В нашем ритме

      Лёля сидела на стоянке перед больницей, нервно кусая губы. Неделя была адом. Который устроила она себе сама… С мамой так и не поговорила. Не хватило духу. Тётя Таня будет её отчитывать, но оставит разбираться её самой. Она никогда не выносила из своего кабинета то, что касалось Суворовой. Личную жизнь и работу Татьяна Геннадьевна отделяла. Даже когда Лёлька в пятнадцать пришла с исповедью, что сделала «это». Хотя матери она потом тоже почти сразу рассказала, но врач была первой.       Время записи неумолимо приближалось. А Оля всё сидела в машине.       Тот его последний звонок… Он положил трубку слишком рано, а она не решилась перезвонить. Сейчас вновь было больно. За него, за себя, за…       Телефон пиликнул уведомлением. Ещё одно сообщение от Лины. Она не отвечала подруге, скрываясь от неё во всех соцсетях. Куча звонков и сообщений так и остались непрочитанными. Она была не в силах. Просто не в силах. Она и так чувствовала себя отвратительно, а читать то, что думает о ней близкий человек выше её сил.       Вздохнув, Лёля вылезла из машины, медленно бредя ко входу больницы. Ещё не поздно было посоветоваться с мамой, но она боялась услышать от неё, что разочарована. В ней, в решении, во всём. Поэтому она пообещала себе, что расскажет всё после. А там будь, что будет.       Больница встретила её специфическим запахом и улыбчивым охранником, предложившим ей надеть бахилы. Отдала куртку в гардероб и подошла к регистратуре. И тут ей улыбнулись. Оля назвала время приёма и врача и тут же отвела взгляд, боясь заметить в глазах девушки за стойкой осуждение, и так же почти не глядя приложила карту к терминалу, оплачивая услугу. Подхватив все бумажки, быстро ушла на второй этаж. Анализы были все сданы в течении недели, поэтому сегодня должна состоятся сама процедура.       У нужного кабинета Суворова села. Тётя Таня сказала, что, на всякий случай, она останется на сутки в стационаре, чтобы женщина смогла проконтролировать её состояние. Поэтому у неё с собой был рюкзак с вещами первой необходимости. Она замерла, глядя на стенд, что висел напротив неё. На огромной доске наглядно были представлены этапы развития ребенка. От зародыша до младенца. Она тут же отвернулась в сторону. Теперь она могла наблюдать за молодой парой. Они сидели рядом, о чем-то радостно разговаривая. Мужчина при этом гладил, уже сильно выпирающий, живот своей спутницы. Лёля медленно моргнула и уставилась в пол.       В таком положении она просидела ещё пятнадцать минут.       — Суворова! — Громкий голос разнесся по коридору и Оля вскинула голову. Около кабинета стояла молодая девушка, скорее всего медсестра. Она перебирала бумажки в своих руках, совсем не обращая внимание на сновавших по проходу людей. — Суворова!       Лёля подскочила со стула и двинулась в сторону блондинки. Та смерила её взглядом и кивнула на дверь.       — Проходите.       Кабинет был большим, с отделенной зоной для проведение манипуляций. Тут её сразу подготовят и проведут вакуум-аспирацию.       — Анализы и бумаги о согласии мне на стол, — девушка была очень неприятной. Будь ситуация другая Лёля её сразу бы отчихвостила, но пока все мысли были заняты предстоящим. Она положила нужные бумажки на стол и отошла в сторонку, пытаясь заглянуть за ширму.       — А Татьяна Геннадьевна где? — Удалось заметить только белую бандуру с трубками на столе возле кушетки.       — Скоро придёт. У неё таких как вы много, — Лёля поморщилась.       — Женщина не должна осуждать женщину за её выбор. К тому же это не профессионально с вашей стороны, — бойкая натура Суворовой, всё же, пересилила волнение.       Медсестра только хмыкнула.       — Раздевайтесь за ширмой. Там одноразовый халат и тапочки.       Лёля кивнула и скрылась за перегородкой, бросая взгляд на стол. Она содрогнулась, увидев пластиковую канюлю в стерильной упаковке. Оля специальное не стала просматривать сайты и форумы. Боялась увидеть страшные кадры или прочитать жуткие истории. Но инструменты, которыми ей будет проводить процедуру, напугали её. Она замерла, не в силах пошевелится. Только рука накрыла живот в защитном жесте.       Из-за ширмы послышалась возня и медсестра появилась с её стороны.       — Врач придет через пару минут. Не задерживайте её. Переоденьтесь в халат и ложитесь на кушетку, — блондинка была ещё недовольнее. Кто таких нанимает? Прислужница дьявола, а не медсестра.       Девушка вновь скрылась за ширмой, а после Лёля услышала, как дверь открылась.       — Лёлечка, ты уже тут? — Голос тёти Тани был спокойным и приветливым. Хоть она и не поддерживала её решение, все равно оставалась нейтральна в своих словах и суждениях.       — Здесь она. Никак не может переодеться, — буркнула стервятница в халате.       Татьяна Геннадьевна появилась перед Суворовой, убирая волосы под шапочку, но увидев её взгляд направленный на инструменты, остановилась. Лёля буквально оцепенела.       — Что такое, моя хорошая?       Оля издала надрывный вздох и по её щекам заструились слёзы. Она замотала головой, мелко вздрагивая всем телом.       — Не могу. Я не могу. Нет. Не могу, — она зажала ладонью рот, чтобы подавить громкие всхлипы.       — Тише-тише. Девочка моя, — женщина притянула её к себе, откидывая шапочку в сторону. — Ну всё, уйдём отсюда. Пошли в мой кабинет, — Лёля все не могла сдвинуться с места, зарыдав ещё больше. — Ну нельзя так. Нельзя так надрываться, Оленька.       От этого обращения плотину прорвало окончательно.       «Ничего. У меня ничего тогда от него не останется», — она уткнулась в плечо тёти Тани, силясь сказать это в слух.       Женщина почти силком увела её из кабинета, под ошарашенный взгляд медсестры.       Истерика продолжалась долго. Пока в Олю насильно не влили валерьянку. Она всё ещё мелко вздрагивала, щурясь и пытаясь рассмотреть выражения лица Татьяны Геннадьевны.       — Вот что хочу тебе сказать, моя дорогая, — женщина устало откинулась на спинку своего кресла. — Если ты продолжишь так надрывать свой организм — будет плохо. Беременность сложный процесс, на него нужно много ресурсов. А такие истерики способны сделать непоправимое. Теперь тебе нужно понять, что вас двое. Ты в ответе за своё и его состояние. Ты должна проходить все обследования, хорошо питаться и исключить из своего окружения всех, кто хоть как-то может тебе навредить словом или делом. Приходи в себя и я вызову тебе такси.       — Я на машине, — осипшим голосом проговорила Лёля.       — Какая ты молодец! А если бы я не настояла на стационаре, ты бы и после процедуры сама бы поехала? Я иногда удивляюсь тебе. Звони кому-нибудь, в таком состоянии я тебя за руль не пущу.       Вариантов было мало. Чертовски мало.       Кое-как вынув телефон из кармана, она набрала Милу. Подруга ответила почти сразу.       — Приветик, Лёль!       — Привет, Мил. Ты сейчас очень занята?       — Нет. А что случилось? Что с тобой? — Радостный голос Антиповой тут же сник.       — Ты сможешь приехать, а потом отвезти меня на моей машине?       — Да, могу. Но ты же знаешь, я ещё пока не очень рулю, поэтому есть вероятность, что ехать будем долго.       — Ничего страшного, Мил. Спасибо.       — Кидай адрес, подруженька.       Мила приехала через сорок минут. Суворова всё это время сидела в кабинете тёти Тани, обдумывая своё будущее. Первым делом она всё расскажет маме, потом объяснится с Линой, а потом… Возможно у неё хватит смелости встретиться с Димой. Антиповой она собиралась рассказать всё пока они будут ехать. Наврать всё равно не получится, по её лицу видно часовую истерику.       Девушка обняла подругу при встречи и они под моросью побрели к Олиному «раву». Пока Мила настроила все под себя, пока машина прогрелась, Лёля уже настроилась на разговоров. Антипова не торопила её, видя что подруга совсем не в том состоянии.       — Я сегодня пыталась сделать аборт, — наконец-то, проговорила Суворова, следя взглядом за дворниками, которые неустанно бегали туда-сюда по лобовому.       Мила шумно выдохнула, резко давая по тормозам. Благо они ещё не выехали с парковки.       — Ты что?.. Ты беременна? А Дима? Он что бросил тебя из-за этого? — Вереница вопросов, как из пулемёта, посыпались со стороны Милы.       — С Димой я всё испортила, Мил. Сама. Он был против прерывания, а я такое ему наговорила, — хорошо, что она больше не могла заплакать. Она была в искусственном спокойствии и могла говорить открыто.       — Ты сказала пыталась. В итоге ты не сделала? — Антипова очень осторожно, с присущим новичкам-ботанам волнением, вырулила на шоссе, занимая правую полосу, чтобы тихонько «тошнить» по ней.       — Я не смогла. Я была твердо уверенна, в своём решении, когда говорила ему гадости, когда он через пару дней перезвонил мне, пытаясь вытянуть меня на разговор, даже когда сидела в машине перед приёмом, — она устало откинулась на спинку. — А потом увидела сначала молодую пару, а потом инструменты, которыми делают и застыла. А потом меня прорвало, еле успокоили.       — И что ты теперь будешь делать? — Мила покрепче ухватилась за руль вглядываясь в левое зеркало, чтобы перестроиться. Оля потянулась и нажала кнопку, чтобы теплый воздух обдувал зеркала и капли воды не мешали её обзору.       — Самое основное скажу маме. А потом… Как-нибудь справлюсь. Мама же со мной справилась, — Лёля печально улыбнулась.       — А Дима? Я думаю ему нужно сказать, Лёль, — Антипова, наконец-то, перестроилась и вновь поползла по дороге.       — Я не уверенна, что он способен сейчас меня выслушать. Я его раздавила своими словами. Скорей всего прилетал Меркулов. Потому что Лина мне всю неделю писала.       — Ты ей не ответила? Она мне тоже писала, но так осторожно спрашивала, всё ли у нас тут хорошо. Видимо, поняла, что я не в курсе вашей ситуации, — в голосе Милы послышалась обида.       — Прости, я всю неделю ни с кем не общалась. Только Алексе писала по работе. Теперь мне нужен будет ещё один тренер, — Лёля усмехнулась. Пришла пора становиться просто управленцем, а не преподавателем.       — Если будет нужна помощь, мы с Сашей у тебя есть. Не бойся писать и звонить, как сегодня, ладно?       — Спасибо. Правда спасибо, — Суворова пожевала губу. — Я не очень хороший человек. Не слишком внимательная подруга и омерзительная спутница жизни. Надеюсь, я не стану ужасной матерью.       — Ей, у тебя же есть живой прекрасный пример. Ты чуткая и добрая. У всех есть спорные черты характера, главное понимать, что они есть. Знаешь ли, он тоже не должен был так просто отказываться…       — Знаешь, если бы я не мурыжила его год, может быть он и не ушёл, а попытался достучаться до меня. Дима устал бороться за нас. Он делал всё, что в его силах и только ждал моего ответа. Я, по сути, и пальцем не шевельнула, — Лёля привалилась к окну, наблюдая за проезжающими машинами. — Я просто приняла его чувства и затащила в лодочный домик, где мы заделали ребенка.       — Ты всё-таки не испытываешь к нему чувств?       Она прикрыла глаза.       — Испытываю, Мил. Но я так и не сказала этих слов. Он мог каждый день не только говорить, что любит меня, но и доказывать это действиями, заботой. А я… Наверное, именно поэтому я и не смогла лечь на кушетку. Даже, если потом он не захочет меня ни видеть ни слышать, у меня останется часть него.       — Со временем можно найти силы простить. И я думаю он их найдёт, когда узнает, — Мила затупила на одном из многочисленных съездов и в итоге поехала не туда. — Блять, сука! Нахуй столько съездов? Почему нельзя ехать только прямо? — Она стукнула по бедру, вставая в пробку.       — Привыкнешь. Полгодика помучаешься, а потом станешь наглее, — Лёля провела пальцем по стеклу, очерчивая путь одной из множества капелек. — Всегда думала, что из всех знакомых я самая последняя рожу.       — А ты уже пойми, что зарекаться в этой жизни никогда не надо. Неизвестно, что будет завтра, а что через неделю. Маме-то уже придумала, как скажешь? Я правильно поняла, что мы едем к ней?       — Ага. К ней. Как есть, как же ещё.       Они с Милой ещё долго говорили. О прошлом Антиповой, о прошлом Лёли. Эта поездка сблизила их ещё больше. Недосказанность исчезла. Стало как-то проще и легче.       Около дома матери, девушки распрощались. Лёля предварительно сама вызвала Миле такси, не принимая денег. Ехать ей было долго, через полгорода, поэтому она не могла дать подруге ещё больше тратиться на неё. Антипова взяла с Оли обещание рассказать, как прошёл разговор, да и вообще писать почаще. С отъездом Лины и окончанием учебы они стали намного меньше общаться. У каждой были свои дела и заботы. Раньше могли втроём болтать полдня на парах, а потом ещё столько же чатиться. Теперь же списывались намного реже, интересуясь только новостями.       Суворова зашла в подъезд и поднялась на лифте. Сначала хотела открыть квартиру своим ключом, а потом вдруг подумала о мамином ухажере и решила позвонить. Мало ли. И не зря. Дверь ей открыл дядя Сеня.       — О, приветик, Лёль! — Благо мужчина был одетый. — Проходи.       — Добрый день. Я вам не помешаю? — Застыв на коврике, она не решилась пройти дальше.       — Лялька, что за глупости? — Евгения Алексеевна уже появилась в коридоре с кухни. — Давай раздевайся, я как раз солянку сварила.       Приняв материнский поцелуй, Лёля скинула обувь и куртку. Она шмыгнула в ванную помыть руки и умыть лицо. Веки были жуть какими припухшими, а голова чуть-чуть болела. Завтра картина на лице будет ещё хуже.       На кухне Суворова старшая уже разлила по тарелкам нажористую соляночку и порезала мягкий хлеб. Манящий аромат пробудил у Оли аппетит, который пропал в связи со всем этим стрессом, и она с готовностью села за стол. Мамина солянка всегда была особенно вкусной.       — На-ка, сметанки положи, — Арсений Николаевич подтолкнул к ней стаканчик и Лёлю почти сразу замутило от одного вида кисломолочного продукта. Она сглотнула, прикрывая глаза, а потом резко встала, чувствуя тошноту.       — Извините, я на минутку, — ей еле хватило сил не броситься в ванную, а спокойно выйти с кухни.       Как бы она не подавляла рвоту, её все равно вывернуло.       — Гребаная, блять, сметана, — Лёля прополоскала рот, доставая из маминых закромов новую зубную щетку.       — Дочь? Что с тобой? — Евгения Алексеевна всё же пошла следом за дочерью, потому что ей совершенно не понравилось её состояние. В полумраке коридора женщина не заметила красных глаз и бледного лица Лёли, а вот на свету в кухне, это сразу бросилось в глаза.       Оля перевела взгляд в зеркало, видя обеспокоенное лицо матери. Евгения Алексеевна прошла в ванную разворачивая девушку к себе и усаживая её на бортик ванны.       — Что с тобой? — Вопрос вновь повторился.       Лёля потупила взгляд и ухватилась за мамину руку.       — Я беременна.       Суворова старшая выдохнула и обняла Олю, касаясь своим лбом её лба. Слёзы вновь набежали, но она с силой сжала кулаки, напоминая себе, что ей больше нельзя плакать.       — Ты же ничего ещё не успела сделать? — Тихий, с надеждой, вопрос мамы заставил Олино сердце сжаться. Как она и думала, мама бы ей не позволила сделать аборт, если бы знала.       — Я пыталась сегодня, но не смогла. Тётя Таня меня еле успокоила.       — Почему ты сразу не пошла ко мне, Лёль? Почему? А Дима? Он позволил тебе пойти на это? — Евгения Алексеевна неотрывно вглядывалась в глаза дочери, сжимая её руку.       — Мам, давай сейчас не будем про Диму, пожалуйста.       — Он тебя бросил?       — Нет, это я. Я его бросила, — вновь ноющая боль распространилась по грудине. — Всё опять очень сложно.       — Ничего не понимаю, доченька… — Женщина прижала Лёлю к своей груди, нежно поглаживая по плечу. — Пошли поедим, а потом ты мне всё расскажешь, ладно? Всё, Лёль.       Суворова только кивнула.       Арсений Николаевич заметил, что девушки вернулись уж больно невеселыми и странными, поэтому пытался чуть-чуть разрядить обстановку, пока они все поглощали вкусный обед. У него вроде бы и получилось их немного отвлечь, но глаза и той и другой были печальные. А после того, как поели и прибрали со стола, мама с дочкой закрылись в спальне, явно не для простого разговора.       Евгения Алексеевна притянула к себе дочь, ласково гладя по волосам. Лёля улеглась на колени матери, как всегда любила это делать, и начала рассказывать. Про тот день, про разговор после, про сегодняшнюю истерику. Мама молча слушала, только всё так же дарила касаниями свою поддержку и любовь.       — Я не знаю, что мне делать, мам, — прошептала Суворова после исповеди.       — Быть сильной, Ляль. Я понимаю, почему ты хотела сделать аборт, но я совсем не понимаю, почему ты сказала такое ему. Если он когда-нибудь сможет тебя простить, то не отталкивай его вновь. И не из-за ребенка, а из-за себя. Ты же любишь его.       — Я дура, да?       — Ты просто сильно испугалась, маленькая моя, — Евгения Алексеевна наклонилась и поцеловала дочь в макушку. — Но у тебя есть я. Помни всегда об этом, хорошо?       — Я просто не хочу, чтобы ты вновь делала выбор в пользу меня.       — Не говори так, Лёль. Я всегда буду выбирать тебя. Ты моя кровиночка, мой цветочек. Только мой. Я ни секунды не жалела, хотя мать настаивала на прерывании беременности. Она была права только в одном, что Павел оказался не тем, — женщина тихо вздохнула. — Будет сложно Лёль. Этого не отменить, но ты справишься, даже лучше чем я. И я уверена, что когда Дима узнает, пусть даже и не простит, он все равно будет рядом с ребенком.       Закончили говорить они только под ночь.       И после этого долгого разговора, Лёля полностью приняла своё решение. Она дала себе слово, больше не волноваться и поскорее сесть за дела. Их за неделю накопилось слишком много. Самое основное — поговорить с Линой. Это было даже страшнее, чем с мамой. Основной страх, что подруга отвернется от неё. Потому что даже она сама, выбирала сторону Димы.

***

      Дни складывались в недели. На лице Стеклова привычно присутствовала равнодушная маска. Ко всему. Ему было всё равно. Он жил по маршруту дом-работа-зал-дом. Все заметили его перемены, но никто, не из коллег, не из знакомых, не решались задать вопрос «Что случилось?». Он стал жестче, мог отчитывать младших сотрудников за мелкие косяки, перестал улыбаться и шутить. В офисе его начали побаиваться, и даже стали называть выходы к нему на ковер «дьявольской поркой». Он хоть и не дослужился ещё до синьора, всё ещё сидел на позиции мидла, но умел нагнать страху на всех. Даже стоявший выше всех тимлид, округлял глаза и спешил скрыться от очередного разноса младшеньких. Но зато какая была работоспособность. Все проекты с Димой сдавались раньше, в изумительном качестве и с очень довольными клиентами. Этого было достаточно, чтобы не трогать его.       Приближающийся праздник Диму вообще не радовал. Он не планировал на него ровным счетом ничего. Собирался приехать к родителям, встретить Новый год и лечь сразу после полуночи. На каникулы приедут Меркуловы, вот тогда, может быть, он и выйдет из своей берлоги хоть на несколько часов. А пока его всё устраивало.       Почти ежедневное пыхтение в зале улучшило его и без того хорошую форму, на что Колян в шутку предложил сходить на соревнования. Но Стеклов на это не отреагировал вообще никак. Он занимался, чтобы почувствовать хоть что-то, кроме боли в душе. Как бы он не истязал себя физически, всё это его ещё не отпускало. В жуткие приступы меланхолии он задавался вопросом как себя чувствует она? Уже оправилась и вновь скачала Тиндер? Или всё же её каменное сердце хоть чуть-чуть, но болит? Дима намеренно удалился из всех соцсетей, оставив только телеграмм для работы. Так не было соблазна. Иногда, проезжая мимо того бизнес-центра, где находилась её студия, он бросал быстрый взгляд на окна. Там всегда горела цветная подсветка, которая пробивалась сквозь плотные шторы.       И вот сейчас, толкаясь в толпе торгового центра, он медленно злился от счастливых рож людей. Прийти сюда за два дня до праздника было ошибкой, но про подарки он вспомнил лишь сегодня утром. Отец бы не обиделся, а вот мама бы да. Больше дарить было и не кому.       Как-будто весь город вспомнил о подарках именно сегодня! Он ненавидел толпы, а сегодня был готов реально взорваться, на частые толчки, медлительные парочки и орущих детей.       И тут его окликнули. Сначала думал показалось, но его имя повторили настойчивее. Стеклов повернул голову и увидел Милу Антипову с Сашей Калининым. Друзья Лины и… её друзья. Он нацепил более-менее дружелюбное выражения лица.       — Привет, Дим! С Наступающим! — Шатенка по-доброму обняла его. После того как объятие девушки разомкнулись, он обменялся рукопожатием с её женихом.       — Привет, ребята! И вас, и вас. Тоже всё в последний момент? — Он кивнул на несколько пакетов в руках Саши.       — Ой, и не говори! Замотались и вот только сегодня вспомнили, — весело отозвалась Мила. — Ну… Как ты? — Она сразу смутилась своего вопроса, но уже было поздно.       Дима приподнял левый уголок рта, но Антипова заметила, что глаза его были лишены жизни, и чуть откинул голову назад.       — Всё пройдет и это тоже, — спокойно отозвался он. Вот уж что-что, а своё состояние обсуждать он не хотел и не планировал.       — Да. Наверное, да, — она отвела глаза, хватаясь за Калинина. — Ну ладно, ещё раз с наступающим!       Стеклов только кивнул, смотря как они поворачиваются, чтобы уйти. Но вдруг Мила замерла и обернулась. Она резко подошла к нему почти вплотную и дернула за куртку, чтобы Дима наклонился. Потом Антипова приблизилась к его уху и прошептала:       — Она этого не сделала. Не смогла, — а после отпустила руку и, печально улыбнувшись, вернулась к своему жениху.       Они ушли, а Стеклов так и остался стоять около ограждения. Он усмехнулся и поднял глаза к верху.       — Ну а мне, блять, что теперь делать с этой информацией?       Нервно поправив куртку, он спустился на паркинг, оплатил парковку с конским тарифом и сел в машину. Он ударил руками по рулю, задевая клаксон, от чего по шумному этажу пронесся пронзительный звук.       — Да ты, сука, издеваешься, нахуй. Просто издеваешься, — Дима прикрыл глаза. Он никогда не бил женщин, а наоборот осуждал это. Но вот сейчас, ему очень хотелось дать ей затрещину. Просто чтобы что-то встало на место в её голове.       Он яростно вылетел с парковочного места, а потом встал в пробку на выезде. Все прелести личного транспорта меркли по сравнению с заторами, которым не было конца и края перед праздниками. До знакомого адреса он ехал три с лишнем часа. Но зато пачка сигарет и это время чуть-чуть остудили его голову. Зачем он ехал и что хотел сказать — пока не знал.       Около подъезда Дима остановился и вскрыл новую пачку с никотиновой смертью. За всё это время дымить он начал только больше.       Выкурил одну и вышел из порша. Пред дверью прикончил ещё одну и только после этого зашёл в темный подъезд. Домофон почему-то так никто и не починил. Перед квартирой Дима долго сверлил взглядом звонок, но всё же отважился нажать на чёрную кнопку.       Дверь быстро открылась. Льдистые глаза округлились и Оля отпрянула назад. Стеклов окинул фигуру девушки взглядом, реально отмечая небольшой живот под тонкой майкой.       — Кого-то ждала? — Холодно спросил он.       — Ку-курьера… А что ты... — Он не дал договорить, оттесняя её в квартиру. Оля замолчала тоже не зная что делать дальше. Железная дверь глухо закрылась.       Дима ещё раз просканировал её взглядом, замечая голые ноги.       — Почему без носков? Плитка же ледяная, — он не собирался это говорить, но язык сработал быстрее, чем мозг. Ответить она не успела — в квартиру снова позвонили. — Иди, я приму.       Молодой парень в желтой фирменной куртке сунул сверток из Мака Стеклову в руки и не прощаясь ушел. Они все, видимо, зашиваются, как всегда.       Он вернулся в коридор, разулся и кинул свою куртку на пуфик. Оля сидела на диване с прямой спиной, пытаясь совладать с дрожью в руках. Дима поставил пакет на комод и открыл нижний ящик. Там у неё лежали носки. Выбрав самые теплые, он присел рядом с ней и принялся натягивать их на прохладные ступни.       — Я... Я должна объясниться… — начала Оля, но Дима её вновь перебил.       — Нет. Я не готов тебя сегодня слушать, — возможно прозвучало слишком резко, но он не будет смягчать свой тон.       — Тогда зачем ты приехал? — Закончив, он встал и отошел к окну. — И откуда ты узнал?       — Узнал от Милы, мы встретились в ТЦ несколько часов назад. А вот зачем приехал, я и сам не знаю, — он провёл по лицу рукой, закрывая глаза. — Ты хоть собиралась сказать?       — Да, конечно. Я просто хотела дать тебе время. Сказала бы после родов, — Дима не видел её лица, слышал только голос и от последних фраз глухо засмеялся.       — Какая ты молодец. Хотела дать мне время, — он повернулся. Оля смотрела на него печальным взглядом.       Тут она подняла голову вверх и начала махать ладонями себе на лицо, видимо, чтобы не заплакать.       — Прошу, не надо. Мне тоже плохо, — сдавленно прошептала она.       — Тебе тоже плохо? А к чему всё это было тогда? Если ты в итоге оставила ребенка? К чему? — Стеклов начинал злиться и понимал, что нужно поскорее уходить, пока не наговорил лишнего. Хоть она и заслуживала этих слов, но всё же была матерью его ребенка. И сделать непоправимое его здоровью сейчас было легко.       — Я испугалась, Дим! Понимаешь? Я испугалась! — Оля заломила руки и закусила губу, силясь не заплакать.       — Чего? Я, блять, был бы рядом! Я всегда, блять, был рядом! Даже тогда, когда тебе этого было ненужно!       — Как ты не понимаешь, я видела свою мать! Всё детство! Ей было тяжело одной, она не жила для себя, только для меня и работы! Я испугалась, что ты тоже меня бросишь, а я этого не вывезу!       — Спасибо! Спасибо, Оль! Спасибо, что сравниваешь меня с неизвестным даже тебе мужиком! Я что на столько хуевый, что не смог вызвать у тебя хоть капельку доверия?       Суворова отвернулась.       — Да. Да, у меня проблемы с доверием. И извини, что первая моя реакция была такой, — он уже видел мокрые щёки, которые она старательно от него отворачивала.       — Не только первая. Я звонил, давал ещё шанс. Ты мне ответила так же, — Дима зарылся в волосы. Оля начала мелко всхлипывать и дрожать всем телом. Это сразу остудило его. — Ладно, всё. Прекрати, тебе нельзя волноваться.       — Но нам нужно поговорить...       — Нужно. Но, как я и сказал, — не сегодня. Сейчас это не разговор, — Стеклов устало потер щеки с отросшей щетиной. — Тебе что-нибудь нужно?       Оля вытерла слёзы и, вздохнув, покачала головой.       — Если будет необходимость куда-либо съездить, что-то привезти, купить, оплатить — не молчи и пиши. Я не отказываюсь от ответственности.       Дима прошёл в коридор. Его куртка съехала с маленького пуфика на пол и он наклонился, хватая её. За спиной послышались тихие шаги. На Олю он старался не смотреть.       — И пришли мне сколько ты уже потратила на анализы и обследования, я перешлю деньги.       — Не надо. Мне они не нужны, — она также не смотрела на него.       — Значит перешлю на своё усмотрение, — он обулся и всё же мелком взглянул на Олино лицо. Сердце сжалось. — Береги себя, ладно? И звони.       Суворова мелко закивала.       — Хорошо. Спасибо.       На улице он зачерпнул огромную охапку свежевыпавшего снега и окунул в него лицо. Холодно не было. Эти споры вымотали всю душу. Дима смахнул воду с лица и достал сигареты из куртки. Снова закурил. Он посмотрел на небо, откуда пушистыми хлопьями падал снег, так вовремя вспомнивший, что вообще-то праздники. Только чувства стали потихоньку притупляться, как вдруг всё снова перевернулось с ног на голову. Но прощать её сейчас он не собирался. Помогать — да. А на прощение нужно время.       Тридцать первого числа новогоднее настроение так и не появилось. Дима с родителями уже сел за стол. Много еды не было, только самые любимые блюда Стеклова и Стеклова старшего. Римма Александровна не была усидчивой, чтобы готовить на роту, поэтому и гостей не приглашали.       Дима смотрел на родителей. Темпераментная мама и такой спокойный папа. Вечно спорили, подшучивали и бурно мирились. Они были взрывной смесью, но как-то же уживались уже вот двадцать семь лет. Константин Васильевич наполнил рюмки и фужер для жены. Решили пока выпить за уходящий год.       — Мам. Пап. У вас будет внук, ну или внучка, пока не знаю, — вдруг сам для себя, неожиданно, сказал Дима.       Мать застыла, вглядывалась в глаза сына. Потом захлопала ресницами и опрокинула в себя шампанское, сразу же отбирая рюмку у мужа, и также догоняясь коньяком. Не закусывая.       — Да-а. Умеешь ты сынок подарки делать, — Константин Васильевич почесал голову, заново наполняя рюмку, чтобы тоже выпить, снять накативший стресс.       — И когда же ты успел? От кого самое интересное? — Римма Александровна начала допрос. Она, конечно, хотела внуков, но чтоб вот так сразу... — Надеюсь, не от этой твоей Оли?       Дима поморщился. Родители знали ситуацию поверхностно, просто что расстался, поэтому такой убитый.       — От неё, — скрывать было бессмысленно.       — Замечательно! А ребенок точно твой? Вы же давно расстались? Мало ли, хочет на тебя дурачка повесить, — тон матери был недоверчивый.       — Мам, ребенок мой. Пожалуйста, давай не будем всё это ворошить. Я просто сказал, чтобы вы знали, — он откинулся на диване, проклиная свой длинный язык.       — Ты же говорил, что она тебя бросила. И что теперь? Ты как мертвый труп ходишь, а тут сразу её простишь и всё? Пойдешь за кольцом? — Но Римма Александровна не собиралась останавливаться.       — Боже-е. Давай мы сами разберемся, ок? — Он закрыл лицо руками. Охуенный год. Пусть побыстрей уже закончится.       — Я тебе сразу говорю — я её не приму! Ребёнка — да, но только после того, как мы сами сделаем и получим результаты теста ДНК! Если вдруг окажется, что он не твой — костьми лягу, но ты с ней не будешь!       — Риммуль, не заводись. Он уже взрослый мужик, сам разберется, — Константин Васильевич уже понял, что надо спасать сына.       — Он мой сын, Костя! И твой, между прочим, тоже, если ты забыл! Я не позволю портить ему жизнь.       — Ой, всё! Никто не портит мне жизнь, можете забыть вообще о моих словах, — Дима влил в себя коньяк, заталкивая после ложку «селедки под шубой». — С Новым годом!       Стеклов встал из-за стола и вышел из гостиной, намереваясь выйти во двор, чтобы освежиться. Ну и закурить конечно. У родителей был частный дом с небольшой территорией. Дима накинул парку и сунул ноги в рабочие валенки, ещё слегка мокрые снаружи. Днём с отцом почистили снег с подъездной дорожки и во дворе, но он всё равно опять нападал толстым слоем.       Где-то уже звучали первые салюты, от чего Гром, родительский алабай, жался к вольеру. Внутрь не залазил, он любил когда идёт снег.       — Ну что ты Громик. Чуть-чуть потерпи, скоро всё затихнет, — он потрепал мохнатую голову собаки, которая сразу отозвалась на ласку.       — Дим! — Стеклов обернулся на голос отца. Он так же вышел на улицу, закуривая трубку. — Не сердись на мать, ладно? Она очень за тебя переживает. Я тоже. Мы же видим, каким ты стал.       — Я знаю. Но, просто, не надо выносить мне мозг. Я всё понимаю, но мы сами должны разобраться. Пока я ничего не планирую и не думаю на счёт Оли. Я ещё не отошел. Всё, что могу сейчас ей предложить — это помощь.       —Из-за чего вы всё-таки расстались? Маме я не скажу, останется между нами, — Дима знал, что так и будет. Отец никогда не выдавал его тайн маме.       Он с минуту подумал, а потом начала говорить.       — Мы расстались из-за того, что она хотела сделать аборт. Было много чего, что она мне сказала, это тоже повлияло на наш разрыв. И, в итоге, она не сделала. Узнал я об этом позавчера, случайно, от её подруги       — Да-а уж. Покруче сериала, — Константин Васильевич выпустил дым. — Вы поговорили уже?       — Нет. Пока нет. Я был у неё, но мы только накричали друг на друга и я решил уйти. Оля начала плакать, а ей же нельзя волноваться. Я побоялся этим приездом сделать хуже. Со временем, наверное, мы к чему-то прийдем. Может станет легче.       — Время, сынок, это хорошо. Но оно не лечит. Лечат люди. Если ты уверен, что она твой человек, ты простишь её. Чувства-то к ней у тебя остались? — Мужчина взглянул в глаза сына.       Дима не ответил и отвёл взгляд.       Как только он увидел Олю, такую хрупкую, печальную и с животом, угли в его груди вновь затлели. Но раздувать их сам он не намерен. Пусть в этот раз постарается сама.       — Значит остались, — Константин Васильевич хлопнул сына по плечу. — А это, сынок, самое главное.