про Альфис. Меттатон же знает, что Санс вампир? Он же не рассказал Андайн об этом?! Глазницы на секунду сверкают гневом. Папс этого робота заставит сожрать собственные винтики.       Латекс перчаток скрипит на пальцах, шаги становятся шумными и злыми. Нет, Меттатон, хоть и мудак, но свою жопу он не подставляет. Санс бы его лично уничтожил, разобрал и собрал бы какую-то бесполезную (для Папса) и внушительную штуковину, которая бы простояла ещё много-много лет в его комнате, потому что из такой дряни, как Меттатон, вряд ли соберётся что-то полезное.       Папирус двигается к комнате брата. Открывает дверь, скрещивает на грудине руки и облокачивается о косяк двери. Внутрь беспорядка он не проходит и внимание на брата обращает не сразу — сканирует бесцветно его творческий артхаус. Но как только видит брата, видит и напряжённую задумчивость в его лице.       — Чё кислый такой? — голос его нейтрально озабоченный. Папс уже морально готовится к тому, как будет играть перед всеми брата-тирана и уверять в том, что Санс ни коем образом не может быть связан с вампирами, что его девушка грозит бросить, что не удивительно для него, и что вообще, Санс чмо ебаное, как же он его ненавидит.       — Ёбаный телефон разряжен, — сухо отвечает Санс, поглядывая на включённый чёрный экран со значком пустого уровня заряда. — Мне просто на посту будет нехер делать, — он переводит взгляд на Папируса. — Но это уже, уж прости, и не твоя проблема, — это звучит как сарказм, но на деле его нет, и он чуть задумывается. — Полагаю... — он чуть чешет висок. — У меня будет время, чтобы я попробовал заняться, эм, не ебу, телепатией этой? — он снова смотрит на брата.       «И интересно как я буду ей заниматься, если я на посту торчу один? Додж работает не в дневную смену, Догго пошлёт меня нахер... Кто ещё из знакомых ходит?"       — Не знаю, —добавляет он как-то с досадой. — Ещё грустнее, если ты на обед не пойдёшь, — он чуть сутулится, сжимая на груди руки крест-накрест. — Ну... — он смотрит на комод, на котором лежат повербанк и смартфон. — К этому времени, хоть телефон зарядится.       У Санса как-то настроение тоже чуть ушло вниз. Будто до этого они не трахались страстно в ванной с утра пораньше. Хотя нет, он вспоминает разговор с Папирусом о его чувствах. Брат хоть их и принял, но самому Сансу всё ещё неприятно с подобной открытости. И тема с Альфис бесит.       «Может, зайти к ней между работой, пока Папирус шароёбится с Андайн?.. Заодно разобраться, в чём Альфис проебалась и куда успела влезть?» — думает с неохотой Санс. — «Эта дура ещё что-то про меня говорит и моё вступление в клан имени Ториэль».       Папирус опускает руки, вздыхает, опуская голову, и всё же рискует шагнуть в бесконечный хаос комнаты. Это, как никак, тоже часть брата.       Папирус садится на край незастеленного матраца, продавливая его своим весом, и внезапно чувствует себя в этой комнате лишним, не вписывающимся. Будто он не тот, кто должен здесь находиться, потому что никогда не найдёт себе места. Чувство одинокое и тоскливое. Папирус смотрит в глаза брата, надеясь найти там какое-то убежище, и с облегчением находит, чуть расслабляясь.       — На обед пойду, — твёрдо кивает он, ставя локти на колени. Папирус твёрдо решил, что даже если опоздает, то всё равно придёт. — Я надеюсь, — всё же добавляет неуверенно он. Благо, у них есть время, чтобы просто сидеть и ждать, пока телефон Санса начнёт проявлять хотя бы какие-то признаки жизни.       — Я тоже надеюсь, — коротко отвечает Санс, прислоняясь крестцом к комоду.       Санс немного удивляется тому, что Папирус без очередных комментариев о том, что его комната ужасная, заходит в неё и, что ещё поразительнее, садится на матрац, а затем пристально-пристально смотрит.       Папирус хочет занять его беседой, любой, лишь бы не о работе, которая непрерывно кричит у них обоих в черепушках и уже знатно подзаебала. Папс рассматривает брата, пытаясь за что-то ухватиться. Вскользь он подмечает, как эта накидка Сансу всё-таки идёт. Хотя и куртка ему тоже очень нравится. Она выглядит... уютной, хоть и огромной, и пахнет от неё невесть чем и ещё немного Сансом. Последнее Папирусу нравится особенно.       Ему кажется, что как-то он смотрит на брата слишком уж долго, но взгляда всё равно не убирает. Смотреть на него приятно.       Санс нервно отводит взгляд к окну, ничего не комментируя, самую малость вспыхивая. Он тоже не знает, что сказать.       — Иногда я хочу послать Андайн нахуй, — начинает вдруг Папирус без причины, не меняя выражения своего лица. — И тебя тоже. Но ты можешь воспринять это буквально, может, даже чутка обрадуешься, а она понизит мне зарплату и пошлёт в ответ, — Папс думает, что Андайн ещё начнет его расспрашивать, в чём дело, но об этом он не говорит. — Может, ты охуеешь, но я и работу иногда хочу послать на громадный хер, желательно не мой, чтобы кто-то другой с ней ебался, и это при том, что я, вообще-то, люблю свою работу, — на какое-то мгновение он не понимает, ноет он или просто... рассказывает. С Сансом не всегда просто вести беседы, потому что обычно инициатором диалога является Санс — ему проще найти тему, просто начать болтать ни о чём, а Папирус любит его слушать, но и говорить, вообще-то, тоже. Он отводит взгляд от брата, но напряжения больше не чувствует. В комнате брата спокойно, пусть и очень непривычно. — И я рад, что могу отмазывать тебя от разных мудаков, да даже из-за вампиризма. Помнишь, как на тебя взъелся Догами тогда? — Папирус хмыкает. Спокойная улыбка трогает его челюсти. — Может, это, эм, не очень нормально, — Папс неловко трёт шею. — Но мне спокойнее, когда я могу держать тебя на расстоянии от дерьма. Звучит странно, да?..       Папирус опускает голову. Он оправдывает своё чувство собственничества заботой или наоборот? Кажется, ему всегда хотелось быть для брата какой-то стеной или (если бы их отношения сложились куда хуже) запасным вариантом. Куда бы Санс мог прийти после миллиона неудач и знать, что его будут ждать, что один он не останется. Дело даже не в патологическом умении Санса притягивать на свой таз дерьмо, а в их мире в целом. Папирус удивительным образом совмещает в себе бесконечную надежду в лучшее и осознание, что нужно ко всему относиться с подозрением, что всё хочет тебя выебать и наебать. Хотя последнее, очевидно, проигрывает.       Санс снова не знает, что ответить, когда Папирус задаёт вопрос о том, странная ли его фраза или нет. На самом деле — очень. Санс и сам может отгонять от себя дерьмо, а в такие моменты, как с Догами, он сам лично позволяет Папирусу отогнать его. Сцены ради, только и всего.       — Стать гвардейцем — чуть ли, блять, не единственный способ получить нужный авторитет и власть законным способом. Стать сильнее других и уметь лишь взглядом заткнуть кого-то. Это очень удобно... — в последнее время Папс и вправду слишком часто превышает собственные полномочия, но пока это лишь им обоим на благо. В голосе его, однако, слишком много сомнений. — Думаю, если бы жизнь сложилась иначе, тут по Сноудину бегал бы какой-то другой вечно недовольный гвардеец в сапогах, приближенный к начальству, и затыкал бы всех одним своим взглядом. Мы бы с ним явно не поладили, — Папирус бесшумно посмеивается, сцепляя фаланги пальцев в замок, наконец, поднимая на брата взгляд. — Так что я рад за свой статус, пусть многие и считают меня стервозной сукой с отсутствием чувства жалости. В лицо мне это они никогда не скажут.       Папирус объясняет, кажется, суть становления гвардейцем. Неясно для чего и зачем, да и к чему вообще этот разговор, но Санс не против его послушать.       — Я тоже горд, что мой устрашающий и опаснейший бро – приближённый к Королю, которого тут... почти что безграничная власть, — улыбается он Папирусу, когда тот на него смотрит.       «А кто ж кроме меня и, наверное, Андайн, не считает тебя "стервозной сукой", как ты выражаешься, хотя бы наполовину?» — мелькает вопрос, но Санс ни за что его не озвучит.       — Но ты же понимаешь, что однажды придёт время сумерек, если всё будет, м, совсем плохо? — Санс спрашивает достаточно странноватым голосом. — Погаснет день, начнётся, своего рода, «Судная ночь». А перед этим, между днём и ночью, в сумерки, как раз будут озвучены новые правила, в стиле: Асгоролизов — нахуй, необращённых гвардейцев — нахуй, предателей — нахуй, Асгора — нахуй. Я это к тому, что в один момент даже власть перестанет работать. Тогда-то тебе вполне могут сказать это в лицо, — короткое молчание, в которое Санс мрачнеет. — И не только сказать.       Потянуло, сука, на философию горе-мыслителя. Папирус, однозначно, хорош. Санс мутно смотрит на брата. Папирус простодушно ухмыляется. То, о чём рассказывает брат, звучит в каком-то смысле даже справедливо — отсутствие важности статуса. Тогда, наверное, не было бы предрассудков и предвзятости. Равные условия, казалось бы. Папирус не боится.       — Ебануться ты тут метафоры навёл, — он не против.       — «Время сумерек» просто очень красиво звучит. — хмыкает Санс. — Тем более, что у людей есть фильм «Сумерки»... Конечно, там сам фильм весьма сопливый и с нашей обстановкой имеет общее разве что наличием вампиров (хотя, как мне кажется, если есть вампиры-предатели, то у нас тоже война кланов начнётся), но сам факт... Су-умерки. — он приятно задумывается. — Я своего рода философ. — напоминает он.       «Скорее уж писатель тогда, бля»       Санс действительно отчасти философ. И предусматривать все варианты событий, кажется, уже его хобби. Ему бы книги писать «о том, как всё могло бы быть». Возможно, из Санса бы вышел неплохой писатель-фантаст, но это тоже из разряда теорий.       — Если такое случится, то у меня, кажется, есть нихуёвая гвардейская подготовка, чтобы уебать всем, кто захочет это «нахуй» осуществить, — Папс легко пожимает плечами, возможно даже излишне самоуверенно. Но если Папс будет сомневаться в твёрдости собственной безупречности, то погрязнет в тревожности и страхе. Его нарциссизм стоит барьером, по ту сторону которого — дерьмо и колебания.       Противоположная сторона Великого и Ужасного — обратная сторона медали, где сплошь метание и страх, и Папирус вынужден скрывать это. Кто, если не он? Разве Великие и Ужасные имеют право на ошибку? Разве Великие и Ужасные боятся?       — Конечно, мы попробуем этого не допустить и сохранить твой таз, да и чтоб этого вируса не было, потому что в пизду эти перемены, мне там уже Деймон обещал какую-то особенную должность, чтобы я «на посту не гнил», — Санс прыскает почти что едко.       «Да я если захочу, сука, генералом за неделю стану. Даже без Папса».       — Но всё же, я больше стою на той позиции, что и власть не всегда всё решает. Иначе я бы не уходил с должности судьи ПСЖ, а затем, имея чуть больше возможностей, чем быть часовым, отказывался бы от более «дельных» предложений.       «А ещё мне это попросту не нужно».       — И нет, Папс, дело не в моей лени.       «Ну, разве что чуть-чуть. Честно».       — Вот к этому я козёл-оню, — Санс щёлкает фалангами пальцев, показывая на брата. — Всё скатывается к силе, а не к власти, и Ass-гор — сильнейший монстр Подземелья. Ты же понимаешь, что он очень склонен демонстрировать свою силу и силу своей армии, а также часто показывает жесто-кость, с целью запугивания народа остального, чтоб те сидели и нюхали собственные анусы в муравейниках? — продолжает Санс. — Отними у него банально всю армию, в частности КГ, поставь против него хотя бы меня с тобой — ему уже будет пиздец, брат! Мы из него сделаем тебе моднявую шубу, — Санс пожимает плечами, уже более открыто улыбаясь и подмигивая. — Я знаю, что ты въебёшь кому угодно, будто я не видел, как ты жёстко разрываешь вампиров сразу пачками.       В какой-то момент Папирус хочет возмутиться и резко сказать, чтобы брат не портил атмосферу каламбурами, но молчит, лишь нахмурившись и сжимая собственные пальцы меж друг другом чуть сильнее. Всё же несколько фраз брата тешат его эго. Папирус даже самодовольно хмыкает. Папирус удивительным образом не чувствует себя сильно взбешённым, будто брата он научился лучше понимать. И его мысли про Асгора и всю эту муть... Он, вообще-то, согласен, потому ничего и не говорит на этот счёт.       «В-восхищает, на самом деле. Знаешь ты слишком много дерьма и обучен ещё большей хуйне, но вот дерёшься ты реально пиздато, для своих-то лет», — Санс всегда знал, что Папирус не менее одарённый, чем он, только он использует возможные условия интеллекта в другом направлении. В том, в котором ему нравится и где он себя больше видит. Конечно, он часто ругается на то, что у Папируса ещё те бредовые идеи и мысли, что он не мыслит достаточно критически, что иногда в его размышлениях отсутствует здравая логика, либо и вовсе его думание размыто в собственных острых эмоциях. Но иногда — не равно всегда. Просто у него и Санса разные точки старта, разные пути, разные цели, мировоззрения и взгляды, разные внутренние установки и черты характера, но всё сводится, кажется, к одному: они друг друга любят и хотят защищать вплоть до смерти, оно теперь кажется целой аксиомой жизни.       Санса всё ещё от этого внутренне передёргивает, и он не согласен на то, чтобы брат однажды так просто мог угробить свою жизнь во имя его, и, кажется, никогда не согласится на подобное, но понимает, что теперь обязан это принять также, как Папирус тот факт, что поменяй его с Сансом местами — и будет абсолютно то же самое. По крайней мере, Санс так думает, исходя из реакций, слов и отношения брата, которые он не первый день намешивает в себе.       Папирус хмыкает. Он снова трёт шею, но уже по привычке, а не от неловкости. Он анализирует свои слова и осознаёт, как они звучат со стороны.       — Бля, ты не подумай. Я знаю, что дело не в лени, — Папирус знает брата чуть лучше, чем тот думает. По крайней мере, Папс надеется. И знает: Санс горы в одиночку свернуть может, если захочет и если загорится, но кто-то, кажется, поджигает отсыревшими спичками. — И вообще-то я в курсе, что моя помощь в Гвардии и даже в жизни тебе не особо нужна, — Санс и правда охуеть какой самодостаточный. Да, Папс — его зависимость. Но, может, если бы у Санса не было младшего брата изначально, то и уязвимостей у него никаких бы не было? Папирус вздыхает малость тоскливо, с какой-то грустной улыбкой, стараясь не продолжать книгу «о том, как всё могло бы быть» и на секунду затыкается. — Я, вообще-то, тоже горжусь тобой, — говорит он в лоб непоколебимым тоном. Если бы Санс захотел, пошёл бы дальше Папируса за рекордно короткие сроки. Папирус ничего не может сделать с Сансовыми желаниями, но если брата всё устраивает, то он не против. Почему-то эту беседу вести приятно. Хоть и малость неловко. И сложно. — Просто я ебанутый собственник и мне нравится знать, что если в один момент всё пойдет по пизде, я смогу тебе помочь. Не кто-нибудь другой. Я, — он пронзительно и серьёзно врезается в брата глазами. Взгляд его преданный и честный. И это признание для него тоже очень важно. Папирус даже немного краснеет от осознания потребности быть важным в жизни брата. Он ничего не может с этим поделать.       Это тоже против его принципов. Санс всегда справляется без чьей-либо помощи и всегда полагается только на себя, покуда он в здравии. И остерегается с кем-то быть настолько близко: это будет опасно не столько для него, сколько для монстра, который стучится к нему в душу. И Папирус сейчас очень-очень настырно лезет, зная, что Санс толком разучился эти двери открывать. Разве что кричит из-под форточки иногда. Санс когда-нибудь однозначно сломается — его это не радует. И, в силу собственной упёртости, он попытается отстоять право на огромное наличие личного и морального пространства. Для безопасности обоих. Но и портить этот разговор сейчас он не может своей упрямостью.       — Если я снова скажу, что ты «слишком для меня хорош» и что «я такого хорошего отношения к себе не заслуживаю» с твоей стороны... ты явно этому не обрадуешься, да? — Санс беззлобно фыркает. — И я это уже говорил, — добавляет он. — Просто мне ответить на это нечего.       «Ничего, что не приведёт к ещё одному острому конфликту», — Санса преследует навязчивая мысль о том, что он сам стал гораздо мягче относиться к Папирусу. Если раньше он только рад был с ним поспорить до каления черепа от злости, то теперь — нет. А потом вспоминает, что он себе вкинул установку меньше долбить Папирусу мозг. Он даже не уверен, насколько у него это получается, при том условии, что тут, кажется, иного пути нет. Либо ебать мозг каламбурами, подъёбами и постоянной провокацией конфликтов по поводу и без, либо ебать мозг собственными загонами, мыслями, идеями и очень специфичными мыслями, понять которые брат полноценно не сможет. Санс сам себя загоняет в какую-то ловушку.       — И тем не менее, — решается он добавить, — я... благодарю. П-правда.       Санс всё ещё двусмысленно принимает «собственничество» брата по отношению к нему же. Почему-то каждый раз, как он задумывается обо всём этом, его череп разрывается, подобно намокшей насквозь бумаге, которую затем сжимают в кулаке, выжимая всю воду без остатка и превращая бумагу в странную субстанцию. И каждый раз мысли у Санса разные. И каждый раз ответа хотя бы на один из десятков вопросов нет. А количество вопросов только возрастает, Санса это бесит.       Он всё ещё держит нейтрально-задумчивое лицо, когда сам грязнет в глубоких размышлениях. Уж в этом он мастер.       Санс его благодарит, а Папирус не понимает, за что, но всё же не уточняет. Он тоже благодарен брату. За всё сразу. У Папса появляется спонтанное желание посмотреть тот самый человеческий фильм, о котором брат упомянул. Чтобы поржать, наверное. Время от времени Папирус проникается даже мыльными операми, но он ещё не готов признаться в этом самому себе. Чёртова гиперэмоциональность!       Вместо слов он осторожно обхватывает ворот меховой накидки брата, приятно ощущая её мягкость даже под перчатками. Санс немного вздрагивает, когда Папирус касается его мантии, будто поправляя. Папс тянет Санса на себя, не вставая, чтобы тот чуть наклонился, и их лица оказываются на минимальном расстоянии. Несколько мгновений Папирус просто смотрит тесно в глаза, наслаждаясь лёгким замешательством, а на своем лице чувствует мягкий греющий румянец. Он по-прежнему улыбается, но уже малость коварно и удовлетворённо, а после открывает челюсти, примыкая к Сансу плотно, и мягко проводит языком по его зубам. Глазницы закрываются. Санс, хоть и стоит, как вкопанный, выпустив руки из креста, но поцелуй, разумеется, принимает, как и руки, прижимающие собственное лицо к его. Папирус начинает подозревать, что их свободное время заканчивается, но от брата он не смеет отрываться, переводя руки с накидки на его лицо, обнимая пальцами и прижимая сильнее. Хочется, конечно, сказать ещё раз, как же он его пиздецки любит, но это будет совсем сопливо, так что он, продолжая самодовольно ухмыляться, целует его влажно, а после посматривает на заряжающийся телефон, в котором всё ещё недостаточно процентов заряда.       — У тебя было очень привлекательное лицо, я не удержался, — на самом деле, привлекательное лицо у Санса всегда (для Папируса), но когда Санс выглядит задумчивым — это какой-то отдельный вид искусства, Папирус не смеет брать за себя ответственности.       «У меня?.. Привлекательное лицо?.. Что ты в нём вообще нашёл?» — Санс, напротив, практически никогда не считает себя таковым. Да и о внешности не то чтобы он сильно беспокоился когда-нибудь, разве что, чтобы не выглядеть внешне как какой-то битард. А даже если и так – опять же, сила расставляет всё по своим местам.       — Д-да пожалуйста, — даёт Санс волю. — Пока мы дома, мы — пара, ты помнишь? — хоть они это правило уже успели раза два нарушить, Сансу всё равно.       «Нам выходить не пора?» — думает он.       Санс сам смотрит на телефон.       — Да не, хуйня, он не зарядится достаточно. Он на морозе сразу в минус улетает, — поясняет он брату. — Максимум хватает на пару часов при полном заряде. Поэтому буду хуйнёй страдать, как обычно.       Рука Санса осторожно берёт руку Папируса, облачённую в латекс, ладонь к ладони, и чуть сжимает. Санс немного улыбается, тепло и удовлетворённо.       Папс рассматривает их руки. Кажется, ему слишком нравится, когда Санс берет его за руку, и сжимает свои пальцы в ответ. Становится приятно. И лицо у него расслабляется в улыбке, и по костям ползёт тепло.       — Постараюсь не задерживаться больше положенного, — обещает он, по-прежнему рассматривая их руки и любуясь тем, насколько правильно они смотрятся. — Скажу, что у меня по расписанию время экстренного и срочного контакта с братом, чтобы похуесосить друг друга на виду всех, и чтобы все подумали, как мы друг друга ненавидим. А Андайн, получается, идёт нахуй, ну, или в пизду, в её случае, — он хмыкает, выходя из комнаты с братом, по-прежнему держась с ним за руку, и чувствуя от этого безумный прилив уверенности, хотя не сказать, что он минутой ранее страдал от её нехватки.       Перед выходом он расцепляет ладони, открывая дверь на улицу. Ветер тут же обдувает шарф, дёргая его в порыве. Папирус прикидывает, что успеет сделать неполный обход до собрания, заодно дозвонится до Андайн, уточнив место встречи. Так срочно и яростно пытаться связаться, и не сказать самого важного — Андайн насколько была зла на него за то, что Папс не услышал с первого раза звонки, или дело в причине сбора в принципе? Мысли об этом вновь сковывают напряжением, но Папс уверенно шагает в снег, дожидаясь, пока брат тоже выйдет на улицу.       — Встретимся на перерыве. Если не успею к твоему посту, пиздуй домой, — даёт указания он, напоследок чуть поправляя ворот мантии у брата, будто в этом есть необходимость, а после отправляется на патруль, доставая телефон и вызывая Андайн. Спустя несколько телефонных гудков его звонок принимают. — А место встречи у собрания будет? — спрашивает он сразу, шагая, вперёд. — Или это слишком секретно, чтобы говорить по телефону?