Малиновый закат в конце драмы

      Тридцатое ноября. У меня осталось меньше недели, буквально пять-шесть дней. Собственноручно я оттолкнул пару дней назад Арса, забрав возможность касаться. Мне, как воздух, стали необходимы его руки, объятия, яркие глаза и голос. Без этого всего я попросту не смогу дожить до пятого декабря. Спросите, зачем я тогда так поступил, раз плохо? Отвечу: так будет лучше. У меня и без того появилась привычка вечно касаться его кожи или лезть обниматься.       Но что будет потом? Что станет с Арсением? Меньше чем через неделю наша дружба сломается, но не оборвётся связь. Она всегда будет между нами, даже если один из нас окажется в ином мире. После своей смерти я буду рядом, буду оберегать и наблюдать. Но я считаю себя эгоистом, ведь собственной смертью сделаю больно людям — в первую очередь, Арсу, затем маме, а после — всем остальным. Эгоизм и раньше был во мне, будто я родился с ним. Возможно, в прошлом он не так проявлялся, но сейчас, когда остались считанные дни, всё очевидно.       Кажется, попросить прощения у мамы нужно, чтобы потом не жалел. Я поднимаюсь со стула в своей комнате и ступаю в гостиную. Боюсь, что разговора не получится и мы снова переругаемся, но попробовать стоит, верно?       Стоя в коридоре, мнусь на месте, кусая губы. Последний наш разговор закончился её слезами и моими криками, а потом я снова сбежал из дому, блуждав по городу и убедив себя лишний раз, что жизнь ужасна. Смотрю на семейную фотографию, которая висит в рамке на стене справа от меня, легонько улыбаюсь и вспоминаю, что в тот день я был так счастлив. Мы отмечали день рождения бабушки, мне было примерно шесть лет и я не мог перестать улыбаться. Моя бабулечка была такой красивой и нарядной, что я не отрывал глаз от неё весь вечер. А фотография была сделана ею. Мама и я запечатлены навсегда в том моменте — когда я верил в чудо и искренне любил мамулю, надеясь всё-таки на взаимность и ответное внимание. Каково же было моё разочарование, когда раз за разом я собирал своё сердце по осколкам в ладони после очередной ссоры.       Но осталось всего пять дней, надо попросить прощения и пообещать, что я буду рядом — неважно в каком обличии.       Осторожно делаю шаг и оказываюсь в одной комнате с той, с которой не заладилось ещё в далёком моём детстве. Выдыхаю и робко иду дальше. Мама сидит за столом в кипе бумаг и с открытом ноутбуком. Внутри такое странное, непонятное чувство, что страх нарастает с каждой секундой. Ещё вчера я и видеть её не хотел, а сегодня сам хочу пойти на примирение.       — Мам? — подаю голос, сидя на стуле напротив неё. Она поднимает свой взор, от чего мне действительно страшно. Смотрит исподлобья, давая страху выйти наружу, поэтому сжимаю ладони в кулаки, вдавливая ногти в кожу. — Может, поговорим?       Мать выдыхает, закрывает крышку ноутбука, снимая попутно очки. Молчит минуту, а я вижу, как меняется её выражение лица: от хмурого до подавленного.       — Мам, я хотел попросить прощения. Я вёл себя неправильно и... всё должно было быть по-другому, — прикусывая губу, говорю и боюсь реакции матери. Она снова выдыхает, кладёт руки на стол и тянет их ко мне. От этого жеста становится тепло на душе, поэтому протягивает в ответ свои руки. По-прежнему кожа мягкая и родная, как в детстве. — Прости за мои психозы и крики, я... я не знаю, что со мной было.       — Сынок, в том, что происходило виновата я. Это я не уделяла тебе должного внимания и сплавляла тебя к бабушке, отчего мы отдалились ещё больше. Я... много думала над всем этим и пришла к выводу, что ты — самое дорогое, что у меня осталось. Раньше была мама, твоя бабушка, а теперь остался только ты.       Но мой барьер не даёт её словам дойти до сердца, посему оно всё такое же холодное. Однако разумом я понимаю, что у нас есть шанс, но нет времени. Оно утекает сквозь пальцы, которые сейчас переплетены. Разливается под ногами и течёт в своём направлении, превращая настоящее, будущее и прошлое в руины, от которых скоро ничего и не останется.       Я хочу, чтобы перед смертью она наконец узнала, кто я и чем живу. Не реагируя на сказанное, спрашиваю:       — Ты хочешь знать обо мне больше?       Вопрос, казалось бы, звучит странно, тем более родителю, но что мне остаётся? Через неделю уже ходить призраком и жалеть, что не рассказал, когда был ещё жив? Терять уже нечего.       Мама кивает, пряча слёзы, а я, не жалея её здоровья, убираю руки, опускаю взгляд и начинаю:       — Я был влюблён. Думал, что любил, но сейчас понимаю, что нет. Это была так, болезнь человеком, которая после расставания оставила последствия, но мне помогли их стереть. Я вообще не хотел, чтобы ты узнала, мало ли начнёшь опять кричать на меня и винить во всём, — поднимаю глаза на неё. — Но я не виноват, что меня тянет к мужскому полу! Хочешь сейчас кричи, бей, обвиняй во всех грехах и тому подобное, но себя я не могу изменить, как бы не хотел.       Молчит. Долго. Глаза опущены, спина ссутулена. Пусть хоть знает, что я не мог любить никого, даже девушку, о которой она, наверняка, мечтала. Само собой, наши отношения — нескончаемая пропасть. Но раскрыть свою главную тайну перед ней было нужно, даже необходимо.       — У тебя... был кто-то? — не поднимая глаз, спрашивает и сдерживает слёзы.       — Если ты имеешь ввиду интим, то нет, с ним ничего такого не было. Между нами всё закончилось давно, поэтому говорить не о чем, — сказать ей правду о нашей «дружбе» с Арсом? Смеётесь? Уж кого-кого, а его выставлять в таком свете я не буду.       — К-когда всё началось?       — Пару лет назад я почувствовал странную тягу к одному парню. Мучался, думал, что я психически больной, раз не был равнодушен к нему. Но позже смирился, сквозь боль и страдания, смирился.       Я осторожно поднимаю голову, посмотрев на маму. Совершенно нет лица. Будто ей только что сообщили что-то страшное, смертоносное. С другой стороны, чего я ожидал? Похвалы и объятий?       — Прости, что не оправдал надежд. Впрочем, во всём подвёл. Извини, что у тебя такой никудышный сын.       Встаю с места и ухожу в свою комнату, где закрываюсь на ключ и сползаю по двери. Задрав голову, прикрыв глаза, чувствую некое облегчение. Но до конца легче мне не станет уже никогда. Пусть мать знает, кто я и чем пропитан. Я пуст. Совершенно и полностью. Сейчас во мне нет никаких чувств, в том числе любви к кому-либо. Но есть желание — поскорее бы настало пятое декабря.       Доползаю до кровати, ложусь и перекатываюсь на бок. Вот бы уснуть сегодня, а проснуться завтра, но лучше вообще никогда. Связь между мной и матерью никогда не придёт в норму, хотя бы потому, что время отсутствует. Но... она сказала, что я — самое дорогое, что у неё осталось. Если у меня есть Арс, то у неё нет никого, кто смог бы заменить меня. Решение принято, я иду к нему и менять не собираюсь, что бы ни случилось. Считайте меня эгоистом или кем угодно, но моё желание покинуть этот мир никуда не делось, только возросло.

***

      Первое декабря. Как прекрасно. Будто в сказке. Этой ночью выпал снег и окутал всё в зимнюю сказку. Он и раньше это делал, но сегодня ощущается по-другому. Может, потому что осталось четыре дня?       Мама не разговаривает со мной, а я чувствую себя изгоем и ненужным. Утром словами не перекинулись и я так и ушёл со странным чувством. Топая по знакомому маршруту, снег хрустит под ногами, и сигарета тлеет меж пальцев. Едкий дым смешивается с паром изо рта, серое небо, кажущееся белым, подсказывает, что нужно действовать, оставив после себя хоть что-то. Память. Она должна быть после смерти каждого человека, иначе зачем было столько лет?       Тогда что именно останется после меня? Воспоминания о том, как я мучался и играл на венах? Нет. Улыбка и искры? Нет. Что-то материальное, что сразу же помогало вспомнить меня. И это сделает один единственный человек, для которого я оставлю свою память, отдам всё, что есть.       Дождусь Арса и продолжу наслаждаться последними днями рядом с ним, когда я ещё живой.

***

      Четвёртое декабря. И говорить нечего про прошедшие дни. Мать со мной не разговаривает, а я не подхожу. Ей нужно время, чтобы подумать. Каждую минуту думаю об Арсении и о том, как он будет без меня. Это ведь удар в сердце, меч в грудь.       Но зато я успел подготовить «подарок» для него, написав всё, чтобы он понял, зачем и почему я это делаю. А также вещицы, которые мне дороги и что-то значат. Пусть это коробка будет напоминать обо мне. В голове вихрь мыслей, в сердце — смятение. Не могу понять, почему так много времени уделяю мыслям об Арсе, давая себе вспомнить все моменты, когда я был с ним счастлив. Внутри незримо теплеет, вспоминая о наших объятиях и поцелуях. Знаю, я сам расставил все точки над «i», но так хочется снова коснуться его кожи, ощутить вкус его губ. Но нельзя, нельзя, нельзя! Нельзя!       Он — мой лучший друг. Нет, не так. Он — тот, кто знает обо мне практически всё, тот, кто видел меня в разных состояниях, даже обнажённым. Но мне не стыдно было быть таким откровенным перед ним, пусть я и был пьян в ту ночь. Мне действительно хотелось быть с ним, принадлежать ему, даже если на одну ночь. Арсений был мне нужен, и не для того, чтобы забыть Юру, а по-настоящему нужен. Как и сейчас.       Окидываю взглядом свою комнату, оставляя полный порядок, чтобы завтра не тратить время на пустую работу. У меня осталось полтора дня, даже меньше, а после я покину этот мир. Поджав губы, закрываю дверь, после чего надеваю куртку и ботинки, беру рюкзак и ухожу прочь из квартиры. Закрывая входную дверь на ключ, появляется странное чувство, что вот-вот и это обыденное действие мне будет не подвластно. И странно осознавать, что завтра или послезавтра ты уже не вернёшься сюда после школы, не вдохнёшь запах родной квартиры, не зайдёшь в свою комнату, не плюхнешься на кровать и не подумаешь о жизни в полной мере. Потому что твоё тело будет мертво.       Шагаю, а снег хрустит под ногами, думаю, пока есть возможность, как вообще всё будет? Как будет течь жизнь, если меня не станет? Верно, всё будет как обычно. Разве что не встретится больше вечно курящий подросток с мыслями о смерти. Кстати об этом. На Леонидову я забил хуй, так как вся эта психология мне не нужна. Поздно уже что-то менять. Вот только молчание матери напрягает. Она быть хоть накричала, побила или сделала что-нибудь. Но она молчит! И это ещё больше сбивает с толку. Вдруг она планирует написать отказную или вообще выставить сына за дверь? Да мне уже всё равно, просто интересно.

***

      Я, Арсений и Еся сидим за столом, попивая чай с пряниками, которые с удовольствием уминает лучший друг. Смотрю с некой нежностью, как не смотрел никогда. Он такой милый, что похож на хомячка, которого хочется потискать. Но и Еся не отстаёт, тоже уплетает, не пережёвывая толком. А я, как дурак какой-то, любуюсь ими, подперев подбородок ладонью, и желаю обнимать обоих, но больше всё-таки — Арса. В квартире мы одни, поскольку дядя Сергей и тётя Таня придут только вечером, дав обещание своим детям, что устроят семейный ужин с заключительным чаепитием. И главное — меня не выперли отсюда. Подразумевая под семейным ужином семейный, они имели ввиду и меня. Значит, я-таки не чужой. Радует.       Арс встаёт из-за стола, подходит к навесным шкафчикам и принимается что-то искать. Я в это время хватаю один пряник, пока что-то осталось, но не успеваю открыть рот, как на стол приземляется пачка шоколадных конфет. После, возвращается на место Арс с довольной ухмылкой.       — А не слипнется? — не сдерживаюсь и смотрю то на него, то на стол со сладостями.       — У меня-то? Я сладости редко ем, а один раз обожраться ими можно.       — Ты и так почти всю пачку слопал, — беру демонстративно пакет с оставшимися пряниками. — Ещё и конфеты?       — Ну да, а что?       — Может, до ужина подождёшь? Родители же сказали. Там тебе и обжираловка будет, и всё.       — Ладно, уговорил, я возьму несколько, — и достаёт из открытой пачки пять штук, затем убирает её обратно. Две берёт себе, две — Есе, одна — мне. Математик, блять.       — Спасибо, — говорю себе под нос, разворачивая конфету, шурша обёрткой. Нет, Арс всё-таки до жути странный. То он к сладостям даже не притрагивается, то его не остановить от их поедания. Как его только понимать?       От того, что здесь довольно тепло, я подворачиваю рукава кофты, иначе сварюсь. Жую конфету, смотря перед собой. Напротив чавкает и болтает ножками Еся. Такая счастливая девочка точно должна стать актрисой, ибо так изображать саму невинность может только она. Светлый Ангел с набитым ртом.       Арс неожиданно хватает меня за запястья, от чего я пугаюсь. Чёрт, вчера же я снова играл на коже. Как можно было про такое забыть? Синие глаза встречаются с моими, а я начинаю бояться.       — Антон, это что? — ещё две минуты назад он был похож на милого хомячка, а сейчас я испытываю страх. — Я спрашиваю, что это? — грубым голосом повторяет.       — Я... это... — паника охватывает, чувство вины взлетает до небес. Арсений берёт всё в свои руки: поднимается с места, не отпуская меня, тащит в другую комнату, закрывает дверь, причём на ключ, а дальше всё как в тумане. Я упираюсь спиной о стену, сглатывая, он же, встаёт в плотную, не давая спокойно дышать.       — Ты опять за старое? Я же просил тебя, не вреди себе, не порть своё тело. Зачем ты это делаешь? Нравится видеть себя в зеркале изрезанным? — сыплются вопросы, на которые я не могу ответить.       — Прости... — шепчу, слыша, как часто бьётся моё сердце. А ведь он действительно просил не делать этого, но я всё равно продолжаю. Чёртов эгоист!       — Что «прости»? Ты себе хуже делаешь, Антон! Пойми ты это, — взгляд крупнокалиберных голубых глаз стреляет на поражение, и я не могу сопротивляться. — Значит, я для тебя ничего... — он не успевает договорить, потому что я подаюсь вперёд, беру в ладони его лицо и накрываю его губы своими, закрыв глаза. Первые секунды он не отвечает, но я не отстраняюсь, а наоборот — хочу, чтобы он ответил мне. Расслабившись, Арсений тихонько выдыхает и сдаётся, положив ладони на мою талию. Его губы размыкаются, а я продолжаю напирать, не зная, зачем. Впервые за несколько дней мне по-настоящему хорошо. Причина моего душевного спокойствия — Арсений.       Чужие пальцы чуть сжимают мою кожу через ткань кофты. Ладони перемещаю на его шею и волосы, в которые запускаю пальцы. Мне не хочется разрывать поцелуй, смотреть в глаза, так как «что будет?». Горю желанием кусать идеальные губы, встречаться с чужим языком и всё сильнее сжимать пальцы в тёмных волосах в кулак. От Арса пахнет теми конфетами — кофейными. Я дышу в небольших перерывах этим ароматом, в то время как в сердце разливается нечто похожее на то, что я чувствовал в нашу ночь. Но я не мог осознавать, что это такое, так как мысли были заняты другим.       Слишком долго мы целуемся, даже кислорода в комнате стало, кажется, меньше. Мы чуть отстраняемся, но опираемся лбами друг о друга, а я шепчу:       — Ты значим для меня, очень, и важен. Прости, что подвёл, прости.       Поцеловав в уголок его губ, обвиваю руками его шею, дыша Арсением. Зачем я поцеловал? Не знаю. Мне захотелось почувствовать вкус его губ, коснуться его.       — Прости меня за всё, — снова шепчу, прося прошение за свою смерть. Уже завтра я не смогу его обнимать и говорить, тогда почему я не могу насладиться им сегодня?       — Тоша... — и вновь эта форма имени, которая сбивает с толку. Но ему можно, ему можно вообще всё. Он крепко меня обнимает, а я и сам не желаю уходить. Стоя с закрытыми глазами и не отлипая от Арса, я неожиданно понимаю одну важную вещь, анализ которой сделаю не сейчас.       Пусть этот поцелуй так и останется нашим секретом, который я буду бережно хранить вечно, как и все воспоминания, связанные с Арсением.