Цветок и нож

      

«Если бы я мог что-то изменить,

Я тебе клянусь, я бы сделал это,

Но только видит Бог —

Там, где нет любви,

Там бесполезны все методы…»

© Сергей Лазарев — Если бы я мог

      — «Он меня ненавидит», — уверен Хёкджэ.       — «Он злится, когда видит меня», — не сомневается Хёкджэ.       — «Он меня не любит. Не может любить. Любовь не должна начинаться с обмана», — думает Хёкджэ, и одна мысль об этом рвёт его душу на части. Ему хочется плакать, хочется спрятаться под одеялом, чтобы никто больше не нашёл его — и хочется вырвать своё сердце, чтобы оно не болело так сильно.       Общество Хичоля временно и прекратится на следующий же день, так как Хёкджэ не хочет, чтобы старший мембер изнурял себя, находясь здесь, в больнице, о которой у него явно не самые приятные воспоминания. Но сейчас, когда Хёкджэ растерян, напуган реакцией Донхэ и не представляет, как быть дальше, он не может смело сказать Хичолю — Возвращайся в общежитие. Всё, на что ему хватает сил — это послушно заслушиваться историями старшего мембера и старательно забивать ими свою голову, чтобы хоть ненадолго отвлечься от всего этого кошмара.       Донхэ продолжает злиться, Донхэ продолжает винить себя в произошедшем — и Хёкджэ не представляет, что сделать и сказать, только бы лидер группы не реагировал на него… так. Хёк замечает, как-то и дело Донхэ наблюдает за ним, и эти взгляды тревожат его — лидер группы зол, ему противно смотреть на Хёкджэ, ему больно от всего этого обмана, ему больно от того, что Ынхёка больше нет, ему страшно от предательства Шивона.       Он не может контролировать всё, как привык, он не может довериться барабанщику, как привык, он не может поговорить об этом с «Ынхёком», как привык.       Он не жалеет, что Хёкджэ выжил — но не может быть рядом, чтобы успокоить его и успокоиться самому, он желает Хёкджэ скорее поправиться — но не может перестать ненавидеть его и презирать. Не может не волноваться о нём — но и не может сдержать желание абстрагироваться от Хёкджэ.       Не может не желать, чтобы их больше ничего не связывало.       — Ты правда хотел размяться, мышонок? — участливо интересуется Хичоль в коридоре, подставляя Хёкджэ свою руку для опоры, как только за ними закрывается дверь, ведущая в палату, а Ёнун отступает к стене, пристально наблюдая за этой парочкой, но и не мешая им «проветриваться». — Или всё дело в том, что ты пожелал убрать из палаты чей-то основной раздражитель?       — Что?.. — растерявшись, Хёк аж запинается ногой о свой тапочек, но старший мембер тут же хватает его свободной рукой за плечо, помогая удержать равновесие и устоять. Благодарно и немного нервно улыбнувшись Хичолю, Хёкджэ, опасливо оглядевшись и качнув головой, чтобы Ёнун не встревожился и не ринулся на помощь, тихо спрашивает:       — Это… было так заметно?       — Ну, не хватало только неоновых букв на флаге, которым ты так старательно размахивал, — шутит Хичоль, мягко усмехнувшись. — Ну, знаешь, эта виноватая мордашка и твои извечные «Я не хочу ему мешать», «Он так устал» и «Я постараюсь всех исцелить, даже если мне самому очень плохо». Хоть в одной из формулировок я ошибся, мышонок?       И Хёкджэ бы очень хотел сказать, что Хичоль ошибся в своих суждениях, но он не может снова солгать старшему мемберу, особенно когда тот продолжает так ласково называть парня «мышонком» — тот действительно был прав, ведь старший мембер слишком быстро стал читать «Ынхёка» как открытую книгу. И, думая об этом, Хёк поудобнее хватается за руку Хичоля, бодро ступая по коридору, и тихо вздыхает, отвечая:       — Нет… ты абсолютно прав, Хичоль. Но я не мог поступить иначе. Ты же видел, как Донхэ на меня смотрит…       — Да видел я всё, — старший мембер посерьёзнел, обеспокоенно покосившись на Хёкджэ. — И конечно, его состояние меня тоже тревожит, как и тебя. Но я и о тебе волнуюсь. Да, отрицать твоё прямое участие в этом бардаке бессмысленно, но нельзя же так себя винить, мышонок…       — Я просто… очень хочу сделать хоть что-то правильно, — признаётся Хёкджэ, доверчиво глядя на Хичоля — ему очень хочется поделиться своими тяжёлыми мыслями, чтобы хоть немного, но облегчить груз на своей душе. — Мне было так страшно думать о том, как Донхэ отреагирует на всю эту правду, но… видеть, как он мучается и винит себя — ещё страшнее.       — Дай ему время, — советует старший мембер, тряхнув волосами, с характерным тёмным взглядом, полным уверенности. — Время-время-время. Очень много времени. Всё-таки твои «перемены в поведении» он больше месяца терпел — и всего разок сорвался на моей памяти. А тут ему пришлось действовать быстро, наперекор собственным желаниям и принципам — и практически вслепую. Он к такому не привык. Подобное выбивает его из колеи практически моментально… но ты и сам это наверняка видел.       — И снова ты прав, — Хёкджэ останавливается и отпускает руку Хичоля, замявшись перед тем, как продолжить говорить. — У меня просто голова идёт кругом и я не знаю, что мне делать…       — Так ты и головой приложился — и остался по сути наедине со своей правдой, — Хичоль протягивает руку к голове Хёкджэ и, мягко улыбнувшись от того, что парень не отшатывается от него, старший мембер легко поглаживает его по забинтованному затылку, практически не надавливая на повязку. — Хоть тебе и пришлось всё рассказать — очевидно, что ты чувствуешь себя очень одиноко во всех этих последствиях. Да и с Донхэ у вас всё запутано сейчас.       — Донхэ… — тихо повторяет Хёкджэ, доверчиво прильнув к руке Хичоля и шумно вздохнув — от новой мысли о том, что сейчас на душе у лидера группы, ему снова хочется плакать. — Он меня ненавидит… я понимаю.       — Ничего ты не понимаешь, — возражает Хичоль, покачав головой, но явно контролируя себя, так как его касания головы Хёкджэ по-прежнему очень бережны и аккуратны. — Вот скажи мне — когда ты влюбился в Донхэ? Только честно.       — Влюбился… — нервно сглотнув, парень немного задумывается перед ответом, но, понимая, что Хичоль уже знает ответ, просто хочет тем самым подвести его к какому-то выводу, смело отвечает:       — В тот миг, когда впервые увидел ваше выступление по телевизору. А потом, когда я пришёл к вам — я смог узнать его как человека, а не только как артиста. И… мои чувства не изменились. Даже сейчас, когда он так злится на меня, я…       — Ты его любишь, — так легко и проницательно соглашается старший мембер, пожав плечами. — А он любит тебя. Но пока он не может себе в этом признаться. Он запутался — вот и всё.       — Было бы всё так просто… — Хёкджэ удручённо покачивает головой: ему бы очень хотелось, чтобы в жизни всё происходило также легко, как всегда говорит Хичоль. — «Он говорит так оптимистично и правдоподобно, что ты невольно веришь ему… Но так не бывает, верно?» — ехидно вопрошает внутренний голос, от которого Хёку становится тошно. Но старший мембер, ничуть не смутившись, снова находит, что сказать:       — Жизнь — в любом случае непростая штука, мышонок. Может, ты особо не всматривался, но я прекрасно видел глаза нашего лидера. Как он на тебя смотрел, когда ты просто что-то приготовил. Когда захотел прибраться. Когда аквариум притащил. Ты не видел, в каком он был состоянии, пока ты был без сознания. Как он на Чонсу сорвался, когда тебя его нападки с непривычки расстроили.       Хёкджэ не находит, что на это ответить. Израненная совесть так и кричит о том, что для Донхэ все эти воспоминания сейчас несут только новую боль, но объяснить это влюблённому сердцу очень сложно — в глубине души Хёк всё равно невольно затрепетал от слов Хичоля о том, что Донхэ действительно может испытывать такие тёплые чувства именно к нему, к самому Хёкджэ.       — Он каждый твой вздох ловил, каждый шаг взглядом провожал, — уже тише добавляет Хичоль, убедившись, что Хёкджэ внимательно его слушает и ловит каждое его слово. — Ты просто покорил его, как и всех нас. Он уже много раз и словом, и делом, доказал, что втрескался в тебя по уши. У вас какая-то своя непередаваемая химия, прямо как в его песнях. Осталось ему самому себе про это напомнить, когда весь этот дурдом немного отступит. Пока всё, что ты можешь, мышонок — это сложить лапки и ждать. Не торопи его — а дальше в своих тараканах Донхэ сам разберётся.       И Хёкджэ бы очень хотелось, чтобы и в этом Хичоль оказался прав. — «Он же столько лет знает Донхэ… вдруг он и в этом не ошибся?» — парень не подавляет этот короткий укол эгоистичных мыслей, так как он не сделан из нефрита и прекрасно понимает, что ему хочется вернуть то тепло, ту нежность и заботу, что были между ними всего несколько дней назад.       Но даже если Хичоль ошибся в том, что Донхэ испытывает сейчас по отношению к Хёкджэ, Хёк полностью согласен с ним в одном — Донхэ изрядно вымотан всем этим кавардаком и нуждается в покое также, как и Хёкджэ. Придя к этому довольно простому выводу, парень по возвращении в палату почти тут же закрывает рукой рот Хичолю, чтобы тот своим громким голосом не разбудил только задремавшего было Донхэ. — «Хотя бы сейчас он поспит и отдохнёт…»       Но ночью Хёкджэ совсем не спится — Хичоль, прикорнувший рядом с ним, почти тут же принимается довольно похрапывать, растянувшись на койке и раскидав руки и ноги в разные стороны, и спать рядом с этим чудом, занимающим всё пространство, не так просто. — «Утром я обязательно поблагодарю его за то, что даже с его неприязнью к больницам он продолжает присматривать за нами…» — вполне уверенно думает Хёкджэ, перебираясь с койки в кресло рядом с ним и осторожно укрывая старшего мембера своим тонким одеялом. — «Но это будет завтра. А пока — пусть он поспит…»       Главное, что радует Хёкджэ — Донхэ спит, и не таращится на него так испытывающе, так презрительно и с плохо скрываемой злостью. Во сне Донхэ не винит себя, не терзает себя — и не разрывается от всех этих тяжёлых эмоций и мыслей. По крайней мере, Хёкджэ на это надеется, ведь сны не может контролировать никто, даже такой привыкший к ответственности и контролю человек, как Донхэ.       Но полноценно расслабиться во время сна у Донхэ не получается — сквозь ночную тишину, прерываемую лишь храпом Хичоля, лидер группы шумно и прерывисто дышит, его руки с силой сжимают одеяло, как будто во сне парень намерен разорвать эту ткань на мелкие клочки. Донхэ то хмурится сквозь сон, то мотает головой, тяжело сглатывая из-за дискомфорта в шее — и он глухо стонет, мечется и неразборчиво что-то бормочет. — «Ему снится кошмар?» — предполагает Хёкджэ, нерешительно ёрзая в кресле — каждая клеточка его тела практически кричит о том, что он должен подойти ближе и попытаться хоть как-то успокоить Донхэ, чтобы тот не оставался наедине со своими кошмарами. — «А если он снова разозлится, узнав, что я сидел рядом?» — боязливость Хёка никуда не девается, так как всю свою жизнь он предпочитал разрешать конфликты миром, а в нынешней ситуации это будет трудновыполнимо. — «Сейчас я так его раздражаю… лучше не подходить к нему…»       — Прошу тебя… — тихо застонал Донхэ, практически захрипел, — и от этого Хёкджэ даже невольно вздрагивает — ему начинает казаться, что лидер группы слышит его мысли и зовёт его сквозь эти сомнения и страхи. — Прошу…       — «Я не могу остаться в стороне», — убеждает себя Хёк, поднявшись с места и осторожно подходя ближе к койке Донхэ. За Хичоля Хёкджэ сейчас совсем не переживает — старшего мембера разбудить и в общежитии было не так просто, а уж здесь, тратя все свои силы и энергию на уход за пострадавшими, Хичоль и подавно спит очень крепко. Сейчас важнее — Донхэ, которому явно что-то снится и мучает его.       — «Даже если он об этом узнает и разозлится… Я не могу поступить иначе…» — думает Хёкджэ, присаживаясь рядом с койкой Донхэ — конечно, он мог бы и просто склониться над парнем, но что-то подсказывало Хёку, что в таком случае Донхэ, проснувшись, может невольно отпихнуть его, не рассчитав силу — и тогда Хёкджэ может упасть и снова стукнуться головой.       — «Будить или не будить?» — Хёк замялся, наблюдая за тем, как лидер группы хмурится сквозь сон и хрипло постанывает. — «Ещё совсем недавно я мог просто теснее прижаться к нему во сне — и он успокаивался, а теперь…»       Вариант, как и раньше, просто лечь к Донхэ Хёкджэ решительно отметает — несмотря на уже второе сотрясение, рассудительность и здравый смысл Хёка никуда не делись и он понимает, что подобное будет совсем неправильно и неуместно. Но желание хоть чем-то помочь Донхэ и попытаться его успокоить стало практически невыносимым — потянувшись вперёд, Хёкджэ, закусив губу, нерешительно касается пальцами лба Донхэ, чуть пригладив белые пряди волос. Он боится, что из-за этого прикосновения лидер группы тут же откроет глаза, но Донхэ лишь что-то неразборчиво выдыхает и запрокидывает голову, как будто подставляя лоб под пальцы Хёкджэ и подсказывая ему тем самым стать немного смелее.       — Чшш, всё хорошо… — тихо шепчет Хёкджэ, наклонившись ближе и продолжая медленно поглаживать Донхэ по лбу тёплыми пальцами. Ему хочется сказать что-то ещё, что-то такое, что успокаивало его, когда с ним в такие моменты тихо разговаривал Донхэ. — «Он даже сейчас такой красивый…» — подмечает Хёкджэ, невольно любуясь этим красивым лицом лидера группы, как будто мгновенно постаревшего на несколько лет от последних новостей. — «Этот красивый профиль и высокий лоб у него от отца», — думает Хёк, еле сдерживаясь, чтобы не начать обводить подушечкой пальца контур носа и линию челюсти Донхэ. — «И эта бронзовая кожа тоже. А этот его проницательный взгляд — от госпожи Ли. Наверное, ему было больно видеть то, как его родители с пониманием и заботой относятся ко мне… Это же в первую очередь его родители. Они должны быть на его стороне».       Донхэ, хоть и замер на койке, но так и не перестал хмуриться и тяжело дышать — прикосновения Хёкджэ немного утихомирили парня сквозь его сон, но так и не успокоили. — «Я хочу ему помочь, но… не знаю, как», — думает Хёк, и, тихо вздохнув, медленно начинает убирать руку со лба Донхэ. Но лидер группы, потеряв ощущение прикосновения, даже неосознанно дёргается следом сквозь сон, застонав громче — и это тревожит Хёкджэ. — «Что же мне делать...?»       — Я… я здесь, — осторожно произносит Хёк. Он не знает, поможет ли это — и не знает, не сделает ли он тем самым хуже, разбудив Донхэ, но, поколебавшись, он снова кладёт руку на голову Донхэ и принимается аккуратно поглаживать спящего парня по волосам. Хёкджэ надеется, что ровный, как будто монотонный ритм движений по-своему убаюкает Донхэ — и тот наконец сможет отдохнуть и набраться сил для борьбы со всеми этими испытаниями.       — Я с тобой. — повторяет Хёкджэ, решив, что Донхэ просто нужно услышать хоть чей-то знакомый голос рядом — и внимательно наблюдает за тем, как парень постепенно расслабляется и затихает, провалившись в фазу глубокого сна. — Я здесь. Я с тобой.       И Хёк опасался реакции Донхэ совсем не зря — проснувшись, лидер группы тут же отбросил свои кошмары как причину для того, чтобы Хёкджэ сидел рядом с ним и вообще прикасался. — «Я понимаю…» — Хёк даже не пытается оправдаться перед Донхэ, поскольку тот был прав — Хёкджэ в очередной раз, будучи совсем чужим ему человеком, нарушил личное пространство лидера группы, полез к нему без разрешения, пусть и с благими намерениями. — «Донхэ имеет право злиться на меня…»       Но к вопросу Донхэ о том, почему Хёкджэ здесь, парень оказался не готов. Перевести тему на то, почему Хёк изначально пришёл к ребятам вместо брата, тоже не вышло — лидер группы даже спросонья оказался слишком проницательным и отрезал Хёкджэ эту неловкую попытку избежать тяжёлого разговора здесь и сейчас. Донхэ просит сказать правду, поскольку он уже устал от этих увёрток, лжи и тайн — и Хёкджэ тоже устал от этого, потому и даёт себе немного свободы.       Той свободы, что сразу же пролилась слезами.       Хёкджэ признаётся в своих чувствах — и Донхэ не перебивает его.       Хёкджэ задыхается от плача — и Донхэ ничего не говорит.       Лидер группы молчит даже когда Хёкджэ наконец сам себе открывает одну простую истину — в отношения с Донхэ он ввязался исключительно по своим эгоистичным соображениям. В те моменты ему не нужно было копировать поведение Ынхёка, так как Хёкджэ совсем не знает, как брат вёл себя в отношениях — Ынхёк не знакомил его со своими пассиями по вполне очевидным причинам конфиденциальности знаний о его брате. А раз Хёкджэ не копировал Ынхёка в те моменты и не пытался заменить Донхэ своего брата, то причина остаётся одна — Хёкджэ сам захотел этого и не смог ответить «нет» на прямой вопрос лидера группы. — «Я просто хотел быть счастливым среди всего этого кошмара…» — понимает Хёк, наконец признавшись в этом самому себе и прижав руку Донхэ к своему лицу, уткнувшись губами в ладонь. — «Хотя бы на те краткие мгновения… но я хотел быть счастливым… Но какой ценой я отплатил за эти мгновения…»       Хёкджэ казалось, что от того, что он будет честен, как перед Донхэ, так и перед собой, ему станет легче, но легче не становится — слёзы продолжают литься, а стыд не отступает. — «Он же мне не поверит, да?» — думает Хёк, не решаясь поднять голову, чтобы посмотреть на лидера группы — парень почти уверен, что его глаза увидят лишь презрение и отвращение в этом красивом лице напротив. Но Донхэ и не просит смотреть на него — уже как будто забыто-привычным жестом он мягко надавливает рукой на затылок Хёкджэ, вынуждая его наклониться ближе — и бережно касается его лба тёплыми губами.       Не вынужденно. Не искусственно. Не перебарывая себя. Не отвлекаясь на ненужные слова.       Просто потому, что им обоим это было нужно.       Донхэ не отталкивает Хёкджэ, не прогоняет прочь — и не говорит о тёплых чувствах. Но он говорит лишь те самые три слова, от которых израненное сердце испуганно замирает, боясь ошибиться и обрести ложную надежду.       — «Ты нужен мне».       Хёкджэ понимает, что это не прощение и не признание. «Нужность» измеряется не только степенью влюблённости — это может быть также и совершенно прагматичной мерой, ведь в этом разбирательстве им всем нужны показания «Ынхёка», чтобы найти хоть какой-то выход из ситуации. Но сейчас ему хватает и этого. Лишь пара искренних слов — и пугающее Хёкджэ будущее уже не кажется таким чёрным и беспросветным. Слова, которые не дают никаких гарантий — но от которых сквозь спокойную, невозмутимую честность проскальзывает хотя бы капля того тепла, что надёжно укутывало Хёкджэ всё последнее время. Мимолётный взмах крохотных крыльев надежды — и парню хватает и этого, чтобы сердце снова взволнованно забилось, как раньше.       Но Донхэ снова предлагает лечь рядом — и это вызывает у Хёка множество сомнений. Он не уверен, что это хорошая идея, даже если в глубине души всё трепещет от подобного предложения. Но сейчас у них с Донхэ всё так запутанно, вдобавок лидер группы до сих пор злится на него и даже честно признался, что временами хочет сам придушить Хёкджэ в качестве расплаты за все сотворённые беды — как в такой обстановке продолжать находиться рядом и не ждать, что в любую секунду Донхэ может сорваться и гневно зарычать, сердито оттолкнуть или, может быть, даже ударить?       Но Донхэ и сам словно замирает после своей просьбы: почти не дыша, он внимательно наблюдает за сомнениями на лице Хёкджэ, словно в очередной раз слишком быстро их считывая. Кажется, что лидер группы проявляет лишь сочувствие к Хёку, но в то же время есть в его голосе что-то отдалённо-умоляющее, когда Донхэ шёпотом добавляет:       — Иди ко мне… Пожалуйста.       И Хёкджэ не может устоять от таких слов.       И он идёт туда, куда его зовут — в сильные и тёплые руки, в это надёжное убежище, где Шивон его не достанет.       Туда, где он чувствует себя в безопасности.       Хотя бы на ещё одну ночь.

***

«Необъяснимо, но факт, что ты — тот,

С кем сердце нашло покой, и маски все сброшены.

Но всё, что внутри меня — на двух берегах,

Я должен уйти, хоть мне так хорошо с тобой.

Я себе выдумал любовь,

Из ничего создал — и сам же в неё поверил,

Едкий самообман прямо в кровь…»

© Сергей Лазарев — Если бы я мог

      Хёкджэ уже по привычке просыпается рано утром — в коридоре изредка доносятся шаги ранних медицинских работников, но ещё нет этой суеты, множества отвлекающих звуков и писка различных приборов. Но зато сегодня он проснулся без этого ощущения пронизывающей тело и разум тревоги — всё потому, что этой ночью Хёкджэ чувствовал и телом, и душой, что он был под надёжной защитой Донхэ.       Тихо зевнув, Хёкджэ спросонья чуть потирается щекой о тёплый торс Донхэ, прислушиваясь к ровному сердцебиению. — «Оно стучит так спокойно…» — думает Хёк, понимая, что Донхэ ещё спит. Чуть приподнявшись, с осторожностью, чтобы рука лидера группы не сползла с его плеча, Хёкджэ с сонным любопытством рассматривает спящего парня. Лидер группы лежит на спине, подложив свободную руку под затылок, и глубоко дышит, больше не хмурясь сквозь сон. — «Сейчас его ничего не тревожит…» — с облегчением думает Хёкджэ, наблюдая за Донхэ и еле сдерживаясь от желания прикоснуться к его тёплой щеке. — «Пусть он ещё поспит».       Но, видимо, от лёгкого копошения под боком Донхэ всё-таки проснулся, так как парень сонно открывает глаза и молча смотрит на него, то ли не до конца осознавая, что происходит — то ли чего-то выжидая. — «Но чего ты ждёшь?..» — Хёкджэ, закусив губу, молча таращится на Донхэ в ответ и в итоге решает первым прервать молчание, тихо пробормотав:       — Доброе утро?..       — Доброе утро, — тут же выдыхает Донхэ, и часть нерешительности между ними сразу спадает: как будто даже из прояснившегося взгляда лидера группы уходит накопившееся напряжение. Неожиданно Донхэ переводит взгляд выше головы Хёкджэ, чтобы рассмотреть, что происходит в палате, и негромко добавляет:       — Хичоль ещё спит?       — Хичоль? — тихо переспрашивает Хёк, совсем забыв о старшем мембере. — «Точно… он же спит на моей койке…» — парень вспоминает, что ему нужно будет вернуться в кресло или под бок Хичоля до его пробуждения, иначе к ним с Донхэ будет явно повышенное внимание, с которым они могут и не справиться. Но в тишине Хичоль снова что-то принимается неразборчиво бормотать, шумно всхрапнув перед тем, как опять затихнуть в новой фазе сна. Аж вздрогнув от столь громкого звука, Хёкджэ встречается глазами с растерянным взглядом Донхэ — и хихикает себе под нос, немного оживившись. Им с лидером группы в очередной раз не нужны слова — и, видимо, Донхэ подумал о том же, так как и он многозначительно хмыкает, с улыбкой покачав головой. — «Хичоль даже когда не старается — всё равно приносит свет и тепло…» — думает Хёкджэ, продолжая смотреть на Донхэ и пытаясь подавить сонную зевоту.       — Знаешь, я думаю, что нам нужно ещё поспать, — мягко предлагает лидер группы, протянув руку и очень осторожно поглаживая по макушке Хёкджэ, словно передавая часть тепла через подушечки пальцев. — Хичоля ранней пташкой не назвать, а в раннем осмотре мы уже не нуждаемся.       — Да, я бы ещё подремал, но… — соглашается Хёкджэ, стараясь не растаять от столь приятных, уже почти позабытых прикосновений, и при этом немного замявшись. Кажется, что ещё совсем недавно он легко понимал главный смысл многозначительных слов Донхэ, но теперь парню кажется, что он вернулся в прошлое. Хёкджэ как будто подхватило вихрем событий и выбросило туда, в первую переписку с Донхэ через социальные сети, когда без интонаций голоса Хёк совсем не понимал, что именно пытается сказать лидер группы — и невольно ошибался, тревожа его ещё больше.       Сейчас Донхэ не торопит его с ответом и выжидающе ждёт, явно проявляя тем самым недюжинное терпение, так что, понадеявшись, что он правильно сформулировал свой повод для беспокойства, Хёкджэ аккуратно интересуется:       — Мне нужно… уйти к Хичолю или я… могу остаться?       И Донхэ даже замолчал, испытывающе уставившись на Хёка. От столь внимательного и проницательного взгляда, направленного на него, Хёкджэ хочется съёжиться и спрятаться — настолько он перестал понимать лидера группы и разучился предугадывать его реакции. К счастью для Хёка, в этот раз во взгляде Донхэ нет ненависти — и нет злости. С наспех обретённым спокойствием и крупицами привычной размеренности парень, чуть подумав, отвечает:       — Я бы хотел, чтобы ты остался. Но ты сам знаешь, что будет лучше для тебя самого. Решать тебе.       — «Точно также он говорил тогда… в самый первый раз, когда я посещал с ними тренажёрный зал», — вспоминает Хёкджэ, нервно сглотнув: воспоминание о том, насколько был серьёзен Донхэ и в прошлый раз, в том самом зале, когда он прервал свою тренировку для того, чтобы поддержать парня, которого все считали «просто изменившимся Ынхёком», настолько яркое, что аж холодные мурашки бегут по спине. — «И я очень хочу остаться в его сильных руках ещё ненадолго… но стоит ли и дальше испытывать его терпение?»        — Я… очень хочу остаться, — почти шёпотом признаётся Хёк, понадеявшись, что он правильно истолковал настроение Донхэ — и что за эту искренность он не навлечёт на свою голову очередную порцию гнева лидера группы. — Но я не хочу снова… вывести тебя из состояния равновесия. Тебе и без этого хватает поводов для беспокойства.       И теперь в прояснившемся взгляде Донхэ Хёкджэ распознаёт что-то, похожее на уважение — ещё до того, как Хёк «дал добро на их отношения», лидер группы часто смотрел на него именно так: с нескрываемым беспокойством, внутренним смятением, которое не так легко сдержать, и с тем самым уважением. Это было в те моменты, когда Хёкджэ наспех собирал себя по кускам и, превозмогая боль и страх, двигался вперёд, упрямо повторяя:       — «Я справлюсь сам. Меня не нужно задвигать за спину. Только немного поддержи, Донхэ. Только будь рядом».       И Донхэ, считая Хёкджэ Ынхёком, очень точно понимал это желание Хёка справиться самостоятельно — и всегда был рядом. Даже не мешая снующему вокруг Хичолю, нескрываемо опекающему «Ынхёка», и почти не натыкаясь на любопытного Кюхёна, что крутился неподалёку, как любопытный щенок, то и дело «пробуя Ынхёка на зуб» — Донхэ просто был рядом и всегда был готов просто подхватить «Ынхёка» и вынести из этого ада на своих плечах, на своих руках, прикрыв его своей широкой спиной, если у того вдруг кончатся силы. И Хёкджэ был безмерно признателен за эту поддержку и заботу, но как благодарить за то, что Донхэ делал для другого человека?       Считая Хёкджэ другим человеком.       Ынхёком.       И сейчас, когда он снова видит во взгляде Донхэ те самые эмоции, то самое уважение — Хёкджэ снова хочется разрыдаться. Оказалось, что видеть те чувства, что проживает лидер группы, по отношению не к Ынхёку, не к его вынужденной копии, а к самому Хёкджэ — это то ещё испытание для влюблённой и страдающей души. Что-то, во что так хочется поверить.       — Ты молодец, что думаешь об этом — и говоришь так открыто, — тихо хвалит его Донхэ, немного помолчав перед этим и обдумав то, что сказал Хёкджэ. — И я постараюсь контролировать себя и… предупреждать тебя, если мои эмоции снова выйдут из-под контроля. Но сейчас я бы поспал ещё немного, и мне будет спокойнее, если ты останешься здесь. Не бойся меня и… не убегай. Пожалуйста.       — Не убегу, — Хёкджэ усмехается себе под нос и, немного подтянувшись, снова ложится рядом с Донхэ, в его сильных и тёплых руках. — Мне немного страшно… но не больно. Я не убегу. Я здесь.       — Хорошо, — с явным облегчением выдыхает Донхэ и сам покрепче обвивает Хёка руками, позволяя тому снова уткнуться носом в его загорелую шею, почти без опаски, уже не испытывая дискомфорта в шее от случайных и лёгких прикосновений. — Ничего не бойся. Мы наберёмся сил — и со всем справимся. Всё будет хорошо.       Хёкджэ расслабленно вздыхает и закрывает глаза: глубокое дыхание Донхэ и ровное сердцебиение словно убаюкивают его, а тепло, фактически окутывая Хёка, так и затягивает в сон. — «Мне просто нужно ещё немного поспать…» — думает Хёкджэ, успокоившись и позволив себе выбросить из головы все пугающие мысли ещё ненадолго. — «Просто отдохнуть ещё немного, пока он снова не начал ненавидеть меня…»       И к радости Хёкджэ, им обоим удалось вздремнуть ещё несколько часов — Ким Хичоль и вправду не любитель раннего подъёма, так что обоих пострадавших никто не тревожил до самого завтрака. Хотя Хёк бы не удивился, если бы с самого утра в палату ворвался бы кто-нибудь из родителей Донхэ или Йесон, подгоняемый Рёуком на бегу. В представлении Хёкджэ Кюхёна бы благоразумно оставили сегодня в общежитии, так как тому надо прийти в себя после встречи с отцом, а госпожа Ким после вынужденной отповеди Хёка скорее всего и сама нескоро захочет прийти в палату.       И Хёкджэ не ошибся — в этот раз посидеть с пострадавшими вызвались Рёук и Йесон. И этой спокойной, немногословной энергии Хёку не хватало — ему до сих пор неловко, что все так искренне хлопочут около парня, которого на самом деле знают лишь чуть больше месяца. Так что в какой-то мере невозмутимость Чонуна и участие Рёука, отголоска той самой, как будто прошлой жизни, оказались как раз кстати.       Хёкджэ успел перебраться в кресло рядом со своей койкой до пробуждения Хичоля — Донхэ, проснувшись первым, тихонько разбудил его и предложил вернуться в кресло до завтрака, если они оба не хотят попасть в неловкое положение. И Хёк тут же подчинился — на самом деле от предусмотрительности Донхэ он даже испытывает что-то вроде благодарности, ведь даже в таком вопросе он может положиться на лидера группы и не бояться разоблачения, как раньше. И впервые за последние дни Хёкджэ не испытывал неловкости и страха, пока тихонько перебирался на другой конец палаты, к креслу. Он чувствовал на себе беспокойный взгляд Донхэ — и не боялся.       Хёкджэ не мог не послушаться Донхэ даже в этом.       Донхэ просто сказал: «Не бойся меня» — и Хёку было этого достаточно.       Потому что они оба понимали, сколько смысла было заложено в эти слова. Донхэ никогда не говорил Хёкджэ не бояться, если видел, что ситуация действительно страшная для него. Он никогда не произносил эти слова, которые были бы совершенно бесполезны, как пустой звук — Хёкджэ бы не услышал, не отреагировал, не понял.       Донхэ говорил только: «Я не могу, но хочу понять тебя. Хочу разделить это вместе с тобой. Я рядом. Я с тобой» — и это работало, поскольку Хёкджэ понимал: он не был один в этой боли.       Но теперь Донхэ сказал: «Не бойся меня», — и Хёкджэ поверил ему.       Не мог не поверить.       И Хичоль, едва разлепив веки, тут же принялся взволнованно охать и причитать, небезосновательно решив, что Хёкджэ не спал из-за него всю ночь — практически запихав вяло сопротивляющегося парня под одеяло, старший мембер чуть было не начал заламывать свои руки, искренне раскаиваясь в том, что он «не дал мышонку отдохнуть». Но, опасаясь снова вернуть Донхэ в то раздражённое состояние такой излишней суетой, Хёк поспешил успокоить Хичоля, заверив его, что он вполне выспался, так как лидер группы любезно позволил ему вздремнуть рядом. Несмотря на первоначальное желание утаить детали прошлой ночи от Хичоля, Хёкджэ быстро понял, что придётся рассказать ему часть правды, иначе старший мембер наведёт нешуточную панику касаемо режима Хёка.        — «Лишь бы только он не вздумал это как-то шуточно комментировать…» — переполошился Хёкджэ, когда Хичоль замолчал, хитро покосившись на молчавшего всё это время лидера группы. Хёк, заметив, как старший мембер уже приоткрывает рот, намереваясь выстрелить одной из своих неловких шуточек, замер на койке, не зная, как привлечь внимание Хичоля, и почти бесшумно выдохнул от беспомощности:       — Нет… прошу…       — …Ну и молодец, Донхэ, что мышонка к себе пустил. Хотя могли бы и меня растолкать. В конце концов не мне в первую очередь отдых нужен, — Хичоль как будто не расслышал Хёкджэ, но в то же время тут же изменил свой настрой на более деловой, не задавая ни единого вопроса. — «Так он услышал? Или просто догадался, что нам неловко?» — гадал Хёк до тех пор, пока старший мембер не повернулся и не подмигнул ему украдкой. Такой короткий и лёгкий жест, но от него Хёкджэ тут же стало очень спокойно. В очередной раз Хичоль продемонстрировал чудеса понимания и догадливости — он не стал высмеивать и без того неловкую тему для разговора и быстро перевёл всё к завтраку, которым он «обязан накормить два упрямых рта, пока не пришла его смена».       И когда Хичоля наконец удалось выпроводить в общежитие, под присмотр его матушки, госпожи Ким, а в палате появились Йесон и Рёук, — Хёкджэ, и Донхэ смогли облегчённо выдохнуть. Несмотря на то, что помощь и забота Хичоля были невероятны, неоценимы, важны и нужны, всё-таки его энтузиазма было сейчас слишком много для них двоих. В заразительно невозмутимой энергии и Донхэ, и Хёкджэ нуждались гораздо больше.       — Как там Кюхён? — негромко интересуется Хёк, когда Рёук усаживается в кресло рядом с ним, а Йесон занимает место рядом с койкой Донхэ, что-то тихо спрашивая у лидера группы. — А рыбки? И как вы расположились на ночь…       — Прекрати уже наконец волноваться обо всём на свете, кроме себя, — друг хмурится, но вполне беззлобно шлёпает Хёкджэ по руке, скорее шутливо, чем действительно для того, чтобы укорить. — Главное, сам тут поправляйся поскорее. Ваш шебутной в порядке, насколько я могу судить. Но можешь у Чонуна уточнить, я не обижусь. Всё-таки он знает этого шкоду гораздо лучше, чем я.       — Меня здесь усиленно лечат, а Йесон не выглядит встревоженным, так что, думаю, насчёт Кюхёна ты прав, — Хёк легко пожимает плечами, покосившись на самого загадочного мембера группы. — Да и вы с ним вроде как поладили, да? В общежитии же всё спокойно?       — Да, пока мы обоюдно отодвинули свои споры ради такого дела, — шутит Рёук, многозначительно хмыкнув. — В общежитии пока немного тесновато. Диван Хичоля мы расправили для родителей Донхэ, а госпожа Ким и Хичоль ночуют в вашей комнате, так что все кое-как уместились без проблем. У рыбок ваших всё по-прежнему, никто про них не забывает. Родителям Донхэ они понравились, кстати. Госпожа Ли даже пошутила, что рыбка, которую для тебя Донхэ выбрал, очень на тебя похожа. Взгляд такой же пугливый, доверчивый, и при этом наивный.       — Ну что, как ты тут, Ынхёк? — Йесон, как и всегда, неожиданно оказывается рядом, такой же невозмутимый и спокойный, как будто ничего не произошло. И Хёкджэ приходится переключиться вниманием на гитариста, не успев ни посмеяться с сравнения себя с рыбкой в представлении госпожи Ли — ни расстроиться от того, что «назначал» Донхэ рыбку Ынхёку, а не ему самому.       Зато Чонун очень легко справляется с текущим безумием — он даже не путается с именем, не испытывает неловкости, не запинается перед тем, как назвать Хёкджэ Ынхёком — как будто всё осталось как раньше и он ничего не знает об этом обмане.       — А? — встрепенувшись, Хёк немного растерянно улыбается Йесону, в глубине души будучи благодарным ему за то, что гитарист подошёл сам, чтобы поговорить. — Я… получше. Рёук говорит, что теперь в общежитии немного тесновато, но я рад, что у вас там всё хорошо. Я… волновался за Кюхёна.       — Кюхён уже большой мальчик, и он сам принял решение связаться с отцом. Думаю, в глубине души он с самого начала готовился к этим последствиям из эмоций, воспоминаний и чувств, — Чонун присаживается на край койки Хёкджэ, как будто догадавшись, как сильно он хочет поговорить об этом. — Он будет в порядке. Рано или поздно ему пришлось бы двигаться вперёд, а ситуация, можно сказать, его немного к этому подтолкнула. Мы за ним присмотрим и поддержим его, не волнуйся.       — Это хорошо, — вздыхает Хёк, чувствуя большое облегчение: Йесон видел Кюхёна и его горе с самого начала, так что уж он-то точно должен знать, в каком состоянии сейчас макнэ группы. — Только… не рассказывай Кюхёну, что я спрашивал о нём, ладно? Кюхён же не очень любит, когда его опекают, особенно посторонние люди, и… Вы чего?       — Ты так ничего и не понял? — усмехается Чонун, многозначительно переглянувшись с Рёуком, недоверчиво скрестившим руки на груди. — А ведь даже родители ребят ещё на концерте заметили, как Кюхён около тебя вьётся и преданно в глаза заглядывает. Да он обожает тебя, Хёкджэ.       — Меня?.. — Хёк растерянно оглядывает Йесона, согласно качающего головой Рёука — и невольно косится на притихшего Донхэ, который слушает их разговор с явным интересом. — «Кюхён же так злился на меня всё это время…» — Хёкджэ закусывает губу, не зная, что ему и думать — ещё и Чонун так по-особенному сделал акцент на имени Хёка, настоящем имени Хёка, хотя он просил ребят и дальше называть его Ынхёком. Не зная, шутит ли Чонун или же говорит серьёзно, Хёкджэ неуверенно возражает:       — Но Кюхён так злился на меня, особенно когда приходилось как-то мне помогать…       — В этом-то всё и дело, — Йесон удовлетворённо качает головой, убедившись, что Хёкджэ внимательно его слушает. — Ты то прятался от нас, то робко просил о помощи, то срывался на крик и обмороки, а то и просто молчал — но всё равно ты даже через свою боль заботился о нас, разговаривал, пытался понять, заступался и прикрывал. Ты даже сумел отвести от нас подозрения Шивона — в такой ситуации, когда угрожает опасность, не каждый смог бы придумать подобное. Да, ты пару раз проехался по его больным мозолям, но все видели, что это было не со зла. Ты живой, Хёкджэ. Не Ынхёк, а ты. Именно ты. По-настоящему. А Кюхён очень тонко чувствует такие вещи — потому он тебе и доверился.       — Чонун прав. Ты действительно очаровал Кюхёна, — с какой-то внутренней горечью в разговор вступает Донхэ и Хёкджэ хочется невольно сморщиться — пусть в голосе лидера группы сейчас нет враждебности, но какая-то острая зависть вперемешку с усталостью и ноющей болью так и витает в воздухе. — Благодаря тебе он впервые за последний год начал деловито бегать по общежитию, пусть и с кормом для рыбок в руках. Ты смог успокоить его после прочитанной книги и позаботиться, когда у нас была пустая аптечка. Ты убедил его впервые после его траура поехать со мной в церковь. С тобой он смог послать цветы родителям — и даже снова связался с отцом, чтобы попросить его о помощи. Мы за прошлый год смогли только наспех склеить его душу до хрупкого равновесия — а ты нашёл способ, как укрепить её.       — Но я же… — замялся Хёкджэ, сжимая пальцами край одеяла — поверить в то, что Кюхён действительно хорошо к нему относится после всего, очень хотелось. — Я же столько обманывал и… Он же должен злиться, что я только создавал вам проблемы, разве нет?       — Не скажу, что я в восторге от этого зазнайки, но они дело говорят, — Рёук пожимает плечами, когда Хёк переводит взгляд на него в ожидании продолжения сказанной мысли. — В целом, судя по реакции фанатов, многие догадывались, что ребята хлопотать около тебя весь концерт будут. Но Кюхён… он меня удивил. Я до последнего думал, что он в своём образе невинного макнэ будет беззаботно рядом с тобой скакать — и только. Но когда он выбежал к тебе из-за кулис после твоего соло… в общем, даже издалека было видно, как его от волнения колотило вместе с тобой. В тот момент он даже на зрителей не смотрел. Собственно говоря, никто на них не смотрел. Всех волновал только ты.       Хёкджэ снова хочется возразить, но разные картины так и всплывают перед глазами: любопытный нос Кюхёна, который тот совал во все кастрюли, когда Хёк готовил, его ворчание, которое никогда не отменяло помощь — макнэ бурчал и ехидничал, но всё равно шёл помогать с сим-картами, не выдавал тайны Хёкджэ врачам, стаффу и Донхэ, активно помогал с рыбками и на кухне, и даже периодически пытался подкормить плохо соображающего Хёка мармеладками. Кюхён едко и точно бросал свои остроты точно в цель, в центр мишени, но при этом на болезненных воспоминаниях они оба разбегались по комнатам, как напуганные котята, едва почувствовав, что на самом деле причинили друг другу боль. Только Кюхён в этом плане оказался более сильным духом, и более любопытным, так как на контакт он всегда шёл первый.       Кюхён первый пришёл после ссоры о Чжиын, первый признался, что до сих пор тоскует по близкому человеку, первый однажды просто доверчиво ткнулся виском в руку Хёкджэ — а тот просто выслушал, не оттолкнул, не пошутил, не сделал больно в ответ. — «Словно лисёнок из той самой французской сказки, который хотел, чтобы его приручили», — думает Хёк, невольно чуть улыбнувшись от столь тёплых воспоминаний — несмотря на то, что они связаны с болью, в душе всё равно становится теплее. — «А ещё Кюхён…»       Хёкджэ чуть было не позабыл главное — уже здесь, в больнице, Кюхён позволил себе небольшую слабость. Секундное откровение, которое Хёк не должен забыть, что бы ни случилось.       — «Пожалуйста, не ищи больше неприятностей. Я не хочу потерять ещё и тебя. Я… я просто не смогу».       И благодаря ребятам Хёк наконец смог понять главное — этими словами Кюхён показал, что действительно привязался к нему. Привык. Приручился. Впустил его в свою жизнь. И доверился ему настолько, что переступил через собственные страхи, связавшись с отцом и попросив его о помощи. — «Заслуживаю ли я такого искреннего доверия Кюхёна?» — невольно думает Хёкджэ, так как даже после всех разговоров и заверений ребят в том, что они на него не злятся, ему всё равно непросто вспоминать, как сильно он их подвёл и как ужасно обманывал.       — Опять в себя ушёл? — хмыкает Чонун, и Хёк даже вздрагивает от неожиданности: часто заморгав, он качает головой и оглядывает палату, в которой за это время что-то изменилось. Рёука нигде не видно, Чонун так и сидит на краю койки Хёкджэ, а Донхэ, немного наклонившись набок, так как из-за спины гитариста он почти не видит Хёка, внимательно за ним наблюдает, с неприкрытым беспокойством.       — Да… немного, — соглашается Хёкджэ, чуть приподняв руку, чтобы показать Донхэ, что с ним всё хорошо — волновать лидера группы в очередной раз Хёку совсем не хотелось. Но отсутствие Рёука тоже тревожит парня, потому, отвлекаясь на Чонуна, Хёкджэ нерешительно интересуется:       — А где…       — За кофе пошёл, — Чонун пожимает плечами, не показывая признаков усталости. — Мы Кюхёна полночи укладывали. Он был взбудоражен, по понятным причинам. Но родители Донхэ и мама Хичоля обещали за ним сегодня присмотреть, так что всё с ним будет хорошо.       — Вы же могли остаться в общежитии и отдохнуть. За нами присмотр необязателен… — Хёкджэ, замявшись, хотел было предложить Йесону увезти Рёука в общежитие, чтобы они выспались, как следует, но многозначительный взгляд гитариста заставляет его замолчать. Рёука такие аргументы не убедили бы в любом случае, да и Чонуна красивыми речами о том, что «вам тоже нужны силы в такое время» не разжалобить. Так что, решив сменить тему, Хёкджэ негромко интересуется:       — Вообще я хотел спросить… как у вас с Рёуком дела? Как вы… разобрались между собой со всей этой историей?       Не ответив, Йесон задумчиво потирает пальцами подбородок, и Хёкджэ чувствует, как от стыда его щёки заливает румянец. — «Зря я об этом спросил…» — думает парень, закусив губу и пристыжённо опустив голову. — «Они взрослые люди и способны разобраться в своих взаимоотношениях сами…»       — Извини. Не должен был я о таком спрашивать, — признаёт Хёк, рассматривая свои руки. — Рёук не был бы в восторге от таких моих вопросов.       — Он бы тебе ухо выкрутил, — хмыкает Чонун, но тон его голоса не кажется осуждающим, потому Хёкджэ опасливо приподнимает голову, посмотрев на невозмутимого гитариста. — Но потом всё равно бы оценил твоё беспокойство — вы же близкие друзья. Его не будет минут пять, раз кофе сюда заносить нельзя. Так что спрашивай смелее, что интересно. В этом плане мне скрывать нечего. У нас дела неплохо, насколько я могу судить. Правда, пришлось немного быстрее разбираться во всём — я к такому не привык. Но мир вокруг меня всегда движется быстрее, чем мне бы хотелось. Думаю, у тебя та же проблема.       — А… хорошо, — Хёкджэ осторожно кивает, прислушавшись к разрешению Чонуна и решив поторопиться, пока не вернулся Рёук и не поймал его «с поличным». — Да… мне часто кажется, что я не успеваю за всем происходящим. Как будто бегу и… не могу догнать реальность. И… убежать тоже. Как ты догадался?       — Рёук немного рассказал о вашей пекарне. Учитывая, что это для вас был свой тихий и спокойный уголок — неудивительно, что тебе там было комфортно, — рассуждает Чонун, закинув ногу на ногу. — А тут у нас вспышки камер, эмоции, полный кавардак и вечная суета. Даже подготовленному человеку непросто с таким расписанием, а тебе пришлось ещё и образу брата соответствовать. Вот уж у кого никогда не было проблем с временными рамками — казалось, что он заставляет стрелки часов двигаться так, как нужно ему. Без суеты, всё так «на пофиг», но как будто в его сутках было семьдесят два часа. Всё успевал. Тебе же то и дело нужно время на передышку — я сам такой же, ну и Донхэ в меньшей степени.       Хёкджэ слушает Чонуна жадно, уставившись на него, как одержимый. Что месяц назад, считая его Ынхёком с потерей памяти, что сейчас, зная всю правду, ребята всё равно избегали необходимости говорить об Ынхёке, если это не касается дела. И Хёк прекрасно понимает, что мемберам группы может быть неловко и тяжело говорить о участнике группы, которого на самом деле больше нет на этом свете. Понимает, но всё равно до скрежета зубов хочет услышать что-то ещё об Ынхёке. То, что ребята о нём не говорили раньше. То, что не будет звучать заезженно и знакомо. Что-то действительно об Ынхёке.       Чонун оказался единственным, кто смог либо догадаться о желании Хёкджэ — либо адаптироваться под обстоятельства. В то, что смерть Ынхёка не задела гитариста, Хёк не верил — то, как ребята заботились о нём всё это время, выходило за рамки простой ответственности и вежливой эмпатии, и Йесон был исключительно любезен и участлив, к тому же уместно ненавязчив. Значит, дело было в другом.       — Да… — с печальной улыбкой соглашается Хёкджэ: воспоминания невольно застывают перед глазами, как видение, приходящее внезапно — и уходящее без следа. — Ему нравилось приезжать к нам в пекарню. Он… всегда говорил, что у нас — всё иначе. Не как в большом мире. Спокойно — и без пристальных взглядов и ожиданий. Я… я старался делать всё, чтобы он знал, что… что я всегда буду…       — Что ты всегда будешь его ждать, — добавляет Йесон, догадавшись, что именно пытается сказать Хёкджэ. — Думаю, он знает. Ему безусловно нравилась сцена, но он с таким предвкушением всегда уезжал из общежития после туров. Мы не понимали, что происходит, и думали, что у него какой-то очередной мальчик. А он ездил к вам с Рёуком. Он всегда мчался к тебе, Хёкджэ.       И от этих слов Хёкджэ снова становится очень грустно. Грустно — и больно, ведь эта рана до сих пор не зажила, и, судя по тому, как справляется со своим горем Кюхён, она не заживёт никогда. Он знает, что Йесон хотел, как лучше, и помнит, что он сам хотел услышать об Ынхёке что-то ещё. Но всё равно от слов гитариста ему снова становится больно, ведь всё это для Ынхёка уже «было» и больше не повторится впредь. Он не будет улыбаться, он не будет смеяться, подшучивая над братом.       Он не будет счастлив. Он не будет за рулём своей любимой машины. Он не возьмёт в руки любимые барабанные палочки и не выйдет на сцену.       Он не будет дышать. Он не будет жить. Никогда.       — Я всё-таки тебя расстроил. Прости меня, пожалуйста. Я не хотел, — вполне искренне извиняется Чонун, явно заметив, как часто моргает Хёкджэ, пытаясь сдержать подступающие слёзы. И Хёк очень боится, что если он попытается сейчас выдавить из себя хоть слово, то снова расплачется и из-за этого ребята снова начнут волноваться. Он пытается покачать головой, показав, что всё в порядке, но что может быть в порядке в такой ситуации?       — Хёкджэ… — тихо произносит Донхэ совсем рядом, и, вздрогнув, Хёкджэ вскидывает голову, увидев, что лидер группы уже слез с койки и подошёл к нему, такой же внимательный и обеспокоенный, как и всегда. Сейчас в тёмном взгляде Донхэ ни тени злости или раздражения — только безграничное понимание и сочувствие. Желание помочь, хоть чем-то.       — Ладно, я понял. Схожу тоже попью кофе. Вряд ли ты хочешь, чтобы Рёук видел тебя таким, — догадывается Чонун и, прикоснувшись к пальцам Хёкджэ, он поднимается на ноги, отступая мимо Донхэ к выходу из палаты. Хёк хочет поблагодарить его за понимание, но по-прежнему не может ничего сказать вслух, лишь сдавленно всхлипнув. — «Он решит, что я неблагодарный…» — думает Хёкджэ, но его руку накрывает тёплая рука Донхэ, как будто стараясь согреть. Успокоить. Удержать. И, снова внимательно посмотрев на Хёка, лидер группы как будто становится с ним единым целым, его голосом разума — словно прочитав его мысли, Донхэ, обернувшись, мягко произносит:       — Спасибо, Чонун.       Вместо ответа гитарист лишь кивает и тихо прикрывает за собой дверь, отправляясь на поиски Рёука и, возможно, уговаривая его взять что-то поесть, чтобы дать Хёку хотя бы пару минут передышки. А Хёкджэ так и смотрит на Донхэ, не зная, что он предпримет дальше, не зная, что хочет сейчас сам Хёкджэ, и не зная, как выйти из этой ситуации. — «Я так скучаю по Ынхёку…»       — Если ты останешься один, то сломаешься, — уверенно, но негромко произносит Донхэ, и от этих слов сердце Хёкджэ сжимается: лидер группы помнил то, о чём его просил Хёк, когда от прочитанной книги и всех охвативших разум эмоций душа рвалась на части. Вместо ответа Хёкджэ лишь подавленно кивает, но попросить прямо остаться рядом с ним Хёк не может — после раскрытия правды о нём просить о таком как-то неправильно в его представлении.       Но Донхэ и не нужны прямые просьбы — он просто садится рядом, у изголовья. Просто обвивает Хёкджэ руками и просто мягко прислоняет к себе, к своему тёплому торсу, к сердцу, что бьётся так ровно и спокойно. И Хёк не находит силы на то, чтобы отказаться от его участия и поддержки, в которых он так нуждается.       Он просто придвигается ближе.       Он просто тычется носом в шею Донхэ и шумно вздыхает.       Он просто закрывает глаза.       — Не сдерживайся, — шепчет Донхэ, медленно поглаживая его по спине, ровными и неторопливыми движениями. — Думай сейчас только о себе.       Хёкджэ не отвечает, потому что знает — Донхэ, как и всегда, не нужны никакие слова. — «Он столько сидел со мной в больнице… и в общежитии присматривал за мной, и на сцене тоже…», — думает Хёк, доверчиво прижимаясь к тёплому телу рядом с собой. — «Он знает, что в этом я не могу притворяться — и не могу скрывать, когда мне больно. Он такой внимательный — и он знает».       И хоть душа у Хёкджэ всё ещё болит, а глаза — влажные от слёз, ему всё равно становится очень тепло. Тепло и спокойно.       Потому что Донхэ рядом с ним. Потому что он понимает, как и всегда.       Потому что он не прерывает эту боль, а накрывает её собой, как тёплым и тяжёлым одеялом, точно в детстве. Закрывает от остального мира. Не приглушает, а поддерживает. Не даёт Хёкджэ утонуть в этой чёрной мгле.       — «Спасибо тебе, Донхэ», — думает Хёк, сдавленно шмыгая заложенным носом и пытаясь расслабиться, чтобы не жмуриться до цветных пятен перед глазами. — «И если бы я во что-то верил… я бы думал, что Ынхёк сейчас видит тебя… и благодарен тебе. Но там, наверху, нет ничего. И я не скажу тебе этого, ведь вера для тебя очень важна. Но если бы Бог существовал — он был бы доволен твоим великодушным сердцем».       — Он тобой гордится, — шепчет Донхэ, продолжая поглаживать Хёкджэ по спине — он снова каким-то неведомым образом слышит, о чём думает Хёк, и снова творит чудо каждым своим словом. — Пусть вы оба ни во что не верите… но я много думал об этом. Вся эта ситуация с подменой его бы только веселила. Да и… он был бы рад тому, что ты выжил. И тогда, и… теперь. Он так берёг тайну твоего существования и… ты бы видел, каким счастливым он прикасался к этому вашему парному кулону. Ничто другое он так не берёг, как этот кулон.       И от этих слов Хёкджэ невольно сжимается, так как Донхэ ненарочно, но всё-таки ранил его снова, в и без того разбитое сердце. — «Ынхёк так дорожил нашими кулонами…» — с горечью думает Хёк, поджимая губы. — «А я не сберёг ни Ынхёка, ни этот кулон… И телефон его уже не восстановить… А что потом? Случайно пропущу фотоальбом в мясорубке? Квартиру затоплю? Почему я рушу всё, что связано с Ынхёком? Вещи, людей, воспоминания?»       — Он… дорожил мной… а я всё потерял, — всхлипывает Хёкджэ, сжимая пальцами одеяло. — Я теряю всё, что связано с ним… И этот кулон… я не знаю, где он. Цепочка порвалась и… он где-то там…       Вместо ответа Донхэ лишь понимающе вздыхает, покрепче обнимая Хёкджэ и принимаясь немного покачиваться с ним, словно стараясь убаюкать его, как маленького ребёнка. — «Я знаю, что Донхэ тут не поможет… И я не могу просить кого-то другого поехать туда…» — думает Хёк, прижимаясь к Донхэ. — «Кроме Чонсу и нас с Донхэ, никто в агентстве не знает точного места… Да и Шивон наверное выбросил кулон куда-нибудь в густую траву или в болото. Он был готов убить ещё и Донхэ, значит, он не хотел оставлять ни улик, ни свидетелей…»       — Ты не захочешь другой кулон, я понимаю, — продолжает шептать Донхэ, не скрывая своё уважение к желанию Хёкджэ сохранить хоть что-то об Ынхёке, особенно когда дело касается таких вещей, имеющих свою историю, только между ними. — Но когда нас наконец выпишут из больницы и мы разберёмся с Шивоном — мы попробуем его найти. Я обещаю тебе. Это лесная тропа, значит, случайных прохожих там не будет и никто его не украдёт. Наверняка он где-то в траве, в целости и сохранности. Подожди немного.       — Спасибо, — прошелестел Хёкджэ, благодаря одновременно за всё — за то, что Донхэ сейчас рядом, за то, что он воспринимает эту проблему всерьёз, за то, что он пытается найти решение в то время, когда они все не уверены даже в сегодняшнем дне — и за то, что он просто есть.       За то, что Донхэ есть.       И в глубине души Хёк чувствует — Донхэ всё это знает. Знает, и потому успокаивающе касается губами макушки Хёкджэ. Потому что он замечает и чувствует гораздо больше, чем другие.       И потому Донхэ хочется доверять безоговорочно, без раздумий и условий. — «Нет никаких «но»…» — уверен Хёкджэ, пока старается глубоко дышать, также ровно, как дышит Донхэ. — «Я поступил очень глупо, когда из-за пропавшего дневника сомневался в нём. Теперь даже если он снова возненавидит меня — я всё равно буду верить каждому его слову. Он всегда принимает верные решения, даже в смятении и в сомнениях. Хотел бы я быть хотя бы вполовину таким сильным духом, как он… Хотя бы вполовину таким, как ты, Ынхёк…»