В нашем ритме

      Лёля была счастлива. Очень-очень. Они с Димой уже три месяца купались в любви, нежностях, страсти и понимании. Решили сразу не съезжаться, а нормально прожить конфетно-букетный период со свиданиями. Он у них как бы был весь тот год, своеобразный такой, а вот теперь нормальный и адекватный. Стеклов, наконец-то, исправил тот уродский сайт с заявками в группы и отделил зону переодевания в студии. Гордился этим — пипец. Каждый раз, когда забирал Лёлю после работы и заходил в помещение нахваливал себя. Ведь и с арендодателем переговорил и сам всё присверлил и повесил. Сам себя не похвалишь…       Главным событием за это время были проводы друзей за бугор. Из них, конечно, выбили обещания приезжать и навещать, но Меркуловым там осваиваться надо, привыкать. Интернет-то никто не отменял. Можно и списываться и созваниваться.       Суворова чувствовала, как изменилась. Точнее вернулась к той нежной и любвеобильной девочке, какой была в пятнадцать. Снова бабочки и влюбленность, от которой хочется цвести. Она стала такой беспечной, все мысли и внимание переключилось на другое. Точнее на другого.       Лёля потянулась в кровати, медленно открывая глаза. Спалось просто отлично. Если бы ещё и с Димой, то вообще замечательно. Но он должен приехать вечером. У неё сегодня всего две группы и очень много времени сделать что-то приятное для него. Она была не любителем готовки и, в основном, что-то заказывала, редко готовя для себя. Но вот для своего мужчины это желание появилось. Оля усмехнулась в подушку и встала с постели, хватая телефон, чтобы написать такое банальное «с добрым утром». И обязательно с сердечком в конце.       На кухне было немного прохладно из-за открытого окна, поэтому первым делом она закрыла створку, мельком оглядывая улицу. Середина октября была ещё довольно теплая и солнечная, но к вечеру всё же накрывала город прохладой.       Открыв холодильник, Лёля поджала губы. Пустовато. Сиротливый соевой соус стоящий без дела уже год, открытая сметанка и два сырника из доставки в пластиковой коробочке. Она решительно взяла стаканчик со сметаной, чтобы проверить срок годности, но информация о нём была на отдернутой и выкинутой упаковке, которая была под крышкой. И почему же нельзя печатать важную инфу на самом стаканчике? Сорвала пластик и поднесла к лицу, собираясь проверить по-старинке.       В нос Лёле ударил тошнотворный кислый запах, внутренности сжались и огромный ком стремительно полез по пищеводу. Она бросилась в ванную, роняя этот чертов стаканчик на пол. Перед унитазом её вывернуло трижды, прежде чем внутри всё затихло. Мелкая дрожь и пот завладели телом. Суворова привалилась спиной к ванне, вытирая рот и прикрывая глаза. Реакция на запах была максимально странной — её редко тошнило в принципе. Осознание заставило резко распахнуть веки.       Лёля тут же встала, направляясь обратно на кухню за телефоном. Злосчастная сметана вывалилась на паркет, воняя теперь уже с пола. Оля успела лишь хлопнуть дверцей холодильника и схватить айфон. Пришлось снова нестись к белому другу. В этот раз из неё выходила уже только желчь.       Поборов рвотные позывы она трясущимися руками разблокировала смартфон и зашла в приложение со своим циклом. Про него Суворова вообще забыла. На экране на сером фоне значилось шестьдесят восемь дней задержи.       — Блять. Сука, ну нет.       Она никогда не была такой беспечной. Единственный раз, когда у них был секс без защиты, это свадьба Меркуловых. Лёля пролистала календарь на июль. В тот день у неё не было «безопасного» дня. Тот день был как раз очень «опасным». По приложению была овуляция.       — Блять, серьёзно? С первого, сука, раза?       Её затрясло. В мыслях сразу нарисовалась перспектива повторить судьбу матери.       Оля снова поднялась с холодной плитки и кинулась в комнату, к шкафу, вытаскивая спортивные штаны и толстовку. Через пару минут она вышла на улицу, находу застегивая куртку. Ближайшая аптека была на следующей улице и Лёля быстром шагом направилась в нужном направлении, подавляя новые приступы тошноты. Теперь её мутило от ситуации.       Как она могла забыть о месячных? Особенно, когда они проходили у неё так, что хотелось вешаться от боли.       Залетев в аптеку она наткнулась на очередь из двух человек. Очень медленных, с огромным списком лекарств. Хоть она и знала ответ, увидеть результат своими глазами было жизненно необходимо.       Купив тесты, сразу пять штук, Оля вернулась в квартиру. Она чувствовала, как подкатывает истерика, но держалась из последних сил. Куртка полетела на диван и Суворова вновь вернулась в санузел. Упаковки от тестов летели во все стороны. Она взяла и дешевые и дорогие.       Спустя двадцать минут Лёля сверлила взглядом тестовые полоски. Две, две, две, плюс, положительно. Она шумно задышала и зажмурилась. Сердце бешено колотилось, а внутри снова всё дрожало.       Найдя в контактах нужный номер, Оля сразу нажала на вызов. Послышались гудки.       — Лёлечка, здравствуй, дорогая, — раздался на том конце радостный женский голос.       — Тёть Тань, привет. Скажи ты сегодня работаешь? — Свой голос она почти не узнавала.       — Да, я в больнице, а что такое? — Татьяна Геннадьевна вмиг посерьёзнела.       — У тебя есть свободное время? Мне срочно нужно.       — Если доедешь минут за сорок, то я смогу тебя принять.       — Да, доеду.       Собралась она снова быстро. Ключи от машины, документы и телефон. Почти не прогревая «рав», выехала со двора и полетела в больницу, подрезая почти каждую машину в потоке. За эту поездку придёт много штрафов…       До кабинета тёти Тани, лучшей маминой подруги, Суворова добралась на автомате. Постучав в дверь, сразу заглянула и, увидев женщину одну, зашла в кабинет.       — Давай, проходи, дорогая, — Татьяна Геннадьевна поднялась со стула, подходя к девушке и тут же обнимая её. — Что стряслось?       Лёля забилась в объятиях, еле сдерживая слёзы.       — Я беременна.       Женщина отступила, гладя Олины плечи.       — Так. Не реви. Ты уверена? — Тётя Таня усадила её на стул. Лёля лишь лихорадочно закивала, вытирая мокрые щёки.       Татьяна Геннадьевна вернулась к столу и кого-то набрала на своём телефоне.       — Алло, Анфис, у нас есть свободный кабинет узи? Пятый? Хорошо, можешь его по-быстрому приготовить? Да. Спасибо, — женщина положила сотовый на стол. — Когда в последний раз менструация была?       — В июне.       — Так. Девочка моя, ты за циклом вообще не следишь? Оль? — Татьяна Геннадьевна удивленно захлопала глазами.       — С-слежу, я-я про-осто… — Суворова зашлась в рыданиях. Татьяна подлетела к ней, успокаивая объятиями.       — Тише-тише. Тебе нельзя теперь волноваться. Лёлечка успокойся. Вдохни и выдохни. Главное не плачь, твои слёзы сейчас делу никак не помогут, наоборот, могут сделать хуже, — тётя Таня прижала её к груди, гладя по волосам и медленно покачивая.       Минут пять в кабинете были слышны лишь сдавленные всхлипы, а потом в дверь постучали и к ним заглянула рыжеволосая молодая женщина.       — Татьяна Геннадьевна, все готово!       — Спасибо, Фис! Пошли, моя хорошая, — она помогла Суворовой подняться. — Куртку и вещи оставляй тут, я всё закрою.       Они вышли из уютного кабинета и пошли по коридору. Это была платная больница с большим набором специалистов и Лёля всегда обращалась сюда, если была надобность. Тётя Таня была гинекологом, замом отделения, и она, почти всегда, ходила к ней. Этот раз не стал исключением.       Зайдя в небольшой кабинет, женщина сразу постелила одноразовую простынку на кушетку и сказала Оле ложиться. Она спустила штаны, подняла толстовку и легла, закрывая глаза. Низ живота охладило гелем и она прикусила губу. Татьяна Геннадьевна медленно водила датчиком, не говоря не слова. Все манипуляции проводились в полном молчании.       Вскоре она отняла датчик от живота и протянула ей салфетки.       — Девять недель. Вытирайся и пойдём обратно в мой кабинет.       Суворова быстро обтёрла гель и поправила одежду. Мыслей в голове просто не было. Это было настоящим ударом для неё. В кабинете тёти Тани она вновь села на стул, глядя в одну точку. Женщина села на против, наливая в стакан воду. Она протянула стакан Оле и сложила руки на столе.       — Я ещё могу сделать аборт?       — Лёль, для начала тебе нужно поговорить с отцом ребенка и со своей мамой. Это не то решение, которое надо принимать в одиночку, — Татьяна Геннадьевна забарабанила по столу пальцами, разглядывая свой маникюр.       — Я могу или нет?       — По срокам — да.       — Тогда сделай мне аборт, — Суворова сжала стекло в руках.       — Нет. Во-первых, есть закон о семи днях. Во-вторых, тебе нужно сначала рассказать о своём положении. Я Жене сама ничего говорить не буду, а вот ты, пожалуйста, будь добра, сообщи, — взгляд женщины посуровел.       — Хорошо. Запиши меня на аборт через семь дней. Маме я всё расскажу, — её голос был глухим и почти безжизненным.       — Тебе нужно обсудить это с отцом ребенка, Лёль. Так никто не делает!       — Тёть Тань, только я буду решать, что мне делать. Если ты меня не запишешь к себе, я пойду и сделаю это в другом месте!       Татьяна Геннадьевна закрыла глаза и тяжело вздохнула. Она знала, что с Олей спорить было бесполезно. Женщина кивнула.       — Ты вынуждаешь меня поступить очень плохо. Я настоятельно рекомендую поговорить с ним. Это неправильно.       — В этой жизни всё неправильно, тёть Тань.       Обратно домой Суворова ехала будто на автопилоте. В голове у неё до сих пор было пусто. Она не собиралась ни с кем разговаривать. Только она в праве решать всё, что касается её тела. И рожать сейчас Оля не собиралась. Ей только двадцать один! Вся жизнь в её руках и привязывать себя к человеку, который будет от неё зависим двадцать четыре на семь она не собиралась. Не сейчас. Лет через десять — возможно. Но не сейчас.       Дома она забралась в кровать. Ехать на работу было бессмысленно, у неё не то состояние для этого. Как пришла сразу написала Алексе, с просьбой подменить. В этот раз девушка была свободна.       Она лежала целый день, не отвечая ни на смс, на на звонки. Просто растворилась в простынях, пытаясь осмыслить произошедшее. Это её вина. Беспечность. Она могла сразу выпить таблетку экстренной контрацепции. Она должна была отслеживать свой цикл, как делала это всегда. Лёля распалась в своих чувствах, забивая на всё остальное.       Из ступора её вывел звонок в дверь. Уже вечер и она пролежала так почти целый день. Она схватила телефон, увидев сколько было пропущенных звонков и смс именно от Димы. Видеть его сейчас не было сил, но если не сыграть роль, что всё в порядке, придётся рассказывать, а она категорически не хотела этого делать.       Лёля открыла дверь, запуская парня в квартиру.       — Привет, моя царевна, ты меня сегодня игноришь? — Дима сразу же обнял её, целуя в губы.       — Привет, — она мягко отстранилась, натягивая улыбку. — Да нет, что-то плохо себя чувствовала. Даже в студию не поехала, весь день в кровати провалялась.       — А почему не сказала? Я бы в аптеку заехал или ещё куда-нибудь, — он разделся проходя в комнату. — Что у тебя болит?       — Да уже ничего, — она отвернулась, не решаясь смотреть ему в глаза. — Закажем что-нибудь? Я хотела сегодня сготовить, но не вышло, вот.       — Конечно, выбирай, что хочешь, — он кинул свой телефон на диван. — А я пока руки помою.       Она кивнула, садясь на диванные подушки. Айфон был разблокирован и Лёля быстро зашла в приложение с доставкой еды. Есть не хотелось. Была вероятность, что её снова вывернет. Послышался шум воды, а потом быстрые шаги Димы по коридору обратно.       — Ты беременна? — Лёля поперхнулась воздухом, переводя взгляд на парня. Тесты! Они так и остались валяться в ванной.       Дима подошёл к ней, садясь на корточки.       — Да, — сдавленно пробормотала Оля, откладывая телефон. — Но это не надолго. Я сделаю аборт.       — С чего бы? Нет. Не сделаешь, — он обхватил её ладони, пытаясь установить зрительный контакт.       — Сделаю. Я уже всё решила, — она вырвала руки из его хватки и вскочила, отходя от него к кровати.       — А почему только ты одна это решила? Мой голос ничего не значит? — Было видно, что Дима раздражен. Он встал, опять подходя к ней.       — Потому что это моё тело и только я буду решать, что с ним делать! — Лёля начала в панике злиться. Его непоколебимая уверенность начинала бесить.       — Да? Но это и мой ребенок тоже и решать его судьбу только ты одна не можешь!       — А с чего такие выводы? С чего ты взял, что ребенок твой? Я спала не только с тобой! — После её слов, что сорвались в приступе злости, Дима от неё отшатнулся. В его глазах плескалась боль. Он медленно попятился и схватил свой телефон. Она видела, как он зажмурился, пытаясь скрыть слёзы.       — Да пошла ты нахуй, Оль.       Дима сразу же вышел из комнаты и вскоре хлопнула входная дверь.       Суворова осела на пол, плохо понимая, что сделала. Она лихорадочно хватала ртом воздух, не в силах сделать вдох. Когда у неё это, наконец-то, получилось, она закашлилась. Её тело била крупная дрожь, а из горла вырывались рыдания.       «Ну и к лучшему. Я же всё равно не смогла бы быть счастливой. Всё как ты и сказал, Игорь. Всё как ты и сказал.»

***

      Пустота, боль и бессилие. Это то, что чувствовал сейчас Дима. Он вливал в себя рюмку за рюмкой, не закусывая. Водка уже перестала обжигать ему глотку, лилась по пищеводу, будто вода.       — Ещё одну, — сдавленно пробормотал он, ставя стекло на стойку бара.       Бармен покачал головой.       — Дружище, тебе хватит.       — Я сам решу, когда мне хватит!       «Сам решу… Она тоже всё сама решила…», — болезненная мысль снова забилась в его сознании. Сколько бы он уже не выпил, всё не пьянел. Ему хотелось избавиться от этой боли. Вообще больше не чувствовать ничего. Её слова… Уж лучше бы всадила пулю в лоб. Было бы гуманнее.       Бармен так и не налил добавки и Стеклов тихо рыкнул. Он схватил телефон, ища один единственный номер. Ему нужен был Кай. Очень нужен.       Гудки всё не прекращались. Один, два, десять. Он набрал ещё раз. С третьей попытки трубку подняли.       — Димыч? Что случилось? — Голос друга был сонным, ведь в Англии сейчас поздняя ночь.       — Ты был чертовски прав, как всегда. Только вот знаешь, меня уже не склеить. Она всё разбила в пыль, — сдавленно, сдерживая эмоции, проговорил Дима.       — Что? — Меркулов вмиг проснулся. — Всё же было…       — Было, вот именно было, — он стукнул кулаком по стойке, поймав настороженный взгляд парня за баром. — Ты мне нужен. Очень.       — Так. Где ты сейчас? Я позвоню Ване, чтобы он тебя отвёз домой, — с его стороны послышалось шуршание. — Тебе нужно продержаться только ночь, хорошо? Ближайшим рейсом я прилечу в Москву. Доедь до дома и ложись. Прошу, только не делай никаких глупостей.       — Угу, — Дима с силой сжал челюсти. Он назвал адрес и попрощался с другом.       Стеклов опустил голову на деревянную поверхность, прикрывая веки. Казалось, будто сердце больше не бьётся. Будто он лишь оболочка с пустотой внутри. Ебанный дементор. Даже мысленно он не мог произнести её имя. Он долго лежал и слушал гул голосов в баре. Кто-то смеялся и шумно кричал, кто-то решал свои дела, громко разговаривая по телефону. Дима был рад шуму. Если бы звучала тишина, она бы проглотила его полностью.       Знакомая тяжелая рука похлопала его по плечу. Он распахнул веки, встречая внимательные карие глаза Ивана.       — Хуево выглядишь, — тихо проговорил друг.       — Чувствую себя ещё хуже, — он оторвал тяжелую голову от стойки. Тело всё же перестало его слушаться и достать бумажник из кармана не получалось.       Ваня махнул рукой и передал бармену свою карту, а после оплаты, подхватывая руку Стеклова, вывел его из бара. Улица встретила их холодом и моросящим дождем. Мерзкие крохотные капли попадали даже за шиворот.       — Ключи?       Дима неловко вынул брелок из кармана джинс и протянул другу. Ключи сейчас никакой роли не играли, они просто должны были находиться в машине, чтобы та завелась, но пусть они побудут у него. Порш разблокировался при их приближении и Иван усадил его на пассажирское, после сразу занимая водительское место. Стеклов откинулся на подголовник, и зажмурился, не в силах смотреть на интерьер автомобиля. Слишком много воспоминаний. Даже её запах остался тут, на матовой коже сидений. Ваня завел тачку, выныривая с парковочного места.       — Расскажешь?       — Не могу. Сейчас не могу.       — Понимаю, — Ступин вздохнул, — Тебе нужен он.       — Прости, я… — он сжал кожу сиденья до побелевших костяшек.       — Эй, я понимаю. Вы братья, а не друзья. Просто подумал, вдруг станет легче, — трудно было сказать, обиделся Ваня или нет. Они также дружили уже достаточное количество времени, но он мог открыться полностью только Меркулову. Семнадцать лет дружбы и вправду превратили их в братьев.       — Теперь неизвестно, станет ли мне когда-нибудь легче…       Как добрались до его квартиры, Дима не помнил. Последнее воспоминание: подушка, которая всё ещё пахла Олиными духами и полная темнота.       Разбудил его настойчивый звонок в домофон. В висках стучала тупая боль, а глотка была полностью иссушена. На ватных ногах Стеклов поднялся и нажал кнопку, впуская гостя. Дверь в квартиру также сразу снял с замка. Привалившись к стенке, он вынул из кармана смятую пачку сигарет. Последнее время он курил всё меньше, порываясь, наконец-то, бросить, но жизнь не давала отказаться от никотина.       В подъезде тренькнул лифт и друг зашёл в квартиру. Каю было достаточно одного взгляда, чтобы понять, что Дима полностью раздавлен. Всмятку. Раскатан тонким слоем. Он порывисто, за плечи, прижал Стеклова к себе и тот издал отчаянный вздох.       — Спасибо. Спасибо, что ты здесь, — от хрипловатого и потерянного голоса Меркулов вздрогнул.       Вскоре они прошли в кухню. Пока всё так же молча. Дима запустил кофемашину и поморщился от звука. Он всё же не выдержал и достал сигарету из пачки. Поперикатывал в пальцах пару минут, а после сомкнул губы на фильтре, поднося зажигалку. Горький дым окутал легкие. Он отчетливо ощущал на себе внимательный взгляд Кая. Стеклов затянулся ещё раз и потушил сигарету о блюдце, что стояло рядом с варочной панелью.       Звякнули кружки и машина загрохотала ещё громче, измельчая кофейные зерна, которые вскоре превратились в темный терпкий напиток. Дима понимал, что Меркулов молчит, не задавая вопросов, давая ему время собраться. Он всегда слишком хорошо чувствовал его, понимая, когда нужно начать самому, а когда следует дать право начать разговор ему.       — Она беременна. И не желает оставлять ребенка, — всё же Стеклов собрал волю в кулак и начал говорить.       — Постой… Ты не думаешь, что слишком вспылил? Это могло напугать её и вам просто нужно сесть и поговорить..       — Она посмела сказать, что ребенок не мой и то, что спала с другими! Она не собиралась мне говорить, если бы я не увидел тесты в её ванной — пошла бы и в крысу сделала аборт, а потом бы, как ни в чём не бывало, смотрела бы мне в глаза! — На место пустоты пришла ярость.       — Ты что же веришь, что она была с другими?       — Нет, но сам факт, что ей было проще сказать так, а не как взрослым людям обсудить, говорит сам за себя, — Стеклов устало потер глаза. — Пусть делает, что хочет. Раз сама решила.       — Дим, давай я поговорю с Олей? Я её не оправдываю, но… Ей также необходима поддержка. Не думай, что сделать аборт это просто. Даже если она уверена в своём решении.       — Нет. Не надо. Я же должен уважать её решение. Независимость, равные права, свобода слова, — он сжал ручку и сделал глоток кофе. Жидкость обожгла язык. Физическая боль нисколько не заглушила душевную. Или… Может нужно просто больше телесных страданий? — Пусть, блять, будет проклят тот день, когда я это всё задумал. Решил поиграть, — Дима горько усмехнулся, — Она пользовалась мной в течении года, а потом позволила себя любить. Именно позволила. Лучше бы она сказала мне на вашей свадьбе «нет». Тогда бы мне было проще смириться и забыть. Сейчас уже нет.       — Хочешь, перебирайся к нам? Я думаю смогу выбить тебе работу в нашей студии. Смена обстановки может помочь, — Кай мягко улыбнулся другу.       — Я благодарен, брат, но нет. Смотреть на двух счастливых людей, будет слишком. Возможно, когда всё уляжется, — Дима неопределенно помотал головой. Он не думал, что это когда-нибудь уляжется. Проще было сказать, что ад замерзнет. — Я всерьёз думал, что после Насти, никто не сможет причинить мне боль. Что хуже тех измен и грязной лжи не может быть ничего. Но Оленька постаралась. Претендент, мать её. Взяла грант-при. Она всё прикрывалась своим прошлым… Уж не знаю, что там сделал тот парень, но они, наверное, друг друга стоят.       Они долго сидели на кухне, оба курили, изредка разговаривали, но больше молчали. Кай больше не поднимал тему на счёт его попытки поговорить с Олей. Бесполезно. Проще было дать ему забыться.       Эти выходные в Москве стали темными. Погода будто подгадала и вывалила на город дождь, ветер и холод. После пятницы он больше не стал забываться в алкоголе. Не было смысла. Подорваное состояние и жуткое похмелье всё равно не успокоят его. Когда Дима проводил Кая обратно в Лондон, он решил, что вечер воскресенья это конечная точка. Он запрет всю боль глубоко в себе и уйдет с головой в работу. Будет брать больше задач, проектов, поищет что-то на стороне — это ему никто не запрещает. Может найдет, какое-нибудь хобби? Да. То что поможет успокоить его. Он решил, что возобновит тренировки с Коляном. Пусть они будут более жесткие и выматывающие, чтобы приходить и падать в кровать, ни о чём не думая.       После аэропорта он вернулся в квартиру и снял постельное бельё с кровати. Оно всё ещё хранило её запах. Он намеревался стирать его до тех пор, пока не останется только запах порошка и кондиционера. Дима уже успел загнать порш на химчистку салона. Принимающий парень странно посмотрел на Стеклова, потому что салон сиял чистотой, разве что чуть пыли на приборной панели, но принял машину и загнал в бокс. Любой каприз, как говорится… На стирке Дима не остановился, вылизал всю квартиру. Возможно, ему было так проще. Некоторые Олины вещи находились на его территории и он собрал их в один пакет, собираясь тупо выкинуть. Но рука дрогнула. Стеклов завязал пакет и засунул его глубоко в шкаф.       После генеральной уборки он вышел на балкон и уставился в окно. Дождь не прекращался. Ветер громко завывал, раскачивая деревья, которые ещё не успели скинуть до конца всю листву. Дима открыл новую пачку сигарет, прикуривая от огня красивой тяжелой зажигалки. Едкий дым приносил толику успокоения. Он разблокировал телефон, занося палец над номером. Один шанс, только один гребаный шанс. Последний.       Гудки разрезали тишину, она подняла трубку не сразу, но всё же решилась на ответ.       — Хочу узнать, почему? — Дима выпустил дым носом, закрывая глаза.       — Что почему? — Тихий слабый голос отозвался с того конца провода.       — Почему ты сказала, то что сказала. Ты же не думаешь, что я поверю в этот бред?       — Так проще.       — Кому Оль? Кому проще? Тебе? Мне? Кому?       — Я не хочу повторить судьбу матери, — жесткий ответ, словно пощечина.       — Так ты думаешь, что я бы тебя бросил? Одну? С нашим ребенком? Тогда, получается, ты меня вообще не знаешь.       — Чтобы ты сейчас мне не сказал, я всё равно не откажусь от своего решения.       — Ты же не хотела мне говорить. Хотела втихую сделать аборт, — он усмехнулся, закрывая лицо руками. — Тебе было бы спокойно потом смотреть мне в глаза? Совесть бы не мучила?       Оля не ответила.       — Окей. Ты девочка взрослая, самостоятельная, тебе же и правду никто не нужен. Желаю удачи, можешь и дальше оставаться такой же сукой. Не проеби свою жизнь на какую-то там любовь. Можешь расслабиться, я тебя больше не побеспокою. Прощай.       Дима сбросил, швыряя смартфон в стенку.       Что ж. Его шаг навстречу не оправдался. Он переступил через себя, дал шанс объясниться. Одно слово и он бы вновь наступил на горло своим гордости и достоинству. Всего одно.       Дима потёр глаза, не давая слезам пролиться. Сигарета всё так же тлела между его пальцев, сбрасывая пепел на пол. Он нагнулся поднять разбитый, как и он сам телефон, и потушил остатки сигареты о пепельницу. Глубоко вздохнул ещё витавший на небольшой лоджии дым и зашёл в комнату.       Чистые простыни охладили разгоряченную кожу, когда он лёг на постель. Да, сегодня конечная точка.