Faggot

Школьные будни протекали в спокойном, умеренном темпе. Однако стоило декабрю подходить к середине, многие всполошились: до конца четверти две недели, а оценок либо нет вовсе, либо двойка на двойке и двойкой погоняет. Первым типом был Чонгук, который проболел добрую часть ноября, потом вышел на пару дней и снова слег с простудой. Вторым типом был Тэхён. Как бы не прискорбно и иронично не звучало, но больше всего плохих оценок у него по «любимой» литературе. У него с учителем по литературе ещё старые счёты, класса с шестого, когда тот на спор решил выучить матерный стишок. Выучить — выучил, так получил и замечание от учителя, и первый поход к директору. Больше так прикалываться он не рисковал, даже если хотелось. Чимин со своих друзей-страдальцев откровенно ржал, пусть и сочувствовал. У него с оценками всё в порядке было, иногда даже помощь предлагал. Большую часть времени в школе Чимин скучал. Друзья пусть и не кидали его, школьный движ разнообразил ежедневную рутину, однако этого казалось мало. Как бы то ни было, по «мамкиному рэперу» розововолосый скучал. Он всё ещё ожидал однажды услышать дерзкое «педиковатый», хотел сразиться в словесном поединке или даже в драке, надеялся наткнуться на прожигающий взгляд, но ничего из этого не происходило. До начала декабря он не терял надежды подловить Мина где-нибудь в школе, пробовал спровоцировать хоть на какое-то действие, но брюнет его намеренно не замечал. Ушёл в полный игнор, будто забыл и не понимал, чего Пак до него докопался. Чимину не осталось иного варианта, кроме смирения, что он и сделал. Но что бы не происходило в голове Юнги, в голове Чимина, да и в сердце, всё давно уж определено — Мина он любил и забывать это, похоже, не собирался. Оттого и было больно, оттого и друзья переживали. Но в двадцатых числах декабря Пак вроде начал приходить в себя: начал снова активничать в школе, ушёл глубже в подготовку к экзаменам, больше времени стал уделять матери и друзьям. Даже стал учиться рисовать по урокам с ютуба, и выходить это стало весьма неплохо. (Чимин никому не расскажет о множественных попытках нарисовать портрет Юнги, каждый из которых хранится на дне ящика под канцелярским мусором)

***

Как говорится, беда приходит, когда её не ждут. Вот и Чимин не ожидал, что новый одноклассник окажется последним мудаком. Они только вышли с зимних каникул, ещё не настроенные на учёбу, довольные и отдохнувшие. Так новый ученик, переведённый в их класс, сразу показал себя и свою точку зрения по поводу многих вещей. Этого новенького зовут Ким Ёнсок, и он сынок богатенького папочки, которого в наказание отец перевёл в обычную школу из элитной частной. Разумеется, Ёнсоку это не понравилось. Разумеется, ему не понравилось учиться в одном классе с «педиком». Это, конечно, мало кого трогало, как и самого Чимина, однако некоторые «шуточки» Кима были весьма обидны даже не в силу ориентации, а в силу человеческого фактора: все они сводились к оскорблениям внешних качеств, внутренних или самой ориентации Пака. Первое время Пак неосознанно проводил параллель между Ёнсоком и Юнги. И тогда же он понял, насколько разными были сами парни и их отношение к Чимину. Если Мин относился к Чимину неплохо, скорее даже с игривой псевдоненавистью, с язвительной естественностью, привычными подколами больше в силу характера и шила в жопе, чем с целью оскорбить, то Ёнсок делал именно это: оскорблял, ненавидел и советовал «полечиться от любви к хуям в жопе». Однажды они чуть не подрались. Спас ситуацию тогда Ким Намджун — тот самый друг Мин Юнги. Он разнял парней и отвёл Чимина подальше от «богатой детки» к друзьям, сказал, чтоб не лез на рожон и не заставлял переживать. Ким тогда не закончил, оступился на середине, но Паку тогда показалось, что говорил он вовсе не о себе. Очень хотелось, чтобы кем-то переживающим был Мин Юнги Чимин следующие несколько дней высматривал брюнета в школе по коридорам, в столовой, даже после уроков надеялся наткнуться — но нет, тот опять включил режим ниндзя. И пусть теперь Чимин чувствовал на себе тяжёлый взгляд намного чаще, чем в последний месяц прошлого года, легче от этого почему-то не становилось. Он понял, что Мин про него не забыл, а очень даже помнит, раз даже друга своего просит решать чиминовы проблемы, однако желание увидеться с ним один на один, перекинуться парой привычных, но уже подзабытых язвительных провоцирующих фраз, возросло в несколько раз.

***

Мин Юнги всегда был холоден, пусть и не эмоционально, но внешне. Строгий отец с детства прививал сыну терпение, стойкость, стальной характер «настоящего мужчины», как он всегда говорил. В его понимании настоящий мужчина — суровый на лицо и по характеру, окончивший школу с отличием, отслуживший и поступивший на нужную специальность в университете. Обязательно не забыть про какую-нибудь спортивную секцию вроде бокса или тхэквондо, на крайний случай — бассейн. Он сам таким был: жёсткий, немногословный, служивый, с двумя высшими и должностью заместителя директора по строительным работам. Юнги не понимал в детстве, почему отцу так важно, чтобы сын пошёл по его стопам, почему мама не уйдёт от него, раз они так часто ссорятся. Зато узнал в десять лет, понял в двенадцать и принял в шестнадцать. Период осознания был коротким: в перерыве между ссорой родителей и отцовскими криками с последующей чередой ударов ремнём. В тот день Юнги плакал последний раз: на следующее утро он обещал себе больше никогда не плакать. Обещания Мин всегда сдерживал. Даже если одно из них — любить одного розоволосого Пак Чимина вопреки отцу. А дальше смиренное ничего…

***

Чимина этот самый Ёнсок, казалось, выслеживает, едва ли не в кабинку туалета заглядывает, когда тот нужду справляет. А Пак всё понять не может, чего до него одноклассник докопался? Чонгука и Тэхёна это тоже начинает напрягать, ведь к Чимину раньше только Юнги приставал и то — не так напористо. Они пытались разрядить атмосферу шутками из рода «Ёнсок одноклассник от слова дно», но даже так Пак ходил в напряге: Ким кидал оскорбительные послания на уроках, едва ли не в драку лез на переменах, а на уроке физкультуры во время игры в волейбол специально подал мяч в неиграющего Чимина: «Завязал шнурки, называется, » — думал он, пока медсестра причитала о неосторожности и пихала ватку ему в нос. С каждым днём Ёнсок либо злился, либо разыгрывался всё больше — начал приставать чаще и упомянал пару раз какого-то чиминова «дружка». Розововолосый думает, что это он про Чонгука или Тэхёна, которые решили выговориться. Но когда он спрашивает их, парни удивлённо моргают и отрицательно мотают головами. Тогда Чимин думает на Намджуна — больше некому.

***

Юнги очень хорошо помнит день, когда впервые встретил Чимина. Первое сентября, первый класс, первая парта первого ряда. Пак тогда был маленьким и пухленьким, Юнги был ниже его на полголовы, бледнее смерти и с такими же, как у Пака, пухлыми щеками. Он даже в свои шестнадцать помнит тонкий мальчишеский голос соседа по парте: «Привет, я Пак Чимин. А ты?» Он поморгал тогда глупо и ответил: «Мин Юнги.» Коротко и сухо, ведь дружбу особо водить не хотел. Но этот маленький пухляш к нему относился радушно, при встрече всегда ярко улыбался, иногда угощал леденцами, которые лежали в кармане рюкзака. Постепенно Мин начал оттаивать к однокласснику, вроде подружились даже. Конечно, инициатива исходила больше от Чимина, чем от Юнги, но у них и темпераменты разные были, к тому же, Мин всегда поддерживал разговор, даже если не совсем понимал, о чём речь. После уроков, бывало, вместе доходили до светофора, где расходились, если не забирали родители. Чимин даже пару раз приводил его к своим другим друзьям. Но к четвёртому классу Пак начал отдаляться от одноклассника. У Юнги друзей и раньше особо не водилось, а Чимин стал играть важную роль в его жизни, хотя бы как человек, что не отвернулся от его холодности и немногословности. И когда Чимин стал постепенно забывать про друга, мальчик встревожился: он снова останется один? Одноклассник стал ему действительно близок, пусть Мин этого часто и не показывал (он же подарил Чимину своего любимого коллекционного робота, это ли не показатель?), но стал ли он близок самому Паку? В раздумьях Юнги провёл несколько недель, пока он не понял, что Чимин окончательно от него отдалился. Он был слишком социофоб, чтобы спросить, почему они перестали общаться. Он был достаточно неуверен в себе, чтобы думать, что его «дружба» Паку не сдалась.

***

— Боже, Тэ, я так заебался на этих подготовительных! Вот говорил же маме, что сам этот английский подтяну, нет же! Позанимайся с учителем, как другие, пусть объяснит, что непонятно! — возмущался Чимин, выходя за школьные ворота. — Чим, я тебе искренне сочувствую и соболезную потере нервных клеток, — с доброй насмешкой откликается Тэхён на той стороне, — Но не ты ли обещал матери закончить год на отлично? — Обещать-то обещал, но этот англичанин из меня, кажется, хочет всю кровь выпить и мозгами закусить! — Фу, Чим, я ем вообще-то! — приглушённо слышится голос Чонгука в трубке, — Тэ, ты-то чё ржёшь? — Ничего, Гук-и, ничего, — откликается Ким и возвращается к разговору, — Ну потерпи ты полгодика, а там выпуск и вся твоя кровь с мозгами на месте останутся! — Ага, если останутся, — буркнул Чимин и вздохнул, — Ладно, приятного вам, я на остановку иду уже. Вечером встретимся! — Давай, Чим, пока! — на фоне слышится ещё одно «пока» от Чонгука, и Тэхён сбрасывает первым. Пак прячет телефон телефон в карман куртки, застёгивает его и неспешно идёт в сторону остановки. Голова гудит после часа дополнительного английского, живот ноет и требует пищи, а к ногам будто гири привязали — настолько Чимин устал. Отросшая розовая чёлка периодически мелькает перед глазами и застилает обзор, волосы цепляются за ресницы, и парень думает, что неплохо бы подстричься. В своих мыслях он не замечает идущего навстречу одноклассника. И не заметил бы, если тот, кого зовут Ким Ёнсоком, не свистнул ему. Парень поднимает голову и видит одноклассника, видимо, с другом. Вопросительно выгибает бровь и кивает в приветствие, мысленно желая уйти от неприятного «богатенького сыночка» подальше. — Привет, Чим-Чим, — сладко тянет тот и щурит глаза, — Тебя что, манерам не учили? — Учили, Ким, — отрезает Чимин, едва не морщась от приторно-противного прозвища, — В отличии от некоторых. Тебе разве не говорили, что свистом только собак подзывают? — Ну ты ж откликнулся, — усмехается дерзко, — Значит ли это, что ты та ещё сучка? Пак всё-таки морщится и, не прощаясь, торопится уйти. Но рука того самого друга не даёт этого сделать — вцепился, как клещ. Чимин дёргается, вырваться торопится, но его только назад тянут и поворачивают лицом к себе. — Ну чего ты дёргаешься-то? Мы же по-человечески поговорить хотим, — тянет Ёнсок и притворно дружеским жестом приобнимает Пака за плечи, — Давай с дороги выйдем, разговор есть. Думаю, нам есть, что обсудить, да ведь? — Серьёзно? — бровь сама взмывает вверх, а взгляд вмиг леденеет: Пак щетинится, — О чём же нам говорить? Снова свою линию про «лечение от хуёв в заду» начнёшь гнуть? Или может про «шлюшьи губы» мои поговоришь? — Ну ты разве не хочешь разъяснить наши недопонимания? — Ким незаметно тянет его в сторону дворов, — Уверен, ты не совсем понимаешь причину такого моего отношения… — Нет, что ты, понимаю! Ты просто сраный гомофоб, грубый похабный мужлан, с завышенным чсв, который считает, что мир вокруг него крутится. Но я тебя огорчу — нет, вокруг тебя крутится разве что твоё раздутое эго и родительские деньги, которыми ты так бездарно пользуешься. Пак наконец вырывается, пока удивлённые его короткой речью парни стоят позади, и надеется свалить как можно скорее. Но не тут-то было: его внезапно с рыком хватают под руки и насильно тянут в сторону тех же дворов. Чимин на мгновение теряется, когда земля уходит из-под ног от резкого движения, а приходит в себя, когда его к стене толкают. Тот друг стоит и гадко усмехается, пока Ёнсок, взгляд которого праведным гневом пылает, стоит буквально в паре шагов от него и тяжело дышит. — Ты, давалка заднеприводная, — плюётся, будто ядом, — Как у тебя вообще язык так повернулся, а? — Да, язык рабочий у него видимо, — чуть ли не хрюкает друг вместо смешка и вновь осматривает Чимина, — Да ты, сладкий, определённо в зад любишь. — А по тебе не скажешь, что сам-то против, — язвит в ответ розововолосый, — Чего это я — сладкий? Ёнсок, ты бы пересмотрел своих друзей, мало ли, вдруг среди них такие же «давалки заднеприводные» водятся? — и смотрит на одноклассника чистым невинным взглядом, а на губах усмешка презрительная. Лицо сталкивается с кулаком. Щёку жжёт, а губы и дёсна неприятно пульсируют. Пак повернуть голову не успевает, как его за плечи прижимают к стене настолько резко, что он затылком о неё бьётся. Лицо Кима перед ним от отвращения перекошенное, а друга — насмехающееся, мол, смотри, парень, от тебя и мокрого места не останется. Но Чимин не был бы Чимином, если сдастся. Он устал, он голоден, он зол (англичанин нервы треплет с удивительной профессиональностью), и все эти эмоции сейчас играют роль рычага — дёрни, и механизм запустится. Ёнсок дёрнул — кулак Чимина бьёт в ответ.

***

Когда Юнги исполнилось двенадцать, он понял, что смотрит на мальчиков несколько иначе, нежели на девочек. В этом возрасте обычно начинается половое созревание: формируется тело, проявляется фигура, прыщи, сыпь и тд. (слава богу, последнее Юнги почти не коснулось). Но пока одноклассники пытались шутить пошлые шутки, чтобы казаться крутыми, пока девочки смущённо и возмущённо шлёпали их куда попало своими маленькими ладошками, Мина это будто обошло стороной. На девочек он не смотрел, с мальчиками зависал редко, зато часто наблюдал за своим когда-то другом — Пак Чимином. Он похудел и стал ниже Юнги — тот стал расти быстро ещё лет в одиннадцать. И Мин солгал бы самому себе, если бы сказал, что не находит одноклассника милым. Очаровательным. Мягким и плюшевым. Ему, как любителю читать и писать небольшие тексты, не составило бы труда вспомнить ещё многие другие эпитеты, какими можно описать Пака. И ему хочется сказать об этом прямо, мол, Чимин, ты очаровательный, смейся чаще — мне нравится твой смех, и улыбайся тоже — твоя улыбка ослепительна! Нет, конечно он не мог этого сказать. Это не правильно. Мерзко. Отвратительно. Так говорит отец.

***

Сейчас Чимин искренне жалеет, что забросил тренировки ещё в ноябре: внешне в форме он может и остался, зато по ощущениям — явно нет. Он чувствует, что левый глаз заплыл — друг Ёнсока, которого зовут Сумин, как выяснилось, имеет тяжёлый кулак. Пострадал не только глаз, к сожалению: в мясо разбиты губы, на скуле и подбородке явно чернеют синяки, возможно, на плечах и предплечьях остались следы от чужой хватки, а на спине определённо ссадины. Будь одноклассник один, он, может, и справился бы, однако его две руки против четырёх — ничто. И, как бы прискорбно это не было, сейчас Чимину хочется плакать: от несправедливости, от пульсирующей боли в теле, от внезапной жалости к себе, пусть он и понимает, что против двоих явно спортивных парней ему не тягаться. Чимин снова отлетает к стене и хрипло дышит, морщится от ноющего трения спины о стену. Двое напротив внезапно затихли, и Пак уже радоваться думает, надеется, что ушли. Только он приоткрывает глаза, как его за подбородок крепко хватают и сжимают с силой, отчего губы вытягиваются и щиплют. Он смотрит в глаза Ёнсока напротив, пока тот с какой-то оценкой осматривает свои с другом деяния и улыбается в конце едко. — Слушай, Чим-Чим, ты ж у нас в жопу долбишься, да? — говорит он и шипит после едва слышно — всё же и Чимин их помотал неслабо. — Когда ты уже успокоишься, а? — устало выдыхает Пак и хрипло откашливается, — Даже если б и долбился, тебе-то что? Тоже попробовать хочешь, консультацию провести? — Если б? — внезапно подаёт голос Сумин, прерывая начавшего что-то говорит Кима, — Ах, ты у нас нетронутый, оказывается? И что-то Чимину не нравится тон, которым это всё сказано было. Он дёргается, пока парни переглядываются, а Ёнсок внезапно прижимается ближе и чуть ли не в губы говорит: — Сейчас мы тебе консультацию проведём, сучка. Он разворачивает их так, что сам упирается спиной в стену, а Чимин перед ним — лицом к Сумину. Тот предвкушающе скалится и подходит ближе, пока Пак пытается вырваться. Тело не слушается, дрожит, а ноги будто немеют, едва держат. Сумин дёргает парня на себя за бёдра, от чего тот выгибается и мычит от боли, и говорит: — Знаешь, как таких шлюх помимо больнички лечить можно? — он с притворной заботой говорит это и выпячивает нижнюю губу, — Хуём в жопе и лечится. — Доставим тебе небывалое удовольствие, Чим-Чим, ага, — смеётся Ёнсок, пока Пак пытается осознать сказанное. Смешок неосознанно срывается с губ, пока его парку пытаются торопливо расстегнуть, ломая замок: — Ох, и после этого ты ещё говоришь, что мне лечиться нужно? Да ты сам парню вста… — Это чё тут за игрища? Все трое поворачиваются в сторону нового человека. Юнги смотрит, нет, не смотрит — уничтожает взглядом обидчиков Пака, а на самого парня не оглядывается. Его и без того тёмные глаза сейчас кажутся чернее чёрного, недокуренная сигарета затаптывается носком ботинка, а лицо выражает самое настоящее презрение и ярость. Дикую, будто до этого сдерживаемую…

***

Юнги никогда не был чем-то важным для своих родителей, бабушек и дедушек, которых видел только по праздникам. У него за всю жизнь был один настоящий друг — Чимин, но и без него он остался. Поэтому, когда в седьмом появился Намджун, который даже учится не в его классе, Юнги это едва ли тронуло. Но тот приходил к ним в класс на перемене, подходил и здоровался в столовой, перед уроками и прощался с лёгкой улыбкой после них, а Мин всё никак не мог понять, что ему нужно. Однажды он так и спросил: — Чего ты ходишь за мной, а? Я тебя к себе не привязывал. — Ты мне просто интересным кажешься, весь такой загадочный, нелюдимый. Я подумал, неплохо было бы подружиться. Юнги на это вздохнул, но относиться к мальчику из параллели стал проще. Со временем, с каждым днём он всё больше и больше прикипал к новому знакомому, а когда тот помог Мину защитить котят от каких-то отморозков — сердце нелюдимого мальчика оттаяло окончательно. Они правда подружились, стали настоящими друзьями, которые и поддержат, и прикроют. Делились секретами, вместе попробовали первую сигарету, сбегали пару раз с последних уроков. Юнги иногда жаловался другу на родителей, на отца в большей степени — тот начал тогда конкретно давить на сына из-за его успеваемости, а когда увидел у сына проколотые мочки ушей с маленькими, едва заметными гвоздиками, Юнги впервые за последний год получил больше, чем подзатыльник — отец отхлестал его ремнём по ногам. Руки, которыми Мин прикрывался, пострадали тоже. Но не от этого обидно было. Юнги пытался сказать родителю, что это не приписывает его ни к каким пидорасам, а ему просто нравится, на что отец сказал: «Нравится серьги носить, понравится и жопу подставлять». Намджун во время рассказа хмурился, смотрел с искренним сочувствием на друга, а потом аккуратно сжал его плечо, выражая немую поддержку. А однажды он сказал: — Я влюбился походу… Юнги вздёрнул одну бровь, мол, слушаю, Намджун продолжил: — Он… Он брат моего друга одного… Хах, да и старше меня на пять лет. Но он такой классный! Тэён-хён и брат замечательный, вообще классный, добрый, он нас пару раз с Тэмином прикрывал перед предками его и… Он. Именно это слово въелось в сознание Юнги. Не она — он. И от этого простого слова живот скрутило неприятным спазмом, а в ушах появился непонятный шум. Как его друг, брат, помощник может так легко говорить о подобном? Он ведь на полном серьёзе рассказывает Мину о влюблённости в парня. И Юнги друга понять не может боится. — Он? .- шелестит Юнги, неверя. — Что? Ну, Тэён-хён, да… Он… — медлит Ким, с подозрением глядя на друга. — Как… Как ты можешь говорить об этом, — хмурится, — Вы же оба парни! Это противоестественно! — Кто тебе сказал? — Намджун во все глаза смотрит на Юнги, а потом в его зрачках мелькает какой-то огонёк, но Мин этого не замечает: — Да как же? Это ведь… Противно! И вообще, слушай, тебе только четырнадцать бу… — Отец? — со вздохом прерывает монолог Джун и смотрит пристально. — Ч-что, отец?.. — Отец твой говорит такое? Про «противоестественно». — Да какая разница! Это ведь и так понятно! Не может парень любить другого парня, — продолжает Мин, — Не может, — говорит уже с нажимом. — Да? То-то я думаю, ты на одноклассника своего пялишься всё время, — обезоруживающе говорит Джун, а Юнги все слова проглатывает: — На какого такого одноклассника пялюсь? Не пялюсь я ни на кого! Я нормальный вообще-то! — возмущается мальчик и смотрит возмущённо, оскорбленно. — Юнги-я, я вижу как ты на этого Чимина смотришь, вижу, поверь, — говорит мягко, чтобы не спугнуть, понимает, что у друга проблемы, — Но в этом точно нет ничего противного или неправильно. После этого Мин Юнги сбежал. От своих чувств.

***

Мин неспешно подходит к парням, хрустит шейными позвонками, и в глазах его мелькает понимание, стоит зацепиться взглядом за расстёгнутую куртку Пака. — Ты чё тут делаешь, Пак? — шипит брюнет, а окликнутый удивляется, услышав не привычное «педиковатый», — Твой дом вообще в другой стороне, если забыл. Но Чимин-то помнит это прекрасно, он не виноват, что два придурка решили поиздеваться. Больше удивляло, что Юнги знает, где он живёт — Чимин никогда не говорил ему свой адрес, да и Мин не интересовался. — Слушай, — подаёт голос Ёнсок, — Минги? Или как там тебя? Иди куда шёл, а с этим мы сами разберёмся. Я думал, что мы в прошлый раз всё решили ещё. «Какой такой прошлый раз?» — мелькает в мыслях Чимина. Он решает сделать попытку вырваться, но его резко толкают в стену, и он снова бьётся о неё многострадальной спиной и затылком. Юнги срывает тормоза.

***

Почва для размышлений дана Намджуном, семя у Юнги было давно, осталось только его посадить. Он долго думал о словах друга, не меньше времени уделил самоанализу и самобичеванию. В итоге всё свелось в ненависти. К самому себе — в первую очередь. Родительское воспитание даёт о себе знать: у Юнги пару раз случались приступы паники, стоило только подумать, что будет, если отец узнает о его влюблённости. Намджун друга не бросил, но стал меньше лезть — чаще просто присматривал, глядел, чтоб не натворил ничего. Но Мин сорвался первым, позвонил ему на ночь глядя и дрожащим голосом, с перерывами на полувсхлипы-полувздохи, стал рассказывать ему всё: с первой встречи с Паком, заканчивая нынешними днями, когда Юнги чувствует страх перед самим собой, граничащий с ненавистью. Намджун почти весь звонок молчал, а потом попросил отдохнуть и обсудить всё на следующий день в менее стрессовой обстановке. Попросил Юнги не прятаться снова — из-под земли достанет. Разговор правда случился. Юнги мятной макушкой касался колен друга, что сидел у его головы, и думал, как бы к Паку подступиться. Новый учебный год — восьмой класс. Вроде возраст начала осознания, взросления какого-никакого, вот Мин и решил, что бояться пора прекращать. Как сказал Намджун: «За счастье нужно бороться, даже если твои родители против.» Юнги был искренне благодарен, что тот его не бросил, не посмеялся, наоборот — обещал помочь с принятием себя, стать верным слушателем и помощникам в делах любовных. Доверие и уважение к Киму взлетело до небес. А потом Юнги вернулся домой. И лучше бы он этого не делал…

***

Брюнет отталкивает Кима от Чимина, который скатился по стене и прижал ладонь к затылку. Сумин, после мгновений ступора, летит помочь другу, но Юнги оказывается проворнее и сильнее, хотя по его комплекции не скажешь. Он толкает в подбегающего парня Ёнсока, а потом пинает того в живот. Ким по инерции падает на спину, роняя за собой и друга. Мин грозной скалой стоит над ними, а потом несколько раз пинает каждого, прерывая все попытки встать. — Кому вы там удовольствие собрались доставлять? — он с презрением плюнул на землю, — Ему? — кивает головой на шокированного Чимина, — А давай-ка я лучше вам доставлю удовольствие, а? Кто знает, вдруг сами хуи в жопе полюбите? Ёнсок с кряхтением поднимается и тяжело смотрит на Мина. Следом поднимается его шатающийся друг. — Слушай, ты… Да мой отец знаешь, что сделает? Знаешь? — Мм, папочке снова пойдёшь жаловаться? — Юнги издевательски изогнул брови домиком, — Что-то в прошлый раз он тебе не особо помог, знаешь. А я предупреждал ведь, Ким, предупреждал, — брюнет хрипло смеётся, а потом вновь бьёт Ёнсока в нос, — Ты знаешь, я повторять не люблю, но для тупых, вроде тебя, исключение сделаю. Ещё раз, хуеблять, ещё раз, мать твою, тронешь Чимина — я тебе не только личико, я тебе всё тело синяками разукрашу, усёк? А папаша твой явно чётко выразил свою позицию ещё в прошлый раз, когда забил и не стал делать ровным счётом нихуя. Так что учись жить и думать головой, а не головкой, Ким. Я всё сказал. Сказал, как отрезал. Мин пнул Сумина в голень, от чего тот поморщился, и, пока двое убирались, подошёл к Чимину. Тот всё еще молчал и с неверием смотрел на своего, вроде как, школьного врага. Юнги этот взгляд будто и не заметил и с каменным лицом бегло осмотрел Пака, потом вздохнул и помог ему подняться. — У тебя мать дома? — немного с натугой спросил он — Чимин не пушинка, а Мин далеко не спортсмен, чтобы удерживать его дрожащее тело. — Д-да, у неё выходной сегодня, — хрипит Чимин. Юнги недовольно цокает и молча начинает тащить парня из дворов. Подбирает его рюкзак с земли, закидывает правой рукой на плечо, а левой продолжает поддерживать Пака за талию. Тому от таких прикосновений неловко даже — хватка крепкая, но на удивление осторожная. Уже на остановке Мин сажает его на заледенелую скамью, пытается застегнуть парку, но понимает, что замок сломан. Быстро проверяет, едет ли автобус и, разочаровавшись, снимает с себя шарф, накидывает его на Чимина. Запахивает куртку, сверху повязывает шарф, чтоб хоть какое-то тепло у Пака было, и сам встаёт перед ним, загораживая от ветра. — Сильно досталось? — спрашивает, морщась, оглядывая лицо, — Хотя, не отвечай, и так видно. — Ты… Ты что там делал? — спрашивает наконец Чимин, — И зачем помог? Мог же мимо пройти или им помочь даже, мне казалось, ты только рад будешь. — Гулял я, прикинь, — отвечает Юнги. На второй вопрос ответа не даёт.

***

-… На него?! Я из него всегда мужика сделать пытался, это ты вечно в нюни сразу! — Да ты только и делал, что пиздил его за любую провинность! Видимо мозги и отшиб! Я сама не в восторге от этого! Из услышанных обрывков фраз Юнги понимает, что речь идёт о нём. Прерывисто вздохнув, он решает по-тихому свалить из дома и вернуться позже, когда родители остынут, а может и вовсе, когда спать лягут. Но его планы накрываются медным тазом, когда в коридор выбегает Туча с громким мявканьем — встречает любимого хозяина. Юнги кота своего любит, но сейчас, когда родительские крики притихли, он считает его предателем. — Явился! Из кухни выходит отец, который выглядит едва не зверски злым. Его обычно безразличные и холодные глаза метают молнии, а грудь тяжело вздымается. Мин чувствует, как самому ему дышать становится тяжело, а в ушах звенит. Мама выходит следом, со слезами на глазах и поджатыми от отвращения губами. Она едва заметно мотает головой, будто неверя, а глаза застилают слёзы. — Юнги, — едва не рычит отец, — Так ты у нас что, педик, да? Земля уходит из-под ног. Юнги ожидал чего угодно, но не этого вопроса. Глаза непроизвольно испуганно вылупились на отца, дыхание сбилось. — Нет, конечно, с чего ты взял? — попытался взять себя в руки. — Да? — тянет в ответ мать, — А я вчера по твоему разговору совсем другое поняла… Что там за мальчик такой, у которого ручки милые, а? — она уже не сдерживается и переходит на крик, — А губы у него какие там? Мы тебя так воспитывали? Чтобы ты позорил нас, Юнги? — А дружок твой такой же, да? — включается уже отец и хватает сына за руку, тянет на себя, — Кому ты там затирал бред этот?! Юнги от рывка чуть не летит лицом в пол, но успевает восстановить равновесие. Он находится в странном состоянии непринятия: слышит, что родители всё знают, а осознавать страшно. Знает ведь, как они к такому относятся, мысленно молится, чтоб из дома хоть не выгнали. — Отвечай, паскуда! — рявкает отец и хватает за воротник толстовки, — Педик ты? — Н-нет, пап, правда! — Ах ты и врёшь ещё, — шипит гневно и отшвыривает сына от себя, как вещь. Слышится лязг язычка ремня о застёжку, а глаза Мина вновь расширяются, словно блюдца. Его ведь так давно не били… И что же? Неужели из-за такой неосторожности это повторится снова?.. Удар прилетает по ляшке. Следующий задевает уже обе ноги. Отец кричит, как не в себя, а мать лишь стоит позади него, даже не вздрагивает, как раньше, от свиста ремня, от ударов о мягкую кожу. Юнги слёзы пытается сдерживать, губы кусает до крови и шипит, мычит от боли. Пару раз по спине прилетело, по рукам — отец всё не успокоится. — Ещё раз, — удар, — мразь, — удар, — подобное случится! — очередной удар, и Мин не сдерживает всхлип с последующими слезами, — Я из тебя всю душу выбью, слышишь! Из дома вышвырну, лишь бы дряни такой не видеть! Я из тебя нормального мужика хотел сделать, на борьбу отдавал, на бокс, а ты хуеглот у нас, да?! Ну ничего, ничего… Школу закончишь мне, я тебя в армию отправлю, посмотрим, как ты там запоёшь, если не перебесишься! — отец отшвыривает ремень, бляшка ремня бьёт Юнги по рукам, — Я-то думал, у тебя возраст переходный, что ты волосы красишь, думал — вырастешь, успокоишься, а оно вон как! Ну ты смотри мне, пидор, я тебя перевоспитаю! На свой собственный смотреть не сможешь! В тот вечер к Юнги не зашла мать, как делала это после прежних ссор с отцом. В ту ночь Юнги тихо проплакал в подушку, раздирая ногтями и без того пострадавшие ноги. На следующее утро он решил, что никто больше про это не узнает. Даже Пак Чимин.

***

Намджун открывает дверь и застывает, видя парней: Юнги со сбитыми костяшками и тяжело дышащий, а на нём чуть ли не всем телом висящий Чимин — побитый. — Э… Это ты его так помотал? — Джун неуверенно переводил взгляд с одного на другого, пока они раздевались. — Ёбу дал? — рыкнул Юнги, — Я тебя сейчас так помотаю. Аптечку достань лучше, а то этому досталось нехило. Намджун кивнул несколько раз и пошёл на кухню за аптечкой. Юнги пока помогал Чимину раздеться: он шипел, морщился, явно не парой синяков всё обошлось. После парни прошли на кухню, где Юнги усадил розововолосого на стул, а сам стал хозяйничать в чужой аптечке. — Джун, поставь чайник пока, а то пострадавший наш дрожит, как лист осиновый. Ким быстро выполнил поручение, пока Мин взял всё нужное и подошёл к Паку: — Кофту снимай. — А? — нахмурился Пак, — Зачем? — Обрабатывать тебя как будем? — закатил глаза брюнет, — Снимай давай. Чимин неуверенно начал стягивать с себя толстовку и чувствует тут же, как спину простреливает от неприятных ощущений. Мин на это вздыхает и помогает сделать всё осторожней и быстрее. Когда масштаб повреждений виден, Чимину кажется, что он слышит скрежет зубов Юнги: на предплечьях действительно остались следы чужих рук, на животе несколько темных синяков, на спину посмотреть ещё не успели. Зато своё лицо он успел рассмотреть ещё в прихожей: подбитый глаз, засохшая кровь на губах и под носом, рассечённая бровь и большой синяк на скуле. К повреждённому лицу прикладывается пакетик со льдом, а синяки осторожно намазываются охлаждающей заживляющей мазью. Юнги просит повернуться спиной, что Пак и делает, а потом слышит тяжёлый вздох Юнги и ещё один — Намджуна. На стол ставится кружка горячего чая, по спине проходится ватка с перекисью, позже — с какой-то другой мазью (запашок — до слёз едкий). С лицом Мин справляется не хуже, Пак сказал бы — профессионально, со знанием дела. Все ранки осторожно обработаны, синяк также намазан. — Радуйся, что нос не сломан, — единственное, что сказал Юнги, когда закончил. Потом он убирает аптечку на место, а Чимин пьёт согревающий чай, иногда морщась от неприятного жжения в губах. Намджун стоит, опёршись о столешницу поясницей, и смотрит выжидающе. В конце концов не выдерживает, и спрашивает прямо: — Что случилось? Ты мне когда написал, что приедешь прямо сейчас и что это срочно, я перепугался, знаешь. Ты не каждый день с точками пишешь… — Ну что тебе сказать? — вздыхает Мин, — Ким этот доебался с дружбаном своим, у стенки зажал. Я сам домой шёл, вижу — рожи знакомые, подхожу, а Ким про развлечения какие-то говорит. — Чего?.. — Джун щурится, — Какие ещё развлечения? — Те самые. Я когда пришёл, они с него куртку стягивали уже, — брюнет кивает в сторону Чимина, — Блять, я думал там их и ушатаю… — А ты разве не это сделал? — неуверенно тянет Чимин, явно чувствуя себя некомфортно, — Я… Я тебя таким не видел никогда раньше. — Пф, разумеется не видел, — усмехается Ким, — Ты ж до этого целёхонький ходил, тебя и пальцем трогать не смел никто. — В смысле? — Чимин хмурится и смотрит на Намджуна, — А… А должны были? Ким трёт переносицу и смотрит на друга, губы поджав. Тот стоит в защитной позе: руки скрещены на груди, взгляд тяжёлый, губы сжаты плотно. — Знаешь, Юнги, — наконец говорит, — Думаю, вам пора наконец поговорить. Говорит Намджун и выходит с кухни. Чимин смотрит на него удивлённо, потом переводит взгляд на брюнета. Мин стоит с закрытыми глазами, дышит тяжело, в сторону Пака не то что не смотрит — отвернулся к окну. Розововолосый сам тогда встаёт и подходит на пару шагов ближе, останавливается едва не впритык к спине Мина. — Юнги? О чём поговорить мы должны? — в ответ молчание, — Это… Как-то связано с твоим игнором? Или наоборот, с нашими стычками? — А ты не рад разве? — брюнет резко разворачивается и вздрагивает, видя Чимина так близко, — Я же отстал от тебя, ты живёшь спокойно, что тебе ещё нужно? — Нет, не рад, — хмурится Пак, — Да и… Прямо таки оставил? Не ты ли Намджуна подсылал за мной следить? — Да не следил он! — закатывает глаза, — Пару раз присмотрел за тобой. — Вот именно. А сам бы он стал так делать, если не ты? Да и сегодня… Ты меня несколько месяцев игнорировал, даже в сторону мою не смотрел, а до этого мы только и делали, что цапались. А тут ты защищаешь меня. И что за «прошлый раз»? О чём ты с Ёнсоком говорил? — Блять, — Юнги склоняет голову, а потом поднимает резко, — Блять, говорил я с ним уже! Давно, в начале января, после каникул. Чтоб к тебе не лез… Я к нему сначала по-человечески хотел, с разговорами, но этот выблядок, видимо, тугодум конкретный, пришлось въебать пару раз. Но ему мало было, блять… Вот чё ты проблемный такой, а? За тобой хвостиком ходить надо, чтоб с тобой не случилось ничего? — А чего ты за меня переживаешь так? Мы ж не друзья даже, — Чимин недоверчиво хмурится. — Да блять… Я… Типа, — Юнги несвойственно для него теряется, будто не знает, что сказать, дышит прерывисто, потом губу нижнюю прикусывает, — Блять, да не могу я! Он бьёт по подоконнику сзади ладонями, опирается на него, а потом пытается свалить быстро. Но Чимин реагирует быстро и хватает того за плечи, сжимает и обратно толкает. — Что «не можешь»? Юнги на него не смотрит, как бы Чимин не пытался взгляд его поймать — отворачивается да глаза жмурит. Пак хмурится — такой Юнги для него совсем новый, непривычный и какой-то безоружный… Он не кидается колкими фразочками, не бросает привычное «педиковатый», кулаками не машет. Лишь сжимается так неуверенно, в глаза смотрит боязно. В конце концов Чимин неосознанно стоит к нему вплотную, лишь бы не ушёл — он сам хочет решить все их недопонимания, обсудить стычки, может, причину выяснить. А Мин дрожать вдруг начинает и делает прерывистый вдох: — Как же ты меня заебал, Пак Чимин, — со свистом шепчет и на плечо лбом ложится. Чимин сам вздрагивает и чувствует, как ткань толстовки намокает, а плечи брюнета начинают трястить судорожно. Он теряется окончательно, не знает куда деть себя и стоит статуей, сжимает плачущего парня крепко, а тот только сильнее плакать начинает. Между всхлипами и вздохами дрожащими он начинает слышать какие-то фразы, но разобрать их не может. Внезапно Мин голову поднимает и красными глазами смотрит в глаза напротив. Смотрит пару секунд пристально, пока Чимин пытается совладать с собой, а потом тянется вперёд. Его руки мягко обхватывают лицо Чимина, щёки немного сжимая, губами касается чужих. И настолько это неуверенно и осторожно было, так невинно и по-детски, что Чимин не верит, что целует его Мин Юнги. Брюнет губами не шевелит, просто прижимается легко своими влажными к сухим и разбитым паковским. Парень чувствует чужое дрожащее дыхание, как трясутся руки Мина, как его самого трясёт, и прижимает к себе. Руки на талию перемещает, держит бережно, пальцами собирает ткань чужой толстовки, на себя тянет и губы приоткрывает первым. Слышит, как Юнги стонет едва слышно, потом дёргается испуганно, но на поцелуй отвечает. Так они и стоят на кухне у окна: оба побитые, дрожащие и целуются так нежно, трепетно. Чимин отстраняется первым, в глаза Мину заглянуть хочет, а тот всхлипывает снова, голову склоняет и шепчет что-то. — Что? Я не расслышал, повтори. — Отец… Отец, если узнает, на месте зашибёт, — шелестит Юнги и снова в плечо прячется, — Я… Блять, Пак Чимин, я тебя, сука, люблю, не представляешь как… Мне ж самому от этого хуёво не меньше, — всхлипывает и глаза наконец поднимает, — Вот нахуя ты такой родился, а? А Чимин смотрит на брюнета и услышанному не верит. Ему признался в любви Мин Юнги. Мин, мать твою, Юнги, который заноза в заднице, который стреляет бумажки на уроках и сигареты после них, который мамкин репер по совместительству. — По-почему отец зашибёт? Ты же… не сделал ничего, — шестерёнки в голове крутятся, стреляет догадка в голову. — Это неправильно… Неправильно, блять, — снова шепчет Юнги, руки на плечи Пака опускает, сжимает легко, — Я… Не могу, не должен… — Эй, эй… — Чимин прижимает его к подоконнику осторожно спиной, лицом себе в плечо, — Почему не должен? Что ты говоришь такое… Юнги, — поднимает его лицо и гладит большими пальцами мокрые от слёз щёки, новые стирает, — Эй, ты ведь тоже мне нравишься, Юнги… Не первый год уже, знаешь… Правда. Нет в этом ничего плохого или противозаконного, слышишь? Кто тебе говорил такое? Отец? — говорит с парнем напротив, будто с ребёнком маленьким, — Так неправ он. И пусть подавится он замашками своими гомофобными, ты уж прости. — Чимин блять, — пуще прежнего всхлипывает Юнги и уже в шею розововолосого зарывается носом, — Не могу я… Страшно пиздец… Я-я блять впервые говорю такое слышишь? Я никому не признавался, парню тем более… Тебе блять… Про меня ж только Джун знал раньше и-и всё… — А сейчас ещё кто знает? — гладит по волосам успокаивающе, на затылке пряди перебирает и сам успокаивается. — Ты и… И предки блять, — Юнги прижимает Чимина к себе близко, крепко, будто тот уйти в любое мгновение может. — А они что? — неуверенно спрашивает Пак, не думая даже о хорошем. — Отец меня ремнём тогда отпиздил… Это перед восьмым классом было. И тут у Чимина весь пазл сходится: и резкая перемена в Юнги, и внезапная «ненависть», стычки, оскорбления… А всё так до обидного банально оказалось — родители гомофобы, что средства воспитания не выбирали. — А… А потом я понял, что не могу на тебя смотреть спокойно, — вдруг продолжил брюнет, — Понял, когда чуть не сорвался и не сказал родителям, что всё ещё люблю тебя. Я тогда испугался сильно — они и так ко мне стали относиться хуже, после признания, а тут мне блять пубертат в голову бахнул… Максимализм, мать твою, подростковый. Я… Я подумал, что если игнорировать тебя буду — легче станет, разлюбится-забудется, всякое такое… Так вот нихуя, слышишь, — Юнги встряхивает Чимина и в глаза пристально смотрит, — Нихуя! У меня блять ломка будто началась! А потом и этот ваш новенький к тебе прицепился… Я лезть сначала не собирался, думал, он успокоится, а он как клещ прилип к тебе. Я сначала Намджуна просил посмотреть за тобой, чтоб Ким не лез особо, потом сам встрял… Но он блять бронированный какой-то, — усмехается и носом шмыгает, — Я… Блять, знаю, что я мудень последний, и что к тебе сам приставал, и что дрались мы помню, и… — Юнги, — Чимин улыбается мягко, прерывает его, — Я не злюсь. Нет, правда не злюсь, не обижаюсь, — он прижимает парня к себе и целует в висок, — Ну может чуть-чуть только… За то что молчал, а потом динамил так долго. Знаешь, это вот реально обидно было, — тянет слёзно. — Чё? Ты нормальный вообще? — Мин хмурится, — Кто на такое обижается вообще?.. Ты радоваться должен был, что… Что я отстал, так-то… — А я вот ненормальный значит, — и щурится игриво, — Привык, знаешь… Нет, сначала злился конечно, а потом правда привык как-то. Даже к прозвищу этому твоему тоже привык, — смеётся тихо, — Знаешь, а я ведь правда педиковатый на всю голову. Он смотрит в заплаканные глаза напротив и испытывает небывалую прежде нежность… Чимин тянется вперёд, губами к чужим снова прижимается. На этот раз целует более напористо, без боязни, что оттолкнут — его наоборот, в себя вжимают. Губы легко двигаются, даже кровь из открытых ранок не заставляет прерваться, хотя губы всё же щиплет. Юнги кончиком языка по нижний губе Пака проводит, кровь слизывает и отстраняется, смотрит в глаза напротив и уже сам первый целует. — Кхм. Звучит со стороны. Оба парня резво отскакивают друг от друга, на лыбящегося Намджуна большими глазами смотрят. — Ну наконец-то блять, — вздыхает тот и вновь уходит. Парни смущённо хихикают.