Дневники Отчаянных Бойцов

      От светлого белого пола, отлитого из непонятного материала, до самого куполообразного потолка, помещение было выдержано в стерильной, безжизненной эстетике. По сравнению с тюрьмами из книг и фильмов, которые Маручо успел за свою короткую жизнь повидать, — эта была чудовищной в своей безупречности. Вместо мрачных сводов — идеальная полусфера потолка, сливавшаяся со стенами без единого шва. Вместо скрипа железа и стонов — абсолютная, звенящая тишина, в которой пульс в собственных ушах казался невыносимым грохотом. Вместо запаха страха и гнили — никакого запаха. Стерильный вакуум, высасывающий из памяти даже воспоминания о запахах.       Это не походило на клетку для правонарушителя или даже зверя. Скорее уж на витрину для редкого экспоната. Или, что было страшнее, — на лабораторную чашку Петри, приготовленную для нового штамма. Маручо чувствовал себя именно так: микроскопическим и абсолютно беззащитным, помещённым под линзу бесконечно могущественного и равнодушного наблюдателя.       В этой темнице не было ни койки, ни решётки. Полупрозрачный барьер, перекрывавший выход, был не стеной, а полем напряжённости, мерцающим, нежным, неестественным сиянием. Оно не гудело и не потрескивало — просто висело в воздухе, беззвучное и абсолютное, как закон физики. Воздух внутри был идеально сбалансирован — ни тепло, ни холодно. Дышать было легко, но от этого неестественного комфорта слегка мутило. Единственным нарушением безупречной геометрии были сами пленники — три темных пятна на безупречном холсте.       Маручо, Джули и особенно Эйс. Его тёмная форма бойца оказалась слишком ярким пятном, по которому их могли быстро заметить при побеге. Впрочем, и Маручо, и Джули тоже были далеко не призраками. Если шанс на побег представится — вряд ли они уйдут незамеченными. У них не было бакуганов, гантлетов или какого-либо оружия. Они даже не знали, как преодолеть барьер.       Но никто не собирался впадать в хандру. Даже в этой белой пустоте желание борьбы тлело, как уголь под пеплом. Маручо присоединился к Эйсу, пытаясь вспомнить свойства энергетических барьеров, о которых читал вместе с Мирой. Эйс методично простукивал стены и пол, ища малейшую аномалию, намёк на скрытый механизм.       А Джули…       Вела свою войну. Сев на пол, она спокойно собрала в ладонь остатки безвкусной питательной кашицы и с силой швырнула её в мерцающий барьер. Комок не отскочил и не испарился. Он застыл в воздухе прямо перед полем, будто влип в невидимую, вязкую смолу, и медленно пополз вниз, оставляя за собой жирную полосу.       — Хоть след останется, — буркнула она, и в голосе звучало мрачное удовлетворение.       — Знаешь, не факт, что мы скоро выберемся отсюда — отрезал Эйс, не отрываясь от стены. Голос его дрогнул, но не от страха, а от сдерживаемого напряжения. — Так что будь добра, не разбрасывай то, что может дать нам хоть немного сил!       Джули лишь пожала плечами, разглядывая жирную полосу с видом ценителя, созерцающего собственное произведение искусства.       — Силы? — фыркнула она, подбирая с края миски ещё немного липкой массы. — От этой гадости только отравишься. А вот им теперь эту стену оттирать. Пусть поработают за наш плен.       Она снова замахнулась, но внезапно застыла. Маручо резко вскинул руку, а его взгляд стал остекленевшим и пристальным. Он ткнул пальцем в пустоту за барьером, словно указывая на невидимую угрозу.       Эйс обернулся на внезапную тишину. Он не понял языка тела товарищей, но ледяная волна их молчаливой тревоги ударила его в спину.       — Чем вы заняты?       Ответом стала лишь напряженная тишина. Маручо, не отрывая взгляда от точки в белой стене, медленно поднес палец к губам. Жест был универсален, и на этот раз Эйс его понял.       Шаги Эйс, в отличие от своих земных товарищей, услышал не сразу. Его слух, устроенный не так остро, в этот раз подвел его, заставив досадно запоздать с реакцией. Осознание опасности пришло не через уши, а через ледяное напряжение, внезапно сковавшее тела Маручо и Джули. Они замерли, будто окаменели, не двигаясь и почти не дыша, а их взгляды были прикованы к одной точке на белой стене. И лишь спустя мучительные секунды боец Даркуса наконец уловил отдаленный, размеренный стук каблуков. Кто-то неспешно, словно совершая променад по пустынному парку, приближался к их камере.       И нет, это явно были не простые солдаты. Те шли бы четко, быстро и громко, грохоча броней. Эти же трое двигались с небрежной, почти прогулочной медлительностью, будто зашли в пустую лабораторию, а не в камеру к опасным пленникам. В их походке не было ни осторожности, ни открытой агрессии — лишь холодная, абсолютная уверенность в своей неоспоримой власти над ситуацией.       В первый момент Маручо подумал, что это, возможно, кто-то из Вексов — тот же Шэдоу вполне мог явиться, чтобы поиздеваться над поверженными врагами. Но когда в поле зрения появился молодой юноша, эта теория рассыпалась в прах. Не узнать кронпринца Вестала они просто не могли.       Джули мгновенно собралась, встав в боевую стойку. Эйс медленно, с хищной готовностью, развернулся к входу. Маручо же сжал кулаки, безошибочно узнав в юноше наследника Вестала. Хайдрон со своими бледными, зеленоватыми волосами до плеч стоял в белом одеянии и лиловом плаще. Подле него, что было куда удивительнее, находился не векс, а голубоволосый молодой вест в строгой тёмной форме, украшенной серебряными шнурами, похожими на аксельбанты. Эти знаки отличия мгновенно дали бы ответ любому, кто не знал бы в лицо гостя принца.       Для Джули и Маручо вест казался незнакомым, хотя его лицо вызывало смутное чувство дежавю. Голубые волосы, глаза того же холодного оттенка. Лишь приглядевшись, они смогли разглядеть горизонтальные, как у рептилии, зрачки веста.       Хайдрон заметил, как их внимание переключилось на его спутника. Легкая, снисходительная улыбка тронула его губы, будто ему было даже жалко пленников, но обращался он не к ним.       — А это наш любимый Фронт сопротивления, — провозгласил Хайдрон на вестском, и его голос приобрёл оттенок презрительного удовольствия, как у взрослого, объясняющего детям простейшую истину. Маручо, ожидавший, когда же встроенный в его ухо имплант-переводчик преобразует слова принца в знакомые, пусть и корявые, фразы на японском, неожиданно осознал, что не слышит ничего, кроме странной, протяжной речи Хайдрона. — Бойцы Даруса, Сабтерры и Аквоса.       Лёгкая паника скользнула по спине Маручо. Он бросил взгляд на Джули, пытаясь понять, понимает ли она хоть что-то. И судя по тому, с какой немой, концентрированной ненавистью она смотрела на принца, боец Сабтерры прекрасно понимала каждое слово.       Эйс лишь хмуро смерил их взглядом, не собираясь подыгрывать венценосному юнцу в его театральных выходках. Но Хайдрону, казалось, этого и не требовалось. Легонько улыбаясь, он поднял руку и принялся закручивать прядь зеленоватого локона — привычный жест самолюбования. Его спутник, напротив, стоял недвижимо, и именно его изучающий, безэмоциональный взгляд поймал Эйс.       — Это — главная победа, — Хайдрон вальяжно вытянул руку, указывая на троицу в камере. — Но не последняя, — уверенно добавил он, бросая взгляд на своего собеседника. Голубоволосый вест лишь едва заметно склонил голову, изображая подобие уважения. — Пока что Спектра находится на Земле, а ваша сестра, дорогой Лиан, в данный момент охотится на оставшихся здесь мятежников.       А-а-а, так вот что за напыщенный чанеке стоял рядом с Хайдроном, из-за чего кронпринц петушился, как огненная птица. Эйс сразу же вспомнил о старшем брате Майлин — Лиане Фэрроу. Тот, кто не знал его на Вестале, просто не смотрел новости. Наследник Дома Фэрроу постоянно маячил на официальных сводках: то вручал награды учёным, то открывал новые орбитальные станции, то произносил плавные, выверенные речи о прогрессе и единстве. Идеальный, отполированный, безжизненный продукт системы. И теперь этот «идеальный наследник» стоял тут, наблюдая за ними, как за экспериментальными образцами под стеклом.       Мира, правда, отзывалась о наследнике Фэрроу скорее тепло, отмечая его рассудительность. По сравнению с непредсказуемой Майлин, его она считала вменяемым и даже достойным представителем аристократии. Своего же брата, Китона, Мира называла затворником, который, предоставь ему волю, никогда бы не вылезал из своей лаборатории.       Сейчас, рассматривая Фэрроу, Эйс понимал, что слова Миры были не просто наивным восхищением. Они были диагнозом. В тех голографических репортажах Лиан Фэрроу всегда улыбался той холодной, безупречной улыбкой, которая ничего не означала. А сейчас его губы были сжаты в тонкую, бледную линию, и лишь лёгкая, едва уловимая складка в уголках рта напоминала о подобии улыбки, пока его знаменитые голубые глаза, обычно сияющие пустой любезностью, были спокойны и бездонны, как горное озеро. Лиан Фэрроу не был ни добряком, ни тираном. Он был идеальным узником системы, которая выточила из него безупречный инструмент — без собственной воли, без страстей, без малейшего изъяна, который мог бы нарушить ход отлаженной машины.       Он не смотрел на Хайдрона с обожанием фаворита. Он смотрел сквозь него, будто его мысли витали где-то в другом измерении, пока принц вещал. Лиан Фэрроу был тем, кого система хотела получить из всех них: послушным, предсказуемым, полезным. И, глядя на него, Эйс чувствовал не ненависть, а леденящее душу сочувствие к этому весту. У Эйса был выбор в учебе, в выборе жилья. А у наследника Фэрроу? Был ли у него когда-нибудь свой выбор?       Эйс с лёгким стыдом осознал, что пропустил большую часть самовлюблённой речи Хайдрона, погрузившись в свои мысли, когда голос Лиана вернул его к реальности.       — Я невероятно счастлив, что моя сестра смогла помочь, Ваше Высочество, — голос был идеально ровным, тёплым, полным почтительной радости. И от этого он казался ещё более мёртвым, чем любая ярость или страх. Широкая улыбка на его лице выглядела вырезанной изо льда и наклеенной поверх настоящего, спрятанного где-то в глубине, выражения.       Хайдрон, довольный этой демонстрацией лояльности, кивнул, как хозяин, получивший от выдрессированного питомца нужный трюк.       — Видишь, Лиан? Я был прав. Ты зря беспокоился за Майлин. Твоя сестра…       Но в следующий миг его монолог был прерван. Липкий, холодный комок каши с глухим шлепком ударился о прозрачный барьер прямо перед его лицом. Хайдрон вздрогнул, инстинктивно отпрянув, будто от удара. Эйс в глубине души сожалел, что между ними была преграда.       Хайдрон отступил на полшага, и его безупречное лицо исказила брезгливая гримаса, как будто на него плюнули. Он посмотрел на Джули не как на опасного врага, а как на насекомое, внезапно выползшее на белоснежную скатерть. Нечто отвратительное, нарушающее порядок, но слишком ничтожное, чтобы тратить на него настоящий гнев. Лишь холодное, уничтожающее презрение.       — Как... Вульгарно...       — Вульгарно? — голос Джули был низким, хриплым от сдерживаемой ярости, но каждое слово било точно в цель. — Это ты весь — воплощённая вульгарность. Весь в своих шелках и побрякушках, играешь в бога, пока другие за тебя пачкают руки!       Что такое «шелках» Эйс не понял, слово «побрякушка», впрочем, вызвало не меньше вопросов.       — Я принц! — фыркнул Хайдрон. — Твои претензии нелогичны и вызваны лишь животной злобой. Ты лишь подтверждаешь все мои теории о неразвитости земной цивилизации.       Эти слова, кажется, задели Джули куда сильнее, чем можно было ожидать. Боец Сабтерры буквально задрожала от ярости, и ни Маручо, ни Эйс не могли понять, что сильнее бушует в ней: поток невысказанных слов, которые она боялась обронить, чтобы не навредить друзьям, или чистое, слепое желание броситься на него, даже зная о бесполезности такого порыва.       — Но не переживай, — продолжил Хайдрон, и его губы вытянулись в самодовольной улыбке. — Скоро ты присоединишься к своему бакугану и займёшь почётное место в моей коллекции.       Слова повисли в воздухе, вызывая у бойцов недоумение. Эйс нахмурился, чувствуя подвох, но не улавливая сути. А Маручо, отрезанный от перевода, видел лишь, как лица его друзей побелели, а у Джули задрожала нижняя губа.       — Что ты сказал про её бакугана? — глухо, с опаской спросил боец Даркус.       Хайдрон, наслаждаясь их замешательством, специально выдержал паузу, давая тревоге укорениться и прорасти ледяными корнями в их сердцах, а затем продолжил с театральной лёгкостью:       — Ах, да, вы же не в курсе последних новостей с Вестройи. Позвольте проинформировать. После оккупации планеты мы обнаружили великих героев Вестройи: Горема Молотобойца, Клинковую Тигрерру… В общем, мы обеспечили им благородную, статичную форму. Теперь они — вечные памятники самим себе и изысканное украшение для моего тронного зала.       Осознание медленно, с мучительным сопротивлением, складывалось в головах бойцов, никак не желая собраться в единую, чудовищную картину. Слова будто прозвучали из мутного динамика, от того и прокручивались в голове сотни раз. Но всё же в один миг понимание пришло. Первой отреагировала Джули. Её тело, ещё секунду назад напряжённое, вдруг обмякло, словно из него выдернули стержень, от чего Эйс рефлекторно кинулся её ловить. Но она не упала, а бессильно осела на пол. Руки повисли плетьми. Глаза, широко распахнутые, смотрели не на Хайдрона, а сквозь него, куда-то внутрь себя, где её разум пытался и не мог собрать воедино образ Горема. Не живое воплощение величия земли и гор, а холодного, сияющего на пьедестале изваяния, на которое такие, как Хайдрон, будут взирать с любопытством победителя.       Эйс даже не представлял, какую боль она испытывает. Однако мысль о том, что живое существо, близкий друг его товарища и великий хранитель своего дома, так легко был превращён в бездушную статую, не давала ему покоя. Это было хуже, чем смерть. Смерть была концом, после которого живое создание переставало существовать… А это — вечное, позорное существование в качестве трофея, даже если бакуган этого и не осознавал.       Маручо, не понимая слов, видел лишь катастрофу. Бросившись на колени рядом с Джули, он растерянно обнял её за плечи, не зная, что делать, а потому вскинул потерянный взгляд сначала на Эйса, а потом, злобно сощурившись, уставился на принца.       — Что ты им сказал? — крикнул он на английском.       Хайдрон, наблюдая за этой немой пьесой отчаяния, лишь удовлетворённо улыбнулся и повернулся к своему гостю. Лиан склонил голову в почтительном поклоне, его улыбка ни на йоту не дрогнула. Но Эйс, пристально наблюдавший за ним, уловил едва заметное, микроскопическое подрагивание века. Как будто даже внутри этого идеального фасада что-то на мгновение содрогнулось.       Они больше не были интересны принцу. Хайдрон, даже не удостоив их последним взглядом, развернулся и направился к выходу. Он сделал своё дело: похвастался, добил их морально, а теперь пора было заняться другими, более важными делами.       Но в самый последний момент, когда принц уже исчез за поворотом, Лиан Фэрроу задержался на пороге. Всего на долю секунды. Он не обернулся. Не изменил выражения лица.       Но тихо, так, что слова едва долетели до решётки поля, бросил то ли себе, то ли им:       — Терпение.       И бесшумно ушел вслед за принцем. ɔɔǝdn̯ɐdʞɔ ˙ɐvиɔ qɯɔǝ ииǹоwє иоʚɔ qɯɐʚоdиvоdɯноʞ иɯɔонƍоɔоuɔ ʚ       Где-то на подкорке мозга ненавязчивый дискомфорт засел ещё в тот момент, когда Шун забрал Руно и Бэрона в танк. Он зудeл, не давал покоя, как назойливая мысль, которую не выкинуть. Однако Казами прекрасно знал ощущение мигрени.       А это чувство было не таким. Оно было размытым, всепроникающим, как тихий фоновый шум тревоги, который невозможно выключить. И даже то, что в танке было темно, и только тусклое, мерцающее свечение приборной панели выхватывало из мрака знакомые лица, не помогало, потому что это была не головная боль от сенсорной перегрузки.       Шун скользнул взглядом по голографической карте, но метки городов расплывались в глазах, превращаясь в бессмысленный мерцающий узор. Его сознание, вместо того чтобы цепляться за план действий, хваталось за мелочи: за то, как Руно чуть слишком крепко сжимала край сиденья, и её пальцы белели от напряжения; как Бэрон, объясняя что-то о технологии вестов, делал чуть более длинные паузы, чем обычно, будто его мысли уплывали в темноту за иллюминаторами; как даже Инграм на его плече, обычно невозмутимый, время от времени вздрагивал от едва слышных щелчков перегревающихся систем танка, будто ожидал атаки из каждого угла.       Скайресс, в отличие от Инграм, спросила бы, о чём он думает, попыталась бы разобрать его тревогу по полочкам. Но сам бакуган не знал своего напарника так близко, а Шуну было глупо ожидать, что он будет повторять его любимую напарницу. Скайресс была особенной — она не просто сражалась рядом, она прожила с ним достаточно, чтобы учить и даже воспитывать. Инграм был прекрасным товарищем, но Скайресс была семьёй. Оттого и было больнее.       Впрочем, сейчас это не имело значения. Сейчас Шуну должно было быть не до этого. Он попытался снова сфокусироваться на карте, заставить мозг работать в привычном, тактическом режиме: оценить угрозы, проложить маршрут, распределить роли. Но мысли, как испуганные птицы, раз за разом возвращались к одному и тому же — провалу. Их план был построен на синхронности, на точности, на том, что каждый элемент сработает как часы. А они уже потеряли три шестерёнки. И тиканье этих воображаемых часов теперь звучало в его висках как обратный отсчёт к чему-то неотвратимому.       Он закрыл глаза, пытаясь заглушить этот внутренний шум, и в темноте под веками всплыли лица друзей. Эйс, Джули, Дэн, Маручо… Где они? Что с ними? Если верить худшему из его предчувствий, они могли быть в смертельной опасности прямо сейчас. Мысль была настолько чужеродной и неприятной, что он открыл глаза и наткнулся на взгляд Инграма. Тот уселся прямо на панели, неподвижный, лишь ожидая возможных указаний бойца.       Шун медленно выдохнул. Беспокойство не ушло. Оно, как тот фоновый шум, осталось. Но теперь к нему добавилось нечто новое — ледяная, кристальная ясность. Паниковать было бесполезно.       — В общем, я поняла, — устало произнесла Мисаки Лэлтойя, делая заключение после объяснений Бэрона по управлению танком.       Шун всё же решил обернуться. В тусклом свете он увидел, как Мисаки откинулась на спинку кресла, проводя ладонью по лицу. Её плечи были опущены — не от слабости, а от той же гнетущей усталости, что точила и его изнутри. Бэрон, закончив объяснения, замолчал и уставился в пустоту, его пальцы бесцельно постукивали по колену.       Он был не один в этой тихой панике. От этого стало одновременно и легче, и тяжелее. Они были в одной лодке, нагруженной одним и тем же свинцовым страхом. В этом была жуткая, но неразрывная связь. Но он не мог позволить этому грузу раздавить их. Потому что другие — те, кто не здесь, — могли нуждаться в их помощи прямо сейчас.       Заметив, что Казами на них смотрит, Бэрон обратился к нему:       — Шун? Ты знаешь, что мы будем делать?       Вопрос повис в воздухе. Руно тоже взглянула на него, и в её глазах читалась не детская надежда, а взрослая, выстраданная потребность в ориентире.       — Надо бы узнать, что происходит на Земле. Может, кто-то там… — хрипловато произнесла боец Хаоса.       — Не думаю, что кто-то из наших бакуганов знает, как связаться с Великими Воинами Вестройи, — спокойно парировал Шун, ловя на себе её взгляд. Мысль Руно была здравая, но сейчас — бесполезная, как попытка вызвать дождь свистом в бурю. — Но я не думаю, что мы остались одни.       Казами вернулся к карте, но уже не как к абстрактному узору. Его пальцы с лёгким жужжанием раздвинули голограмму, выделяя район Альфа-Сити. Им снова надо было уезжать. Как же это всё уже надоело.       — Хочешь сказать… — неуверенно начал Бэрон. — К нам придёт кто-то из хранителей Центра Равновесия?       Взгляд Шуна задержался на отметке свалки, и мысль пришла мгновенно.       — Если они уже не здесь. ɐdиw ˙иʞuʎɯɔоu ıqнжʎн n̯ǝ ˙n̯инǝнɔʁqƍо ɯиudǝɯ ǝн qʚоƍoıv       Мира — вест.       Внешне её вид был схож с человеческим — два глаза, рот, пара рук и ног. Она способна мыслить, чувствовать, тосковать, как и они. Но единственное, по-настоящему непреодолимое отличие заключалось в глазах. В её глазах не было световых бликов, а зрачок почти сливался с радужкой, будучи всего на пару тонов темнее и чуть мутнее, словно капля чернил, расплывающаяся в воде. По словам Джули, это придавало взгляду ровную, бездонную глубину, как у спокойного океана в безлунную ночь. Мира приняла это за комплимент.       Хоть весты и люди были схожи, ей было тяжело до конца понять людей, их повадки и негласные правила. Но они ей были невероятно интересны. Возможно, она бы с удовольствием пожила на Земле, чтобы изучить вид, который так полюбился бакуганам. Сама эта привязанность вызывала у неё тихое изумление — эмоциональная связь между человеком и бакуганом была столь тесной, что не шла ни в какое сравнение даже с семейными узами вестов.       Они были не просто товарищами или, как Дэн позволял себе назвать Драго, «братьями». Они были единым целым, разделённым на две формы: одну — из плоти и крови, другую — из чистой энергии и воли. И в этой связи было что-то пугающее и восхитительное одновременно.       При этом, наблюдая за землянами, Мира осознала, как мало на её родном Вестале существовало простой, бесцельной радости. Еда нужна была для поддержания энергетического баланса и имела строго определённый, рациональный вкус. Искусство служило для передачи информации или гармонизации общественных частот. Даже социальные связи были лишены той спонтанной, подчас нелепой, но такой живой теплоты, которую она видела здесь.       Дедушка Майкл, включив телевизор, познакомил её с развлекательными программами и фильмами. Сначала она сочла их абсурдным шумом — бессмысленным мельканием лиц и звуков. Но чем дольше смотрела, тем больше начинала улавливать скрытые паттерны.       Она видела, как участники игр радовались не только победе, но и самому процессу. Видела, как земные дети пели на экране, а зрители в зале им подпевали. Мира смотрела фильмы и сериалы, где вымышленные персонажи переживали немыслимые драмы, предательства, потери и триумфы. Сначала это казалось вершиной нерациональности. Зачем тратить эмоции на то, что нереально?       Но постепенно она начала понимать — это была возможность прожить другую жизнь, оставаясь собой. Возможность расширить свой опыт за пределы одной судьбы, одной плоти. Это было похоже на ментальные симуляции вестов, но с ключевым отличием: люди не просто анализировали данные — они чувствовали их. Они позволяли чужим историям менять себя, оставлять шрамы и уроки на собственной душе.       Это осознание пришло к ней этой же ночью, после разговора Дэна и Спектры, после всей неразберихи. Они смотрели старый фильм все вместе, пытаясь по совету бакуганов немного отдохнуть. Элис его включила, но названия Мира не запомнила. Дэн назвал его «старьём» и заявил, что «Трансформеры» круче. Гидраноид назвал Кузо полоумным.       Именно в этой обстановке — среди споров, смеха, лёгких подколов и общего, почти осязаемого усталого единства — Мира смотрела фильм. И она его не запомнила. Вообще. Она запомнила, как Дэн взвизгнул, когда на него с рёвом набросился Гидраноид; как Элис мягко, но твёрдо придержала бакугана, чтобы тот не набил шишку её другу. Она помнила вкус солёного попкорна — очередного удивительного изобретения землян.       Когда все разошлись по комнатам, Мира осталась в гостиной одна. Она подошла к окну, за которым бушевала ночь, и положила ладонь на холодное стекло. Где-то там, в этой же тьме, её брат и Гас прятались от мороза. А здесь, в этом доме, было что-то бесконечно ценное и хрупкое.       Её пальцы слегка прижались к стеклу. Что бы ни задумал её брат, казалось, ему уже было всё равно на неё, и это вызывало в душе леденящую опустошённость. Её отец будто отказался от неё, и она не понимала, было ли это её личным наказанием или просто частью чуждой ей игры.       На Вестале связи были чёткими, функциональными, предсказуемыми. И Кит всегда был рядом, всегда помогал, никогда не бросал.       Почему всё изменилось?       Её брат будто не желал разговаривать с ней, всё ещё не считая её взрослой. Он говорил только с Дэном, даже не предложив Кузо позвать её. Он предложил союз, который действительно мог бы помочь, будь это не уловкой. Но Мира верила, что это обман, потому что Фантом даже не назвал условий, предложив сначала «подумать».       Да о чём тут думать, если ничего не ясно?!       Дэн, кажется, мыслил так же, но желание спасти друзей туманило ему голову. Она понимала его — и сама ловила себя на том же желании.       Но… Не могла поверить.       Её брат никогда не был таким. Он не прятался под масками, не клеил гербы Ферминов на нагрудники. Он не мог так беспощадно обращаться с бакуганами. Он не мог так жестоко обойтись с Бэроном — ведь всегда учил сестру, что слабым нужно помогать.       Мира не выдерживала всей этой суматохи. Мира ненавидела её.       А потому она схватила шубу Элис и беззвучно вышла из дома. ɯvоʚ ˙ɔɐн ɯʁɓиʚɐнǝн ǝж ɯʎɯ ино ‘ʁɔqɯʎнdǝʚɯо ǝƍǝɯ ɯиоɯɔ он ˙n̯иmҺʎv n̯ıqwɐɔ ıqɯ оɯҺ ‘ɯʁdоʚоɹ ǝƍǝɯ       Джули уже начинала терять счёт времени в этой темнице.       Они устали. Даже немного замёрзли. Глаза ныли от неумолчной, агрессивной белизны, которая лилась с потолка и стен, будто их заживо поглотила стерильная лаборатория. Джули пришлось снять куртку и накрыть ею лицо, чтобы дать глазам хоть какую-то передышку. Воздух был мёртвым — отфильтрованным до такой степени, что в нём не оставалось ни намёка на запах. Это изводило не меньше. Отсутствие всего — запахов, звуков, тактильных ощущений, кроме гладкого, чуть тёплого пола под руками — сводило с ума сильнее, чем боль или голод.       Рядом с ней так же мучились Эйс и Маручо. Никто из них не был готов к такому изощрённому издевательству, и психика отчаянно искала способы спастись.       Эйс, в отличие от неё, вёл себя иначе. Он не сидел на месте. Он двигался по периметру камеры, касаясь стен, пола, потолка, словно слепец, вновь и вновь составляя карту реальности. Макимото не понимала, что он делает. На вопросы он не отвечал. Он не говорил ни слова, но по его лицу, искажённому гримасой подавленной ярости, было видно, что тихое, белое безумие давило на него сильнее всего. По словам Маручо, возможно, в стенах скрывались датчики или слабые места, которые можно было бы использовать.       Ну да, ну да, а весты им с удовольствием помогут.       Да и не смогла бы Джули вот так сбежать и оставить бакуганов. Мысль о Циклоиде, запертом где-то в таких же ячейках, какие они видели в магазинах Альфа-Сити, была якорем, приковывавшим её к этому месту сильнее любых энергетических барьеров. А тот факт, что где-то здесь в тронном зале её Горем был превращен в статую разъедало душу в горьком ненависте. Джули никогда в жизни никого так не ненавидела. Даже Нага незаслуживал такой ненависти, как Хайдрон и вся вексовская шайка!       Бежать без своих напарников было немыслимо. Для неё это стало бы не побегом, а предательством.       А потому она только и мучилась от собственных мыслей. Усталость накатывала волнами, тяжёлыми и липкими, как смола. Под курткой, в созданной ею же темноте, веки Джули начали непроизвольно смыкаться. Сознание боролось, цепляясь за звук шагов Эйса, которые в гробовой тишине казались оглушительными. Но даже этот ритм начал расплываться, превращаясь в отдалённый, монотонный гул.       Её мысли спутывались. Образы начали просачиваться сквозь защитный барьер усталого разума. Это были не чёткие картинки, а смутные ощущения: дуновение ветра, которого здесь не было; шум моря; тепло солнечных лучей на коже. Её тело, лишённое внешних стимулов, отчаянно генерировало их из памяти, пытаясь спасти мозг от полного отключения.       В этом полусне, на грани потери сознания, ей вдруг почудилось что-то новое. Словно снова послышались шаги издалека. Словно Хайдрон снова шёл к ним. Но этот кто-то ступал не легко, как принц, а тяжело и массивно, будто его ноги были отлиты из того же тусклого металла, что и стены. Каждый шаг отдавался глухим, ритмичным стуком где-то в коридоре.       Звук приближался, и Эйс вскоре его услышал. Грит замер, прижавшись к прозрачной стене, пытаясь разглядеть что-то в ослепительно-белом пустом пространстве за пределами их клетки. Джули сбросила куртку, а Маручо резко поднялся с пола, вжимаясь в прозрачную перегородку.       В сияющей белизне коридора появилась тень, а затем и её хозяин. Волт Ластер.       Лучший боец Хаоса предстал перед ними без своей экипировки, в простой белой майке с золотыми узорами и тёмных штанах. Он остановился перед их камерой, его лицо было бесстрастным, а безбликовые глаза медленно скользили по ним, будто оценивая состояние имущества после долгой транспортировки.       При виде него Маручо отшатнулся, будто от удара током. Его лицо исказилось от смеси отвращения и ненависти. Эйс, как и при появлении принца, не собирался проявлять эмоций, предпочитая показывать врагам свою несломленность. Джули тоже почти не отреагировала на появление векса, будто он был призраком.       Волт же продолжал смотреть на них, словно раздумывая, но затем всё же вздохнул и произнёс на английском:       — Жалкий у вас вид.       Джули на его слова коротко, сухо хмыкнула, почти непроизвольно. Взглянув на него усталым взглядом, она с вызовом глянула в его серые глаза. Волт Ластер слегка наклонил голову, его пронзительный взгляд заострился на ней.       — Мы здесь, в вашей белой коробке, без еды, без воды и без наших друзей. Как, по-твоему, мы должны выглядеть?       В воздухе повисло напряжённое молчание. То, что они оказались без еды и воды, было всё же косвенной виной Джули, однако никто не собирался об этом говорить.       Маручо смотрел на бойца Хаоса с недоверием, будто ожидал подвоха. Кто знал, зачем вексу понадобилось приходить к ним? Не дай бог, они поймали Шуна, Руно или Дэна. Но Ластер лишь приподнял бровь, словно отметив про себя, что боец Сабтерры и правда оказалась дерзкой, как ему рассказывал Гас.       — Я пришёл сюда не для того чтобы вас оскорблять, — продолжил Волт, его голос оставался ровным, но в нём появилась лёгкая, холодная нотка неодобрения. Его слова не принесли им ни облегчения, ни ответа, лишь породили ещё больше вопросов.       Сочувствия они тоже не ждали. Поняв, вероятно, что бойцы нуждаются в прямолинейности, он подошёл к краю барьера, вызвал на панели код и создал маленькое окошко между клеткой и внешним миром.       Члены Фронта удивлённо посмотрели на бойца Хаоса, будто небольшое стадо зверьков, испуганно замершее перед опасностью. Однако Ластер не готовил им ловушку. Он просто вынул из кармана штанов несколько небольших пакетиков и бросил их пленникам.       Тут же проём бесшумно исчез. Эйс не обратил на это внимания, рассматривая на полу три плоских, серебристых пакетика из тончайшего металлизированного материала, без каких-либо надписей.       — Что это? — спросил боец Даркуса.       — Еда, — с лёгкой насмешкой фыркнул Волт.       — Да? — иронично переспросила Джули. — Выглядит больше как отрава.       — Ну, не попробуешь — не узнаешь, — парировал Волт, и в его голосе скользнула ледяная усмешка, словно его забавляло, что бойцы не бросились к трём несчастным пакетикам. — Но если вы предпочитаете слабость и помутнение сознания — ваше право.       Бойцы все вместе посмотрели на Волта с недоверием. Его слова были логичны, даже практичны, но исходили от врага, чьи намерения оставались тёмными. Доверять ему было всё равно что доверять хищнику, сулящему безопасность.       Волт, казалось, прочитал их мысли по лицам. Он выдохнул, и в этом выдохе впервые прозвучала не холодная насмешка, а нечто, отдалённо напоминающее усталость.       — Доверять мне не нужно, — сказал он, и его голос потерял былую ледяную отточенность, став чуть более… приземлённым. — Доверяйте фактам. У Принца… у него другие цели. Он не заинтересован в вашей немедленной смерти. Вы для него — не угроза, а… коллекционный экземпляр.       Эйс почувствовал, как холодок пробежал по спине от напоминания. Мысль о том, что они могут стать чьей-то «коллекцией», была отвратительна, но она объясняла отсутствие пыток и скорой расправы.       — Ваши друзья вас не бросят, — уверенно продолжил Волт, и теперь он смотрел не на них, а куда-то в пространство за их спинами, будто видел то, чего они видеть не могли. — У вас ещё есть время.       Он замолчал, словно собираясь с мыслями. Потом его пронзительный взгляд вернулся к ним, и в нём вспыхнул странный огонёк, почти вызов, отчего Джули показалось, будто сам Ластер был не в восторге от ситуации.       — Я расквитаюсь за эту помощь, — произнёс он тихо, но отчётливо. И с этими словами развернулся и ушёл, не оглядываясь.       В камере снова воцарилась тишина, но теперь она была наполнена не пустотой, а тяжёлыми размышлениями. Эйс поднял пакетик, ощущая мягкую желеобразную массу под металлической оболочкой.       Маручо тоже подобрал свою порцию, а затем спросил:       — И чем мы ему должны будем, если застряли здесь?       Ответить ему никто не смог. ɐdɯʞǝuɔ ˙wоɹɐdʚ wиоw qɯıqƍ ɯǝҺох n̯ıqɓжɐʞ ˙qɔоvɐж ʁɐʞɐʞ ‘хо       Белый снег хрустел под её обувью, но в этот раз холод не доставлял Мире большого дискомфорта, как это было в первое её вынужденное путешествие. Теперь она чувствовала его иначе — не как враждебную попытку уничтожить, а как часть сложной, живой системы этой планеты. Холодный воздух обжигал лёгкие, но он был насыщен — запахами хвои, дыма от далёких труб, скрытой влагой будущей весны. Она научилась различать эти нюансы.       Ноги несли её к лесу, из которого она только недавно выбралась. Поблизости не было видно других домов, похожих на пристанище деда Элис. Только бескрайняя снежная равнина, окаймлённая тёмной стеной хвойных деревьев. Это было идеальное место для уединения.       Она вошла под сень деревьев. Звук шагов сменился с хруста на глухое шуршание по слегка подтаявшему насту. Здесь было тише, и холод ощущался иначе — более влажный, пряный. Она шла по едва заметной тропе, пока не вышла на небольшую поляну, оказавшуюся совсем рядом с домом.       Там стояла палатка. Большая, белая, почти неотличимая от сугробов, если бы не слабый желтоватый свет, пробивавшийся сквозь ткань, и тонкие струйки дыма от нагревателя. Рядом, на аккуратно расчищенном участке, стоял её брат. Спектра.       Фантом стоял неподвижно, лицом к лесу, будто был частью пейзажа — ещё одним стройным, заснеженным деревом. Но в его позе чувствовалась такая концентрация, что воздух вокруг казался гуще.       — А, Мира, — легко и непринуждённо произнёс вест в маске, словно её появление не стало неожиданностью. Он сделал шаг навстречу, и в следующий миг его слова подтвердили домыслы Фермин. — Я ждал тебя.       Действительно ли ждал или пытался манипулировать? Мира хотела бы спросить, но не была уверена, что он ответит прямо. Поэтому она решила начать с другого.       — Ты изменился.       Голубой отсвет в его маске был холодным, невыразительным, но на долю секунды он как будто замер, словно её слова вызвали едва заметный сбой в его безупречной системе. Такое было возможно, только если за маской скрывалось живое удивление.       — Ни капли не изменился.       — Мой брат никогда не был таким, — продолжила Мира, её голос прозвучал тише, но с неожиданной для неё самой твёрдостью. Она не отводила взгляда от прорези маски. — Он был холодным, рациональным, да. Но… не жестоким.       Спектра молчал. Мира сделала шаг вперёд, и снег под её ногой громко хрустнул, словно она наступила на кости.       — Он учил меня, что знание без понимания — бесполезно, — продолжала она, и в голосе её зазвучала боль, которую она сама не ожидала услышать. — Учил меня благородству и… уважению к любой форме жизни, даже чужеродной. Потому что в каждом существе есть своя логика, своя ценность, которую можно понять, а не просто уничтожить, — её голос дрогнул, и воспоминания хлынули неостановимой волной: долгие беседы на веранде их дома на Вестале, где юная Мира впитывала не просто факты, а принципы.       Спектра склонил голову, затем отвернулся. Мире стало до боли обидно, что Кит даже не подумал снять маску, чтобы она увидела его глаза. В то же время в ней снова проснулся гнев. Он молчал. Он ничего не хотел объяснять.       Откуда-то подул ветер, и кроны елей покачнулись, осыпав их снежной пылью. Она закружилась в воздухе, застилая на мгновение всё вокруг.       — Ты даже взглянуть на меня не можешь? — её голос сорвался, потеряв всю твёрдость, став голым, ранящим криком боли и предательства. — После всего, чему ты меня учил! После всех тех лет! Ты просто… отвернулся?       — Я не твой брат, Мира.       — Не держи меня за дуру! — злобно прошипела Фермин, и её голос, обычно мягкий, прозвучал хрипло от ярости. — Я видела солдат, видела, как ты обращался с бакуганом, видела твой стиль боя! Ты можешь носить эту маску и говорить всем, что ты не он, но ты не можешь скрыть от меня моего брата!       Кажется, он наконец понял, что сестру уже не обмануть. Его поза изменилась. Он не сделал резкого движения, но его плечи, до этого бывшие идеально прямыми, слегка опустились. Голова, всё ещё скрытая маской, наклонилась чуть иначе — не в сторону, а вниз, будто под тяжестью невысказанного. Единственное, что не изменилось, — тусклый голубой огонёк в его маске.       — Ты тоже изменилась, Мира.       Вот как. Он не попытался снять маску, но и не стал увиливать. Он просто признал. Да так, словно из него клещами вытягивали признание. Кит издевался над ней? Чего он пытался добиться, отвечая такими сухими, безличными констатациями? Он ждал, что она окончательно разозлится? Или бросится к нему в объятия, как маленькая девочка?       Мира заставила себя выпрямиться, расправить плечи, держаться достойно.       — Ты прав. Я изменилась, — сказала она. — Если ты хочешь, то я и не буду тебя ни о чём спрашивать.       Она развернулась, чтобы уйти, и просила себя только об одном — не оглядываться. Каждый шаг по хрустящему снегу отдавался в висках гулким эхом расставания. Она ждала, что он окликнет её снова — прикажет остановиться, угрожающе изменит тон. Но позади была лишь зимняя тишина, густая и всепоглощающая. Именно когда она уже почти достигла края поляны, его голос донёсся снова. Не громкий. Не резкий. Спокойный, почти бесстрастный, но от этого пронзивший её насквозь, как ледяная игла.       — Присоединяйся ко мне.       — Что? — непонимающе спросила Мира, оглянувшись на Спектру. Чего-чего, но не этого она ожидала услышать от брата. Её сердце, только что сжавшееся в ледяной ком, бешено заколотилось, запутавшись в паутине шока и слабой, предательской надежды.       — Ты хочешь спасти бакуганов, — продолжил он, его голос по-прежнему был лишён эмоций, но слова были точными, как прицельный выстрел. — Ты привязалась к ним. К их… друзьям. Я — не угроза вам.       Мира не спешила задавать вопросы, но ждать, пока он будет повторять то же самое, что говорил Кузо, она не собиралась.       — И?       — Присоединившись ко мне, ты получишь доступ к информации. И сможешь спасти не только бакуганов Отчаянных Бойцов, но и других.       Мира стояла, ошеломлённая, не веря своим ушам.       — Ты предлагаешь мне стать шпионом?!       Но Кит нисколько не смутился.       — Так ты сможешь освободить четверку сильнейших бакуганов и вернуть их друзьям.       Его слова повисли в морозном воздухе, отточенные и холодные, как лезвие. Он не пытался оправдать свою идею. Он просто изложил факты, как уравнение.       — Какая тебе выгода от этого? — выдохнула младшая Фермин и быстрым шагом двинулась к нему, остановившись в шаге от брата. Её дыхание рваными клубами пара билось о холодную поверхность его маски. Вцепившись в воротник шубы, она притянула её ближе к лицу, чувствуя, как холод начинает овладевать ею. — Хочешь меня подставить? Хочешь поймать нас всех для своего принца?!       — Моя выгода, — ответил он, и в его голосе, казалось, промелькнула тень чего-то неестественного для его бесстрастного тона — что-то вроде усталости или раздражения, — не в том, чтобы подставить вас, Мира. А в том, чтобы мы помогли друг другу избавиться от Хайдрона.       — Зачем? — он сделал шаг назад, разрывая напряжённую близость. Но Мира шагнула вперёд, не давая ему отстраниться, её глаза, широко раскрытые, были полны недоверия и отчаянной потребности понять. — Зачем тебе это надо?       Она попыталась схватить его за лацкан красного кожаного плаща, однако рука Спектры резко остановила её. Его пальцы сжали её запястье, но не сильно. Он не оттолкнул её, но и не позволил приблизиться, и это злило Миру ещё больше.       — Потому что я устал служить тени, — прозвучал его механизированный голос, низкий и внезапно наполненный чем-то настолько личным, что Мира замерла. — Потому что наш дом, Фермин, когда-то поддерживал корону Вестала не из страха, а благодаря превосходству ума и воли. Зенагелд, его сын и их приспешники… они выродились в параноиков, боящихся собственного отражения. Они правят через подавление, а не через прогресс. Они видят в симбиозе с бакуганами угрозу, а я вижу… эволюцию. Это наш шанс, Мира. Шанс вернуть нашему дому былое величие. Не через грубую силу, а через ассимиляцию истинной силы!       Он отпустил её запястье, но его слова продолжали висеть в воздухе, тяжёлые и опасные. — Только представь, Мира, — выдохнул её брат, а она от шока отступила назад. Её глаза испуганно расширились. — Вестал, обогащённый силой бакуганов, направляемый не страхом перед чужим, а пониманием его. Дом Фермин снова на вершине, но не как надсмотрщики, а как… проводники новой эры. Для этого нужны символы — бойцы, чтобы весты увидели правду. И нужна… смена власти.       — Ты… ты хочешь устроить переворот?! — судорожно повысила голос боец Сабтерры. Спектра стоял, не мешая её выводам. — Хочешь погубить невинных вестов?! И кто сменит Зенагелда? Ты?!       Она больше не хотела ничего слышать. Никаких идей, никаких грандиозных планов. Всё, что она видела сейчас, — это как её брат теряется в пучине мании величия.       — Но ведь ты сама устраиваешь революцию, спасая бакуганов, — неожиданно парировал лидер Вексов, и лидер Фронта Сопротивления от ужаса замерла. — Раскрывая правду, ты обрекаешь вестов на хаос и смерть.       — Нет, — покачала головой Фермин, но её брат лишь взглянул на неё свысока. — Это не так. Мы лишь защищаем бакуганов!       — Думаешь, ваша выходка в Альфа-Сити была невинной проделкой? — спросил Фантом, и уголки его губ мягко приподнялись. Впервые за вечер он улыбнулся — и именно сейчас. — Ты навредила не только вестам, когда уничтожила арену. Многие бакуганы вблизи города начали нападать на жителей. Их приходится отгонять. Охране, простым сотрудникам и даже Вексам пришлось тяжело после того, как ты, дорогая сестра, уничтожила контроллер.       Миру резко затошнило. Правда жгла глаза. Она... она не думала об этом. Нет, она думала, но видела только сиюминутную цель — спасти бакуганов. Вырвать их из системы угнетения и разрушить их тюрьму. Но она не видела... последствий. Цепной реакции.       Она почувствовала, как подкашиваются ноги, и всеми силами удерживала равновесие. Она... не ожидала такого услышать.       — Мне говорили, что в Альфа-Сити всё хорошо!       — Твои сообщники? Ну да. Для них эта ситуация удобна.       Впервые за долгое время у Миры заслезились глаза, и её затрясло от сдерживаемых рыданий. Оказывается, когда тебе всё это говорит брат, а не ты сама себя оправдываешь… Это… Хуже.       — Часть вестов возненавидела за это бакуганов, — спокойно продолжил Спектра. Он протянул руку, и ладонь в белой перчатке привычно легла на её голову. Она вздрогнула, не ожидая подобного, и тут же попыталась сбросить руку. — Но я тебя прощаю, сестра. Тебя использовали. Ты не понимала, что делаешь.       Последние слова были произнесены с такой снисходительной уверенностью, что добили её окончательно. И тут она поняла: рука на её голове была не утешением, а печатью, знаком того, что он считает её глупым, заблудшим ребёнком, игрушкой в чужих руках.       Мира рванулась назад, сбивая его руку. Слёзы, которые она пыталась сдержать, теперь текли по щекам, горячие и безостановочные.       — Не трогай меня! — её голос был сдавленным, полным боли и ярости. — И не говори, будто я не понимала! Я понимала, что разрушаю машину, которая мучила невинных! Я видела их страдания! А ты… ты говоришь о «последствиях»? Ты планируешь сделать нечто подобное, но так, чтобы извлечь из этого выгоду!       Она вытерла лицо рукавом, смазав слёзы. Спектра снова молчал, будто позволяя ребёнку закончить истерику.       Зря она пришла сюда. Просто зря.       — Да, возможно, я не просчитала всё. Возможно, я нанесла урон. Но я действовала, чтобы остановить зло! А что ты хочешь сделать, я не знаю, и, судя по тому, скольких ты отравил и убил, ничего хорошего от тебя ждать не надо! И простить меня? — она фыркнула, и это звучало горько и надрывно. — У меня нет нужды в твоём прощении. Я не прошу его. Я буду исправлять свои ошибки. Но не с тобой. И не твоими методами.       Спектра не пытался её остановить. Он смотрел, как её фигура в чужой шубе растворялась в снежной мгле, и его рука медленно опустилась. Улыбка давно исчезла. На её месте осталось лишь привычное, нечитаемое выражение маски. Но внутри, в тишине его мыслей, бушевало не просто холодное раздражение. Бушевала ярость от её непонимания. И, возможно, крошечная, почти неуловимая искра того, что когда-то называлось сожалением. Он был откровенен с ней, а она не поняла. Не поняла бы идею о новом мире, о необходимых жертвах и его желание не только защитить свой дом, но и обрести истинную силу.       Она была права в одном: прощение было бесполезным жестом. Для них обоих.