системный сбой.

Происходящее между ними — неправильно. С какой точки зрения ни посмотри — биологической, социальной, моральной. Аль-Хайтам не знает, почему пошел на поводу. Списывает на то, что Кавех существует вне парадигм — таинственным образом объединяет в себе несочетаемые и противоречащие друг другу качества от каждой части триады альфа-бета-омега. Альфа. Скалящаяся улыбка с острыми клыками, пропитанные силой собственничества прикосновения, аура концентрированного превосходства. Бета. Холод безразличия и сдержанности в поступках, отсутствие настоящего животного интереса к кому-либо, легкость в схождении с каждым встречным и поперечным. Омега. Сочащиеся вертлявым флиртом фразы, кокетливая ухоженность, чуть сладковатый и нетипичный запах. К ногам Кавеха бросали сердца все без исключения — кучка множилась с каждым днем, вырастала в размерах и ссыхалась от недостатка внимания. Свое сердце Кавех почему-то положил к ногам Аль-Хайтама — тоже альфы. Это не просто неправильно — критически неправильно. Как и то, что Аль-Хайтам зачем-то его подобрал, совершенно не зная, что делать дальше. — Сожми бедра покрепче, — командует Кавех. Аль-Хайтам исполняет послушно. Перекрещивает ноги, сводит тесно — до судороги напряжения. Откидывается спиной на кровать, позволяя Кавеху устроиться удобнее на нем. Тот влажно притирается членом к узкому зазору меж бедер, толкается в горячее пространство. Неловкий подростковый петтинг — не секс даже. У Аль-Хайтама все равно краснеют уши. Они начинают гореть адским огнем, когда Кавех, приподнимаясь на коленях, ритмично и грубо вколачивается между бедер. Кожа там тоже — пекло, скворчащее разогретым до кипения маслом. Аль-Хайтам бросает полный жалости взгляд на занавешенные и запертые окна, за которыми бьется морозящая прохладой вьюга. Но не прерывать же Кавеха — не стесняясь, пустит клыки в ход, следы сходить будут долго. — Еще крепче, — даже сиплым голос Кавеха звучит припечатывающе, пригвождающе. Требующим безропотного подчинения. У Аль-Хайтама просто нет выбора. Он придерживает Кавеха за поясницу — тот вот-вот рухнет под натиском скорого оргазма, ощущающимся мелкой пульсацией набухающего у основания члена узла. Аль-Хайтам сгорает дотла, когда Кавех с гортанным протяжным стоном упирается лбом ему в грудь. Когда поднимает голову и смотрит сыто, довольно. Когда приподнимается на подрагивающих руках, ведет носом вдоль яремной вены и озорно прикусывает ленту пульса — болезненно, но не переходя границы дозволенного. — Угораздило же тебя оказаться альфой, — фыркает тихо и кончиком языка повторяет изгиб ушной раковины. — Был бы омегой, не выпускал бы тебя из постели. Ты бы жил на моем узле вечность. Но это не мешало бы тебе просить больше. Аль-Хайтам парадоксально возбуждается, стоит представить, каково это — лечь под Кавеха, прогнуться под его изощренную логику и забить зверя внутри в дальний угол сознания, чтобы даже самый сильный вой поглотило. — А ты бы подставился? — спрашивает зачем-то Аль-Хайтам. Кавех — самодовольный засранец, ехидство в физическом воплощении — улыбается прямо в лицо. — Только после тебя, милый.