Чудовища Мэшвилла

      Винфорд несколько дней не приходил ко мне. Сначала я был рад, и внутри поселилась надежда о том, что он вообще больше никогда не придёт. Но на второй день мне начало становиться хуже. Я изнывал, крутился, как уж, а всё потому, что мне не хватало того, чем Винфорд до этого снабжал меня каждый день. Крови. Я желал снова ощутить её тепло на своём языке, хотя бы на языке, а потом уже, если позволят, в желудке.       Я не мог без этого. Меня тошнило. В полном одиночестве, я сидел, лежал, лез на стену, зачем-то погрыз ножку стула. Наверное, чтобы хоть как-то отвлечься от того, в чём меня оставили. Так прошёл ещё один день. Затем ещё. Я изнывал. Я больше не мог. Я хотел умереть.       Потом ко мне зашёл ещё один Кальтенбреннер. Он нашёл меня на полу маленьким, дохлым. Жалким. Младший доктор почувствовал своё призвание и попробовал засунуть в меня человеческую еду. Я почти сразу её выплюнул, непроизвольно, к сожалению, прямо на него. Я ожидал побоев. Ничего. Он только вздохнул и снова попробовал меня накормить. В этот раз вышло лучше, пусть меня и рвало.       Так же он ничего не сказал. Закончил и ушёл, я снова остался один, борясь с рвотными позывами. Зато стало немного легче. Жажда крови ослабла, пусть и не ушла. Я смог сесть.       Я стал смотреть на дверь. Смотрел, обратился, смотрел, снова обратился, смотрел. Долго. Очень долго. Невыносимо долго. Я хочу крови. Я хочу её тепла. Я хочу покоя в ней, там хорошо…       И снова он, младший. Я фыркнул, увидев его, но он только вздохнул: — Доктор Кальтенбреннер больше не придёт.       Я приподнял брови, удивляясь. Искренне удивляясь. — Почему? — Ты и другие больше не интересны ему, — он прошёл ко мне. — Ты можешь встать?       Обычно, такие слова означают приказ, чтобы я встал. В другой ситуации я бы даже не предпринял попыток, но он мне помог с голодом и сказал, что я больше не интересен Винфорду. Это было замечательно. Просто чудесно… — Так мы свободны? — спросил я, всё ещё сидя на полу. Почему-то я понадеялся, что это закончилось, но мою надежду разбили сразу. — Нет, — отрезал он. Тогда я резко встал, стараясь не обращать внимание на головокружение и потемнение в глазах. Стоять тяжело. Внутри будто что-то мешало. — Можешь идти? — снова спросил второй Кальтенбреннер, и я пошёл за ним.       Он меня вывел из этой камеры. Другие тоже были открыты, но я вышел последним. — Все остальные уже на улице, — объяснил мне доктор, и я понял. Всех освободили от Винфорда, но никто не хочет нас отпускать. Конечно, зачем им пускать чудовищ на волю? Мы же опасные, мы же дикие, мы же всех вокруг сожрём, но в этот раз все ожидания оправдаются. По крайней мере, мои точно. Я уже не могу без крови. Интересно, у других так же?       Я поднялся и чуть не упал, но устоял на ногах-палках. Ночью у меня такого не бывает. Я не люблю своё дневное тело: такое маленькое, щуплое. Если бы я мог, я бы был лишь в своём ночном теле. Потому что тогда меня нельзя будет взять за руку, нельзя тащить за шкирку, схватить за волосы или ударить без сдачи в ответ, я не буду выглядеть, как дохлая мышь, я буду внушительным, и я буду этим пользоваться. Но сейчас кто угодно был бы внушительнее меня, даже второй Кальтенбреннер.       Он вывел меня на улицу, и я тут же закрыл глаза. Яркий свет ударил по ним, и у меня заболела голова. Так как я остановился, второй Кальтенбреннер взял меня за локоть и повёл дальше, пока я пытался открыть глаза. Неудобно. Я мог споткнуться и упасть, но его это не волновало.       Он оставил меня, а я действительно упал, на холодную землю. Теперь болела не только голова, но и спина. А я пытался привыкнуть. В нос бил такой странный запах чистого воздуха. Я не чувствовал ни хлора, ни чего-то подобного, но в носу всё равно кололо и сильно болело, а глаза немного слезились. Всё ещё болела голова где-то на уровне бровей, и я попробовал их помассировать, но это не помогло. Вряд ли мне что-то помогло бы сейчас.       Я услышал шаги, потом кто-то меня потыкал палкой. Я резко схватился за неё, валя кого-то крупного на землю. Он тут же завыл, а я отполз, приоткрывая глаза. Это был какой-то парень, примерно моего возраста, что-ли. Но больше меня.       Вокруг нас столпились другие, и я сразу же понял, кто это: такие же, как я. И тот воющий парень тоже. Все они имели дело с Винфордом и его прихвостнями.       Я кое-как поднялся и подошёл к воющему парню. — Эй, — я позвал его. — Не вой.       Я не силён в утешениях, но я его обидел, поэтому попытался. Наверное, это не очень хорошо сработало, зато он обратил на меня внимание. — Вставай, — сказал я, и он поднялся. Удивительно.       Я подошёл к нему и взял руку. Ладонь была почти полностью чёрная, в общем, почти как у меня, когда Винфорд проводил со мной чуть ли не всю ночь. Руки были черны до запястья, возможно, раньше было и больше. Только странно, что у меня сошло до кончиков пальцев, а у него ещё нет. — Вы тоже под влиянием Винфорда? — шепнул кто-то, а я услышал. Я повернулся. — Да, — только ответил я, вздохнув. Тогда к нам подошли поближе. — Ты знаешь, почему нас отпустили? — Мы надоели, — я это сказал и оглядел их. Тени их обличий можно было увидеть даже днём. Странно, что я не вижу свою, но это не так важно. Я рассматривал не их, а их настоящих. Наверное, они могли также видеть и настоящего меня. И нам не надо было говорить…       Я видел, как из подвала пыталась пролезть какая-то тень. Какая-то гадкая, бесформенная. Она мне что-то говорила. Возможно, это слышали другие, потому что они отошли подальше.       Кто-то положил мне руку на плечо. Мне хотелось поворчать, но со своими так не положено.

яХочУ ЕСть…

ЯХочУКРовИ                                     ХОЧ У ХО ЧУ ХО ЧУ

ЖаЖДА ЖАЖда ЖажДА

      Невыносимо. Это всё, о чём они думают, и я точно такой же. Но так нельзя. Нет. — Хватит, — резко сказал я, и все стихли. Все, кроме одного. — А ты-то у нас раскомандовался, — здоровый мужик, без ноги и носа, подхромал ко мне. — Винфорд себе не отказывает, а ты нам запрещаешь? — Я не Винфорд, — отвечал я. — Мы не он. — Ты наивный, — всё плевался он. — Он нас уничтожит, пока мы будем увядать от голода, к которому сам же и приучил! — Мы вряд ли сами это изменим, — я говорил правду. — Нам не нужно убивать друг друга, чтобы насытиться.

— Тогда мы не будем голодны…

— Тогда мы не будем страдать…

— Тогда мы будем свободны…

— Мы добьёмся свободы только вместе. Один сытый из нас — ничто, против них. Десятки голодных нас, и им конец. Винфорду конец.       Все тени зашевелились, зашуршали между собой. А мужик не переставал ворчать. — Мы и решим, кому конец.       Значит, сегодня состоится первая драка в этих стенах…

***

      Я плююсь кровью, падаю, поднимаюсь, невольно рычу, но мне нельзя сдаваться. Он слишком быстрый для меня, слишком быстро и сильно наносит мне удары. Это нечестно, ведь, будь мои крылья в порядке, у него не было бы и шанса. Но нет.       Я замечаю его и целюсь, раскрываю пасть. Смотрящие воют. Я упускаю, и тут же он бьёт меня хвостом. Жжётся.       Снова целюсь. Снова промах. И снова. И снова. Я уже тяжело дышу.       Тут, я хватаюсь за его хвост. Довольно рычу, посмеиваюсь, сцепляю зубы крепче и подтягиваю его к себе. Голод бушует. Злоба кипит. Толпа теней снова воет. Они ждут, когда я убью его.       Я переворачиваю его на спину и прижимаю большинство его лап к полу. Он рычит и шипит, пытается плюнуть в меня ядом, но я клацаю зубами прямо перед его мордой, и он утихает. Он ждёт, когда я закончу начатое. Ждёт, когда я сделаю это.       Но я просто встаю. Я смотрю на него, лежащего животом кверху. Беспомощный, и я могу убить его в любой момент. Насытиться. Я смог бы насытиться, наконец, но нет. — Мы не убиваем друг друга, — прорычал я. — Повторите. — Мы не убиваем… Не убиваем друг друга… — Винфорду конец. — …Винфорду конец!       Чудовища расплетаются, скоро утро. Я один, так я думал. — Ты молодец, — мягкий и глубокий женский голос. Он так мне сказал. Я повернулся к источнику. Это была птица… Длинноногая птица, это самый настоящий огонь. Она обошла, разглядывая меня. Под её взглядом я почувствовал себя неуверенно. Это странно. — Спасибо, — произнёс я. — Что ты, за правду спасибо не говорят, — её длинный клюв не показывал, но она точно улыбалась. Она двигалась плавно, как никто из нас. — Если бы не ты, Уильям… Кто знает, что было бы?       Я почему-то смутился. Я бывал в женских обществах, но не один-на-один. А она кружит. — Как тебя зовут? — спросил я. Я не понимаю, почему мне это интересно.       Она молчит какое-то время, думает. Наверное, сказать мне или нет, такие сомнения. — …Ты можешь называть меня Эми. Но и Птица тоже сойдёт, — она вытянула ко мне шею. — Ты Эми, — подтвердил я, запоминая. Эми. Такое её имя. — Мне надо спешить, а то… — она усмехнулась. — Ты знаешь. Мы оба знаем.       Я только кивнул. — Пока, Уильям, — сказала она и, медленно переставляя ноги, удалилась. Наверное, к своей палате. Нам назначили свои, лично каждому. Я тоже пошёл, ничего не понимая.       Утром нас мыли. Давали таблетки. Отвели на завтрак. Мне было интересно, узнает ли меня Эми в таком виде, если ночной и дневной я так сильно отличаемся.       После процедур нас отпустили делать свои дела. Наверное, Вольфганг пока не сильно понимает, что с нами нужно делать, поэтому я только бродил по коридорам. Они такие не живые. Такие серые днём, но ночью они оживают. Благодаря нам, благодаря теням, благодаря чудовищам.       Я услышал сзади голос: — Уильям, — это была Эми. Она меня узнала.       Я повернулся и застыл. У чудовищ не часто совпадает внешность дневных и ночных обликов, но в ней можно было найти сходства. У Эми яркие волосы, прямо, как красный цвет, только жарче. Это огонь, я знаю. Она выше меня, намного, и ходит красиво, как ночью. Я даже перестал дышать. Это странно... — Ты меня узнаёшь? — с улыбкой спросила Эми, подойдя ко мне. — Да, — ответил я. — Эми. — Уильям, — она посмеялась, и я захотел уйти. — Ты куда? — Не смейся. — Не буду. Извини, — я повернулся, и она протянула мне руку. Немного чёрного на пальцах. Почти, как у меня.       Я положил руку на её, и она вдруг начала петь. Мычать мелодию вальса. А я не умею.       Но мы танцуем. Она поёт. Мы наступаем друг другу на ноги, она смеётся. Ведёт она. Я тоже веду. — Я не умею. — А я тоже! Мы так схожи!       Я почти улыбнулся. Мы танцевали долго. До ночи. Ночью, обратившись, танцевали тоже. Прекратили утром.       Мы танцевали ещё несколько дней.       Я сидел на земле. Снова прогулка. И теперь солнце выглядывает из облаков. Пасмурно и светло. Я такое люблю, и люблю закрывать глаза, когда холодно. — Уильям! — это зовёт Эми. Я притворяюсь, что не слышал. Тогда она села на мои колени, но я не открыл глаза. — Уильям, ну открой глаза. Мы так давно не виделись!       Я приоткрыл один глаз, смотря на неё. — Мы не виделись с ночи. — Это очень долго, — она улыбалась, обняла меня за шею. Я тоже её обнял. — Ты просто хочешь внимания, — это я пошутил. Она меня толкнула, смеясь, но я не отпустил. — Уильям, — она позвала меня. — М? — Посмотри на меня.       Я с трудом открыл глаза. Я увидел её волосы. Красный огонь. Лицо. Два озера, между которыми большая горбатая гора, а кругом белый снег. Щель рта иссохла и потрескалась. — Я… Достаточно красивая для тебя? — спросила Эми. — Да, — отвечал я честно.       Она задумалась, вглядываясь в меня, будто ожидая чего-то ещё. — А я… достаточно женственная для тебя? — спросила она, сведя красные брови. Я не понимаю. — Что значит женственность?       Эми вздохнула. — Это то, что делает женщину женщиной. Она присуща всем женщинам. Как и мужественность мужчинам. — Если это так, то да, — такая новость меня настигает впервые. Но, если она права, значит, это так, она достаточно женственная. — Хм, ну, хорошо… — она подняла глаза к небу, и они стали очень синие… — А если бы мы были свободны… Ты бы женился на мне? — Если ты бы хотела, — снова ответил честно я. Мне тяжело, но я отвечаю, потому что это её осчастливит. — А если бы я сказала да, и мы бы поженились… Ты бы хотел завести со мной ребёнка?       Эти вопросы даются мне тяжело. Я не хочу отвечать, но надо. — Я бы хотел, — говорю я, и Эми вдруг смеётся мне в лицо. — А ни хрена бы и не получилось! — после этого мне прилетел комок грязи в лицо и пощёчина. Она куда-то убежала. Эми оставила меня.       Я видел её. В коридорах. Днём и ночью. Но она тоже видела меня и уходила в другую сторону. Что я сделал не так?       Почему-то я злился. Сильно злился. Я думал, что, наверное, мне нельзя злиться на других чудовищ, но я не мог не обижаться на Эми. И я очень долго злился. Я не представлял, что сказал бы, но я бы сказал что-то неприятное и ушёл, как она ушла.       Потом я видел её чаще. Эми сидела со мной, Майком и Клаусом. Я смотрел на неё, а она нет. Они обстригли её языки пламени. У неё были синяки под глазами и впадины на щеках. Она почти не ела. Она очень изменилась.       Я подошёл к ней снова утром. Она выглядела более несчастной, более жалкой, чем я. Она не ходила прямо и красиво, она была сгорбленной и ходила мелкими шагами. — Уходи от меня… — прохрипела Эми. — Что я сделал?       Она не услышала, повернулась ко мне. И я повторил: — Что я тебе сделал?       Эми приподняла уголки губ. — Ничего, — она ответила ослабленно и грустно. Я вздохнул. — Что они сделали с тобой?       Я увидел слезу, скатившуюся по её щеке. — Ничего… — Ты врёшь.       Я очень злился. Я сам не знал, на что. На Эми? На докторов? На себя? — Они… В общем, тебе не понять. — Не понять? — я теперь понял, что злюсь на Эми. Что из того, что они делают, мне не понять? — Прости, — прошептала она. — Они… дают мне неправильные лекарства. Я ничего не могу сделать. — Мы можем. — Нет, — она покачала головой и сгорбилась сильнее. Она ушла.       Ночью она выдёргивала перья. Я видел их по пути от палаты в коридор. И на лестницу к первому. Я пошёл за ними.       Там я увидел… Там стоял доктор Кэмпбелл. С пистолетом. Он выстрелил в Эми. Я видел её. И лужу чёрного, становившееся красным. Перья осыпались. Крылья стали руками.       Эми умерла. Я ненавижу первый этаж.       Я ненавижу Кэмпбелла.