Глава IV
5 июня 2025 г., 13:30
Октябрь 1994
Просто в доме колец Было меньше, чем рук Ты забыла к утру Свой недолгий испуг
Машина плыла сквозь ночную Москву, как подводная лодка сквозь мутные воды Стикса. За тонированными стеклами город корчился в лихорадке Черного Вторника — редкие фонари выхватывали из тьмы то озлобленные лица у закрытых обменников, то дымные следы догорающих покрышек. Хаос. Но здесь, в бронированном коконе «Мерседеса», царила иная плотность. Тишина, густая, как бархат кулис, но прошитая электрическими разрядами. Вера смотрела на их сплетенные пальцы. Ее — длинные, тонкие, привыкшие к ледяной глади станка и натянутым лентам пуантов. Его — широкие, сильные, с едва заметными шрамами на костяшках, знавшие тяжесть иного рода. Два мира, соприкоснувшиеся в одной точке. Она думала о «капле безумия». Теперь это был океан, и она не просто плыла — она отдалась течению, не зная, куда оно ее вынесет. Страха не было. Было странное, почти болезненное любопытство хирурга, склонившегося над неизведанным организмом. И еще — глухое, подспудное узнавание. Словно эта дикая, первобытная сила, что исходила от него, была не чужеродной, а давно забытой частью ее самой, той, что задыхалась в корсете безупречности и дисциплины. Он не смотрел на дорогу. Он смотрел на нее. Вера чувствовала его взгляд на себе — изучающий, пристальный, как будто он пытался прочесть ее мысли сквозь затылок. Ее пальцы бессознательно сжали его руку чуть сильнее. Он ответил тем же — легким, обнадеживающим сжатием. Никитский, 7. Машина остановилась у знакомого подъезда. Шофер, каменное лицо, вышел и открыл дверь. Виктор покинул салон автомобиля первым, помог Вере. Его рука под локоть была твердой опорой. Она почувствовала, как дрожат ее ноги — не от страха, а от чудовищной усталости после танца и эмоционального шторма. Мускулы, выложившиеся на сцене, теперь напоминали о себе тупой болью. — Справитесь? — Его голос был тихим, без привычной иронии. В нем слышалась искренняя забота. — Да, — она кивнула, пытаясь выпрямиться, собрать остатки гордости. — Просто… конец длинного дня. Они поднимались по лестнице молча. Шаги Веры — легкие, почти бесшумные, привыкшие к скрипу паркета, лишь чуть шуршали по каменным ступеням. Его шаги — тяжелее, увереннее, но без прежней напористости. Между ними висело не напряжение, а странная, новая хрупкость. Воздух в подъезде пахнул пылью, старым деревом и чужими жизнями. Ключ щелкнул в замке громче, чем обычно. Квартира встретила их тишиной и запахом увядающих роз. Вера не включала верхний свет. Лишь приглушенный свет торшера в гостиной очертил контуры мебели, создавая островки тепла в полумраке. Она сбросила пальто на стул, он — пиджак следом. Внезапная неловкость. Они стояли посреди комнаты, как актеры, забывшие текст. Он первым нарушил паузу. Не словом. Его рука коснулась ее щеки, пальцы скользнули в волосы у виска, убирая непослушную прядь. Жест был неожиданно нежным, вопрошающим. Она не отстранилась. Закрыла глаза, прижавшись щекой к его ладони. Шершавая кожа, запах табака и дорогой кожи — его мир, ворвавшийся в ее упорядоченное пространство. Его губы нашли ее губы. На этот раз поцелуй был другим. Исследование. Медленное, внимательное, как будто он читал по ней, как по нотной партитуре, пытаясь понять скрытую мелодию. Она ответила — робко сначала, потом увереннее, растворяясь в этом новом, тревожном и манящем ритме. Они вошли в спальню, и дверь закрылась за ними, отсекая хаос Москвы. Лунный свет, пробиваясь сквозь щель в шторах, выхватывал контур кровати, ее худые плечи под спущенными бретелями платья. Он стоял в полуметре, сбрасывая рубашку. Мышцы спины играли под кожей, шрамы на боку и плече — молчаливые свидетели другого мира. Вера видела, как его взгляд скользнул по ее ключицам, впадине между ребер, узкой талии. — Ты уверена? — Голос Пчёлкина был хриплым, но в нем не было прежней наглости. Только вопрос. Возможность отступить. Вера ответила движением. Пальцы нашли его ремень, расстегнули пряжку. Металл звонко упал на паркет. Его дыхание участилось. Он не торопился, давая ей вести. Когда она потянула молнию на его брюках, он помог, скидывая их вместе с бельем. Его тело в лунном свете было как скульптура Родена — мощное, жилистое, неидеальное. Эрекция — твердая, почти болезненная на вид. Его руки скользнули к ее бедрам, подолу платья. Ткань зашуршала, поднимаясь вверх, обнажая сначала колени, потом бедра, узкие, как у мальчика, но с плавными изгибами мышц танцовщицы. Платье упало на пол. Она стояла перед ним в черном кружевном белье, которое казалось нелепым украшением на фоне ее аскетичной худобы. Кости таза выпирали острыми углами, ребра рисовали тени на белой, почти фарфоровой коже. Груди маленькие, высокие, подчеркнутые чашечками лифчика. — Боже, — выдохнул он, и в этом не было пошлости. Было благоговение перед чем-то хрупким и невероятно сильным. Его ладонь, шершавая от оружия и денежных пачек, коснулась ее талии. Контраст был огненным: грубость его кожи на ее гладкости. — Холодная, — прошептал он. — Всегда, — она улыбнулась слабо. — Кровь бежит к мышцам, кожа мерзнет. Балетная особенность. Он наклонился, и его губы коснулись впадины у ключицы. Горячие, влажные. Она вздрогнула, ощущая, как мурашки побежали по рукам. Его руки скользнули за спину, нашли крючки лифчика. Щелчок — и тесная ткань освободила грудь. Его пальцы, осторожные, как будто боялись сломать, обвели контур, коснулись сосков. Они сразу же набухли, стали твердыми бусинами. Она закинула голову, подаваясь навстречу, чувствуя, как внутри все сжимается в сладком предвкушении. Он опустился на колени перед ней. Его губы скользнули по животу — плоскому, с едва заметными мышцами пресса. Язык обрисовал пупок. Пальцы зацепились за резинку трусиков, стянули их вниз по длинным, точеным ногам. Она шагнула из кружев, оставаясь полностью обнаженной в лунном свете. Его взгляд, поднимаясь снизу вверх, был как прикосновение. Он видел все: тонкие лодыжки, икры, рельефные от пуантов, внутреннюю сторону бедер, где кожа была особенно нежной, треугольник темных, аккуратных волос. Она не закрывалась. Доверие было хрупким мостиком между ними. — Ложись, — его голос звучал как приказ, но в нем была мольба. Она отступила к кровати, легла на прохладную простыню. Он последовал, его тело нависло над ней, опираясь на локти. Он целовал ее медленно, глубоко, его язык исследовал ее рот, а рука скользила вниз. Пальцы, умелые и терпеливые, нашли влажную складку между ног. Она вскрикнула в его рот, когда подушечка большого пальца коснулась клитора — нежно, но точно. Он знал, куда нажимать. Знакомился с ее телом как с картой. — Витя… — ее шепот был прерывистым. — Тихо, — он прикусил ее нижнюю губу. — Дай мне. Его пальцы — один скользнул внутрь, нащупывая упругую переднюю стенку, другой продолжал массировать клитор кругами, то усиливая, то ослабляя нажим. Она закусила губу, пытаясь сдержать стоны. Тело выгибалось дугой, как в арабеске, но теперь это был не жест отрепетированной красоты, а спонтанный порыв. Мышцы живота напряглись, стали еще рельефнее. Он чувствовал, как она сжимается вокруг его пальца, как влага обильно смазывает его движения. — Вот так, — он дышал ей в шею. — Какая ты… отзывчивая. Она не могла говорить. Волны удовольствия накатывали от таза к животу, к груди. Она была на грани, тело трепетало, как струна. Но он замедлил движения пальцев, едва касаясь. — Нет… — простонала она, бессознательно двигая бедрами, ища потерянное давление. — Жди, — его голос был хриплым от желания. Он достал из кармана брюк бумажник, вытащил оттуда квадратик фольги — презерватив. Разорвал упаковку зубами, натянул на себя быстрым, привычным движением. Он навис над ней, поддерживая себя на локтях. Его взгляд впился в ее, ища разрешения, подтверждения. Она кивнула, обвивая его ногами за спину, используя всю свою гибкость, чтобы принять его глубже. Он вошел медленно, преодолевая сопротивление. Она застонала — не от боли, а от интенсивности чувств. Он замер, вжав лоб ей в плечо. — Хорошо? — прошептал он, дыхание обжигало кожу. — Да… Двигайся. Пожалуйста. Он начал не спеша, длинными, глубокими толчками, выверяя ритм по ее дыханию, по стонам. Его руки скользили по ее бокам, ладони охватывали ее маленькую грудь, большие пальцы терли соски, заставляя ее снова стонать. Он чувствовал каждую мышцу ее тела под собой, каждую ответную волну удовольствия. Она подняла бедра выше, принимая его еще глубже, и он зарычал от наслаждения. — Вот так… Ох, Вера… Ты… Блядь! Вера потеряла связь с реальностью. Она не была балериной, не была дочерью дипломатов. Она была только телом, вздымающимся навстречу волнам нарастающего экстаза. Ее ноги обвились вокруг его поясницы, пятки уперлись в его ягодицы, подтягивая его глубже с каждым движением. Ее гибкость была ему подарком — он мог входить под немыслимым углом, касаясь мест, которые заставляли ее кричать. — Да… вот там… — она застонала, когда он изменил угол, и головка члена уперлась в чувствительную точку внутри. Он зарычал в ответ, ускорился. Его контроль таял. Движения стали резче, живот бился о ее плоский низ, резина скользила по ее внутренним стенкам с влажным звуком. Палец на клиторе не сбавлял темпа. Давление, трение, глубина — все слилось в один белый шум в ее голове. Оргазм накатил неожиданно и тотально. Не волна, а взрыв. Тело выгнулось так, что только пятки и затылок касались кровати. Из горла вырвался нечеловеческий звук — не стон, не крик, а хриплый вопль освобождения. Внутри все сжалось спазмом такой силы, что он застонал, почувствовав это даже через резинку. Ее пальцы впились в его плечи, оставляя полумесяцы. Она тряслась, как в лихорадке, глаза закатились, рот открыт в беззвучном крике. Это длилось вечность — пульсации, выжимающие из нее все соки, все напряжение, всю накопившуюся годами жесткость. Он продержался еще несколько толчков, глядя, как ее лицо искажается экстазом, как ее тело бьется в конвульсиях наслаждения. Потом его собственное тело настиг финал. Он вогнал себя в нее до предела, замер, и низкий стон вырвался из его груди. Глаза закрылись, шея напряглась, челюсти сжались. Она чувствовала, как он пульсирует внутри, как его тело обмякло, рухнув на нее, но успев принять вес на локти, чтобы не раздавить. Они лежали, слипшиеся от пота, дыша в унисон. Его лицо было уткнуто в ее шею. Ее руки обвили его влажную спину. Запах секса и их тел висел в воздухе. Презерватив был физическим напоминанием о границах, о взрослом выборе, о мире за стенами этой комнаты. Но в этот момент границы стерлись. Были только двое людей, нашедших в теле друг друга временное убежище от хаоса. Он первым зашевелился, осторожно вынимая себя. Резинка была наполнена. Он аккуратно снял ее, завязал узел, бросил у кровати — жест практичный, лишенный романтики, но честный. Потом опустился рядом на спину, тяжело дыша, проводя ладонью по лицу, смахивая капли пота. Кровать скрипнула под его весом. Они лежали рядом, не говоря ни слова, слушая дыхание друг друга и далёкий шум города за окном. Его рука нашла её руку, пальцы переплелись. — У тебя есть сигареты? — спросила она наконец, голос хриплый, простуженный от недавних стонов. Он повернул голову на подушке, удивленно глядя на ее профиль, выхваченный светом фонаря: — Ты куришь? — Иногда, — она пожала плечами. Он улыбнулся в темноте. Вытянул руку к брошенным на пол брюкам, порылся в кармане, достал помятую пачку «Camel» и тяжелую металлическую зажигалку. Щелчок — резкий, как выстрел в тишине — и комната наполнилась резким запахом табака и бензина. Он затянулся, тлеющий конец осветил его лицо на мгновение — усталое, с резкими тенями под глазами, без привычной маски уверенности. Потом протянул сигарету ей. Они курили молча, передавая друг другу одну сигарету, глядя в потолок. Дым поднимался вверх тонкими струйками, образуя причудливые узоры, похожие на их переплетённые судьбы — красивые, обреченные на распад. — Странно, — нарушила Вера тишину. — Ты совершенно не похож на того, кто рос на Урале. Я бы подумала, что ты москвич. Пчёлкин затянулся, выпуская дым вверх. — Потому что я москвич. Родители живут в одном из спальников. Я рос здесь, ходил в школу, дрался на переменах, сбегал на дискотеки. — Он слегка улыбнулся. — Космос, Саша, Фил… ты видела их сегодня, мы с первого класса вместе. Жили в одном районе, сидели за одной партой. Сначала дрались стенка на стенку с соседними дворами. Потом… потом жизнь стала меняться. — В его голосе проскользнуло нечто, похожее на печаль, но оно тут же было подавлено. — А твои? Он говорил легко, почти беспечно, и эта обыденность его прошлого поразила Веру. Она ожидала услышать о нищете, о борьбе за выживание, о какой-то драматичной, кровавой истории восхождения. А тут — обычная московская юность, пусть и мальчишески-бандитская, но такая знакомая ей по рассказам друзей. Родители живы. Это было особенно удивительно. — Мои… — она выдохнула дым, он клубился над ее головой, словно нимб призрака. — Мои родители были дипломатами. В конце восьмидесятых их отправили в служебную командировку… на Кавказ. Мирная миссия, так это называлось. Они должны были помогать налаживать диалог между сторонами. Пчёлкин тут же напрягся, почувствовав, как изменилась атмосфера. Он повернул голову, разглядывая ее в тусклом свете ночника. — Война, — продолжила Вера. — Они были дипломатами. Отец считал, что именно там сейчас завязывается будущее. Он всегда говорил, что дипломатия — это как балет. Каждый жест, каждое слово должно быть выверено. Иначе — смерть. — Она усмехнулась, горько, без юмора. — Мирная миссия. Обстреляли автобус с гражданскими. Вместе с отцом. Вместе с матерью. Ее пальцы нащупали серебряный перстень на среднем пальце, крутили его два раза, три. — С тех пор… — голос ее окреп, но стал жестче, холоднее. — Я ненавижу войны. Ненавижу тех, кто их начинает. И тех, кто на них наживается. Ненавижу запах металла, крови, пороха. И ложь политиков. Она повернулась к нему, и в ее глазах, влажных, но твердых, было обвинение. — Расскажи мне. Кто были эти люди в театре? Мне показалось, что вы не просто бизнесмены. И ваш «инвестиционный фонд»… это так… туманно. Пчёлкин смотрел в ее глаза, и в его голове за секунду пронеслись десятки вариантов ответа. Его мозг заработал с дьявольской ясностью. Он видел ее сейчас — хрупкую, но несокрушимую, с болью, застывшей в глубине зеленых глаз. Она ненавидела войну. Ненавидела хаос, который ее породил. И если она хоть на секунду узнает, что он не просто пользуется этим хаосом, а активно его разжигает, снабжает, зарабатывает на нем… Все, что только что произошло между ними, испарится, как утренний туман. Она уйдет. Он знал это. «Пиздеж. Сейчас только пиздеж спасет», — мелькнуло в голове. Слова старого, битого жизнью коммерсанта, эхом отдавались в ушах: «Если правда губит дело, сынок, пизди красиво». Он, Виктор Пчёлкин, не привык оправдываться. Не привык подбирать слова. Но здесь, рядом с этой хрупкой балериной, что только что обнажила перед ним такую глубокую рану, он чувствовал себя натянутой струной. Каждое неверное слово — и всё рухнет. Он хотел ее. Не просто тело, хотя и его тоже. Он хотел ее взгляд, ее иронию, ее ум, эту дикую, безумную, отчаянную красоту, которую она показала на сцене. Она уже была его. И он не мог ее потерять. Нельзя, сука. Нельзя. Ей нужен чистый мир. Мир, который я могу ей нарисовать. Мне нужно это, блять, нарисовать. Быстро. — Вера, — начал он, и в его голосе прозвучало нечто, что он раньше никогда не позволял себе — почти исповедальная искренность, тщательно выверенная, — то, что ты видела в театре… это государственные люди. Очень высокого уровня. Мы заключаем с ними партнёрство по развитию нового инвестиционного фонда. Это не то, чем я занимался раньше, совсем нет. Это… это будущее. Будущее России. Он сделал паузу, позволяя своим словам впитаться, провел рукой по ее плечу, нежно, как будто касался чего-то драгоценного. — Страна сейчас… ты сама видишь. Хаос. Люди теряют все. Мы, Вера, мы пытаемся это остановить. Мы строим заводы, открываем предприятия, создаем рабочие места. Инвестируем в то, что приносит пользу. — Он понизил голос, сделал его более доверительным. — Ты знаешь, сколько сейчас беженцев из Чечни? Сколько предприятий закрылось? Фонд будет направлен на восстановление экономики, на помощь людям. Это деньги… правильные деньги. Их бюджеты дырявые, но мы… мы можем дать им эти деньги. Чистые. Легальные. Он говорил медленно, подбирая слова, чтобы они звучали убедительно, но были при этом максимально расплывчатыми. Фонд. Инвестиции. Восстановление. Слова, которые она, дипломатская дочка, поймет и, возможно, примет. Слова, за которыми он мог спрятать всю грязную изнанку его реального бизнеса. — Люди, которые сидели там, — продолжил он, — ключевые фигуры. Их нужно было убедить, что мы не какие-то там… дикие бандиты. Что мы цивилизованные. Что у нас есть вкус. Культура. Он закончил, замер, ожидая. Вера смотрела в потолок, затем медленно перевела взгляд на его лицо. В полутьме ее глаза казались глубокими, как старые колодцы, хранящие множество тайн. Она видела, как он внимательно следит за ее реакцией, как хочет, чтобы она приняла его слова. И, несмотря на то, что ее ум, натренированный на чтении скрытых смыслов, улавливал шероховатости, навязчивые повторения «правильные деньги», «чистые», ее сердце, все еще трепещущее от недавней близости, стремилось ему поверить. Она чувствовала его желание угодить ей, его почти отчаянную потребность в ее одобрении. И эта потребность, обнаженная, незащищенная, тронула ее куда сильнее, чем любой расчет. Это было почти нелогично. Но искренность в его голосе, пусть и обманчивая, была сейчас для нее той самой «точкой фиксации», которую она так отчаянно искала. Точкой, обещавшей стабильность и надежду. — Это… хорошо, — тихо сказала она. — Очень хорошо. Я рада, что есть люди, которые думают о будущем. Пчёлкин улыбнулся. Улыбка вышла не такой наглой, как обычно, а почти нежной. Он медленно поднял ее руку, поднес к губам и поцеловал тыльную сторону ладони — не покровительственно, не собственнически, а с какой-то новой, несвойственной ему, но искренней теплотой. Работает, — пронеслось в его голове. — Пиздеж. Какой же легкий пиздеж. Она… она хочет верить. И вместе с этим пониманием пришло другое. Легкость. Уверенность. Если это сработало сейчас, когда ставки были так высоки, когда она была так уязвима… значит, сработает и потом. Всегда. Это был не просто инструмент для единичной сделки. Это был новый, надежный инструмент для их отношений. Для поддержания ее при себе. Он, делец до мозга костей, мгновенно осознал, что ложь, тщательно выстроенная и убедительная, может стать фундаментом. Фундаментом их мира. Его пальцы нежно поглаживали ее предплечье. Мысль о том, чтобы постоянно врать ей, не вызывала ни малейшего угрызения совести. Наоборот. Она казалась… правильной. Единственно возможной. Эта ложь не разрушала, она созидала. Созидала их отношения, его образ в ее глазах, ее спокойствие. Он был ее защитником от той грязи, в которой сам жил. Это был его выбор. И его цена. И, блять, он готов был ее платить. Вера прижалась к нему. Запах табака, его тела, и что-то неуловимо опасное смешалось с запахом ее собственных волос, ее кожи. Точка фиксации все еще была потеряна. Но рука в ее руке, и это странное, незнакомое чувство безопасности, казалось, были вполне достаточной заменой. Пока что.***
Утро наступило серое, но безоблачное, как будто Москва старалась забыть о вчерашнем дне. Виктор вышел из подъезда Веры, вдохнул полной грудью осенний воздух. Он чувствовал себя… отдохнувшим. И заряженным. Ему казалось, что он проспал впервые за много месяцев. И дело было не только в сексе, но и в этой странной, почти отчаянной откровенности, которую он позволил себе (хотя бы на словах) с ней. Он закурил, глядя на ее окно. Свет там не горел. Она спала. Да, я ей наврал. Жестко наврал. Но иначе она бы не осталась. И она… Будет знать только то, что я ей скажу. — Алло, Людочка? — его голос был ровным, деловым. — Мне нужно, чтобы на Никитский переулок, дом 7, квартира 14, сегодня до обеда привезли… — он запнулся. Что ей нужно? Не деньги. Не цветы. — …привезли хороший кофе. Из «Маросейки». И круассаны. Свежие. И… закажи туда еще несколько новых ваз. Хрустальных. Разных. Сделай это лично. Повесил трубку. Он хотел, чтобы она почувствовала себя… особенной. Чтобы она увидела, что он заботится. Что он не просто говорит о «фонде», но и действует, делает ее мир комфортным, красивым. Это был его способ показать свою «любовь», свою «заботу», обволакивая ее тончайшей, но прочной сетью лжи. Водитель открыл заднюю дверь «Мерседеса». Пчёлкин сел, откинулся на спинку сиденья. Его взгляд скользнул по улицам, где уже сновали машины, где люди спешили на работу, пытаясь вернуться к иллюзии нормальной жизни в этот бешенный год. — На Солянку, — сказал он водителю. — В офис.***
Офис «Курс-Инвеста» на Солянке гудел, как разворошенный улей. Но это был гул не хаоса, а лихорадочной, хищной активности. Телевизор под потолком по-прежнему орал заголовками про «рубль-фантик» и «крах банковской системы», но теперь его истерика казалась лишь фоновым шумом, саундтреком к их триумфу. Космос, Фил и Саша Белый уже были в кабинете, разбросав на массивном столе карты, схемы и стопки бумаг. Пахло свежим кофе и дорогим табаком. — Я так понял, твой «первый залп» нанес пиздатый урон, Пчела, — Саша, с лицом, еще не до конца отходящим от вчерашних потрясений, выбил пепел в массивную хрустальную вазу, не найдя рядом нормальной пепельницы. — Эти пидорасы вчера свернулись в такую тряпочку, что хоть обтирай ими весь Кремль. Подписали всё не глядя. Наше «культурное мероприятие» оказалось куда эффективнее, чем любая экономическая доктрина. Пчёлкин кивнул, стягивая пальто. — Твой этот замминистра, или кто он там, сука, полковник ебучий, вчера так распизделся про «восстановление государственности»… Я чуть не блеванул. А потом цену на бензин скинул вдвое. Хуй ему в жопу! — Он цену на бензин скинул, потому что знает, что у нас есть всё, что ему нужно, — Витя ткнул пальцем в карту. — Он на коленях ползать будет, чтобы наши бензовозы к ним прорвались. — Он поднял взгляд. — Так что с заказами? Кто из них что подтвердил? — Все подтвердили, Витя. Но эти… — Фил ткнул пальцем в блокнот. — Я ебал в рот эти переговоры. Там такие ебанутые генералы сидят, это пиздец. Полковники, генералы… будто с другой планеты. Идиоты, но деньги есть. Федералы отслюнявили. Десять миллионов долларов за первую партию. Нал! Сегодня к вечеру самолет из Варны прилетает с грузом. Саша присвистнул. — Десять лямов? За что? За пару стволов? — Не пару стволов, Саша. И не только стволы, — голос Пчёлкина стал ледяным. — Это «Калаш», РПГ, патроны, оптика. И бензин, блять, топливо для их консервных банок. Все, что горит, стреляет и взрывается. А еще — жратва. Консервы, сахар. Ты же знаешь, они там на подножном корму, а мы им обеспечим горячий суп в окопах. И знаешь, что самое главное? — Он обвел взглядом всех троих. — Мы везем это дерьмо прямо через зону их же конфликта. Под прикрытием «гуманитарки». С благословления тех самых пидарасов, которые вчера тебе в рот смотрели в театре. Космос, до этого молчавший, отпил виски, и спросил: — У «Уралвагонзавода» уже договорился? — Да, блять! — Фил ударил кулаком по столу. — Они, сука, на пороге банкротства, им похуй, кому продавать. Завтра отгружают нам партию Т-72. Три штуки. С полной комплектацией. И «Шилки» сверху. Двадцать лямов. Это просто пиздец, парни! Мы, сука, теперь армией будем. — Танки? Ты ебанулся? — Саша подошел к сейфу, открыл его, словно проверяя, действительно ли там лежит столько бабла. — А что, блять? Артиллерия. У федералов своих не хватает. Им надо штурмовать Грозный. А чем? Они, сука, даже в сортир без нашего бензина не сходят. Пчелкин достал пачку «Camel», закурил. Выпустил дым кольцом. — А наши друзья из Тюмени что говорят? — спросил Витя, обращаясь к Космосу. — Тюмень обещает отгрузить. Вопрос в транспорте. Наша железка в полной жопе, а гражданские фуры — самоубийство. Слишком жирные куски будут, нарвутся по дороге. — Космос оперся локтями о колени. — Менты, бандиты, свои же… Все захотят откусить. — Самолеты, — отрезал Пчёлкин. — Флот «Аэрофлота» сейчас за бесценок. Можно пару «Русланов» поднять. Или «Ил-76». Свои люди в порту есть? — Свои есть. Просят дохуя, но есть, — кивнул Космос. — И военные готовы подстраховать на земле, это плюс. Генерал там, что балерину целовал, дал слово. Ему балет, видимо, сильно вставил. Саша расхохотался. — Да он там чуть не кончил, когда она застыла! Я, блять, думал, он прямо в ложе поцелует ее в жопу! А она его отшила, сука, холодная, как айсберг. Пчёлкин невольно улыбнулся, вспоминая ее отстраненность. Она была прекрасна в своем неведении. — Ладно, шутки в сторону. Фил, по деньгам? — Федералы согласны платить долларами, — глаза Фила загорелись. — Четверть авансом, остальное по факту. Это, блять, золотая жила! Все через наши фирмы-однодневки, естественно. Откат… — он назвал астрономическую цифру. — Короче, через полгода, если все пойдет по плану, мы сможем купить весь этот город. — По плану никогда ничего не идет, Фил. — Голос Пчёлкина был спокойным, но глаза горели холодной, хищной решимостью. — Всегда что-то вылезет. Чечня — это мясорубка, которая только начинается. Там будут потери. Будут проблемы. Но мы будем те, кто на этом заработает. Наша задача — максимально обезопасить логистику. — Все будет в лучшем виде, Витёк. — Саша сжал кулак. — Наши парни там, на Кавказе, не просто так сидят. — И последнее. — Пчёлкин оглядел их всех, его взгляд задержался на каждом. — Мы, блять, теперь не просто коммерсы. Мы — поставщики. Легальные люди. И этот имидж нужно поддерживать. Эти суки, что вчера в театре сидели, они нам верить должны. Он посмотрел на свои руки. На них не было крови, но он резко начал чувствовать ее запах. Кровь. Грязь. Пиздеж. За окном, над Москвой, уже поднимался сизый дым, предвестник новой, жестокой эпохи. И для Виктора Павловича Пчёлкина это был лишь первый залп его собственной, безжалостной войны.
