la prima assoluta

Октябрь 1994

Молодость пела

Молодость хотела

Молодость хотела знать

      Сон Веры был глубоким, тяжёлым, как погружение в чёрную, маслянистую воду Москвы-реки поздней осенью. Тело, измождённое вчерашним вихрем — адреналином сцены, яростной близостью, ночными разговорами в сизом табачном мареве — отчаянно цеплялось за небытие. Сознание тонуло в обрывках снов: алые всполохи прожекторов смешивались с тёплой шершавостью его ладони на бёдрах, рёв труб — с его хриплым стоном в ухо.       Её вырвал из пучины настойчивый, нетерпеливый звонок. Не телефонная трель — удар дверного колокольца, резкий, как выстрел в хрустальной тишине утра. Сердце рванулось в горло, забилось частой дробью под тонкой кожей. Вера вздрогнула, села на кровати, простыня холодным шёлком сползла с плеч. Рядом — пустота. Лишь вмятина на подушке, сохранившая форму его головы, и едва уловимый, но въедливый шлейф — смесь дорогого табака, мужского пота, кожи.       Капля безумия? Теперь это был океан, и она проснулась на его берегу, выброшенная ночной волной, песок реальности липнул к мокрой коже. Шторм ли это был или спасение — понять было невозможно.       Она накинула шелковый халат, пахнущий ее собственными, слишком сладкими духами и горьковатым дымом вчерашних «Camel» — и босиком, ощущая прохладу паркета под ступнями, пошла к двери. По пути мельком глянула на старинные часы-ходики в прихожей. Половина первого. Она давно так поздно не просыпалась, даже в свой выходной.       На пороге стоял молодой парень в синей униформе курьерской службы «Сокол», смущенно переминавшийся с ноги на ногу. За его спиной на запылённой площадке громоздились три больших картонных коробки, оклеенных яркими логотипами.       — Вайсер Вера Леонидовна? — пробормотал он, протягивая бланк и шариковую ручку с потёртым колпачком. — Распишитесь, пожалуйста.       Вера молча расписалась, чувствуя себя героиней заграничного фильма. Курьеры, коробки до двери… Москва менялась быстрее, чем успевали переписывать названия улиц.       Кирилл, Вера прочитала имя на бейдже, начал вносить: три огромные хрустальные вазы чешского стекла, каждая — произведение искусства с гранями, ловящими скудный дневной свет московской осени; корзина с кофе в зёрнах «Arabica» из легендарной «Маросейки»; термос из матовой нержавейки оттуда же с наклейкой «Спец. заказ, Никитский 7, кофе» и коробка идеальных круассанов, ещё тёплых, пахнущих миндалем.       Она стояла посреди гостиной, внезапно ставшей тесной от этого вторжения щедрости. Окруженная странными, но продуманными до мелочей подарками. Это не были дежурные розы или коробка конфет в золотой фольге.       Это была… забота. Просчитанная, как бизнес-план, но оттого не менее ошеломляющая своей настойчивой нежностью. «Для вас, Вера Леонидовна, всё, что угодно», — эхом прозвучало в памяти. Он увидел. Заметил ее квартиру, утопающую в увядающих букетах, и сделал свой ход. Обеспечил сосуды для будущей красоты. Принес утро в термосе и корзине.       Телефон зазвонил после двух, когда она, выпив две чашки того самого кофе, сидела в глубоком кресле у окна. На коленях — папка с обновленными сценариями зимнего сезона «Большого». Балетмейстерские пометки сейчас казались вдруг нелепыми каракулями на фоне вчерашнего живого огня.       Его голос в трубке был бархатным, чуть хрипловатым — наверняка от пары пачек «Camel», уже выкуренных в разгар дел, — но полным энергии:       — Проснулась, прима? Вазы не разбили по дороге? — Лёгкая усмешка. — Кофе? Пробовала? — Витя завалил ее вопросами.       — Проснулась, — ответила она, поймав себя на том, что уголки губ сами собой тянутся вверх. — Спасибо за завтрак. И за… армию вторжения из хрусталя.       — Рад, — он явно улыбался, она слышала это по голосу. — Это не армия. Это инвестиция в красоту. Чтобы твоим розам было где развернуться. — Пауза. В эфире проступал далёкий гул офисной жизни: приглушённые голоса, резкий звонок другого телефона, скрип кожаного кресла. Голос Пчёлкина стал ниже, интимнее, отсекая фоновый шум: — Контракты, Вера. Все. Подписаны. Ты вчера… ты сделала невозможное. Эти пидоры теперь наши лучшие друзья. Фонд — запущен. Начинаем строить новую Россию. Без бардака.       Гордость — теплая, щемящая волна — прокатилась по её телу от макушки до кончиков пальцев ног. Она была частью этого! Её танец, ее выверенный до секунды риск помогли хорошему делу.       «Восстановление. Помощь. Будущее». Его слова, произнесенные ночью в полумраке, звучали теперь как гимн, как обещание порядка из хаоса.       — И поэтому, — продолжил он, голос снова заиграл лёгкими, победными нотами, — сегодня вечером я забираю тебя. Покажу кое-что. Не «Прага», не «Метрополь». Место… особенное. Модное. Для своих. — Он не ждал ответа. — Одевайся… по-особенному. Я заеду в восемь. Жди.       Он положил трубку, оставив её в облаке обещаний и предвкушения. «Модное место. Для своих». Это был новый уровень доверия. Она посмотрела на хрустальные вазы, отбрасывающие призрачные радужные зайчики на бледные стены. Мир вокруг сиял холодным, но таким притягательным блеском. Хаос Черного Вторника, очереди у обвалившихся сберкасс, разгромленные обменники — всё это осталось где-то за толстым стеклом ее новой реальности. Здесь, в её вселенной, выложенной Витей Пчёлкиным драгоценной мозаикой, царили порядок, предсказуемая красота и… будущее.       Но что-то щемящее, маленькое и тёплое, позвало её из этого блеска. До вечера было еще несколько часов. И она вдруг с неожиданной ясностью поняла, что хочет сделать. Ей отчаянно нужно было на землю. В свой старый, понятный мир. Хотя бы на час.

***

      Квартира Царёвых на проспекте Мира встретила Веру густым, обволакивающим коктейлем запахов: сладковато-кислый дух борща, варившегося на плите; приторная пудра детской присыпки; и едва уловимый, но стойкий аромат того самого «счастья» — бытового, выносливого, чуть потрепанного по краям, какое не показывают в глянцевых журналах.       Дверь открыла Лена. За год материнства она словно сдулась, как яркий воздушный шарик, из которого незаметно вытек весь гелий. Волосы, собранные в неопрятный хвост, лицо без косметики, под глазами — фиолетовые тени бессонных ночей. На руках — маленький Вовка, красный, сопящий, в растянутом комбинезоне.       — Верка! Боже, какая неожиданность! — Голос Лены сорвался на хрипотцу. Она инстинктивно потянулась обнять, но Вера, с балетной ловкостью, уклонилась от объятий, лишь легонько прикоснулась губами к щеке подруги. Предосторожность, выработанная годами. — Заходи, проходи! Не стой на пороге!       Кухня. Тесная, как каюта корабля, заставленная банками с мутными соленьями и пачками дешевых круп в ярких упаковках. Пластиковый столик с облупившейся кромкой.       И Костя. В застиранной до дыр футболке с нечитаемой надписью и мятых тренировочных штанах. Он возился у плиты, помешивая в маленькой эмалированной кастрюльке что-то бледно-оранжевое — детское пюре. Увидев Веру, его лицо, обветренное и тоже отмеченное недосыпом, озарилось искренней, широкой улыбкой.       — О, гляди, Вован, крестная твоя пришла, — Костя отставил кастрюльку, капля пюре брызнула на плиту с шипением, — Привет, заблудшая душа.       Она подошла, заглянула в серьезное личико младенца. Большие, не по-детски мудрые глаза уставились на нее без моргания. В них отражался потолок с трещинкой и ее собственное, чуть напряженное лицо.       — Привет, Владимир Константинович, — прошептала она, осторожно коснувшись подушечкой указательного пальца его пухлой, бархатистой щечки.       Они уселись за тесный столик. Костя разлил чай из старого, потрескавшегося заварочного чайника «Гжель» в непарные кружки. Достал из кармана штанов помятую пачку «Беломора», ловко выбил сигарету, прикурил от газовой конфорки. Знакомый, почти ритуальный дымок заклубился под низким потолком, смешиваясь с запахами кухни.       — Ну, рассказывай, — Костя выдохнул облако едкого дыма. — Сияешь, как начищенный самовар. Этот твой… знакомый? Все еще на горизонте?       Вера несколько раз провернула серебряный перстень на среднем пальце. За окном плыли серые коробки панельных домов, как корабли в тумане обыденности.       — Да. Все хорошо, Кость, — она произнесла, и голос прозвучал ровнее, чем она ожидала. — Он… строит большой инвестиционный фонд. Серьезный. Для восстановления экономики. Помощи людям, пострадавшим от… всего этого. — Она повторила его слова, как заученную партию, и сама удивилась, насколько гладко, почти убедительно они теперь слетали с языка.       Ей хотелось верить. Очень хотелось.       Костя долго смотрел на нее сквозь сизую пелену дыма. Молча. Потом глубоко вздохнул, потер ладонью колючую щетину на щеках.       — Слушай, Вер… Ты девчонка умная. Голова на плечах. Дипломатская кровь, все дела. — Он ткнул ложкой в сторону кастрюли с пюре. — Я тут с кашей воюю, с подгузниками, с этой вечной усталостью… Мой мир — вот он. Тесный, вонючий, но свой. А твой… — он махнул рукой куда-то в сторону центра, — твой мир сейчас — как самолет на взлете. Быстро, шумно, страшно. И черт знает, куда летит. — Он замолчал, поднялся, помешал остывающее пюре. — Просто… будь осторожна, ладно? Не теряй свою точку. Ту, внутреннюю. Балетную. Чтобы не закружило по-настоящему. А то упадешь, понимаешь? И не факт, что кто-то подхватит. Не все ведь, как я, ловкие.             Его слова не были осуждением. Это была тревога старого друга, который знал ее с тех пор, когда она была «маленькой Веркой» щуплой девчонкой у станка, а не «Вайсер, примой Большого».       Он не лез с расспросами, не тыкал носом в возможные риски. Он просто видел ее стремительный, ослепительный взлет и по-своему боялся неминуемого, как ему казалось, падения. И в этой его простой, бесхитростной заботе, пахнущей «Беломором» и детским пюре, было больше настоящего тепла и правды, чем во всех холодных гранях Витиных ваз.       — Я не упаду, Котя, — сказала Вера тихо, целуя Вовку в макушку. Малыш засопел слаще. — Я же Вайсер. Мы не падаем. Мы делаем арабески. — Она откинула голову, изящно подняла одну руку над головой, изображая балетную позу даже здесь, на тесной кухне.       Костя рассмеялся коротко, хрипло, и стукнул ложкой по краю кастрюльки:       — Ну, смотри. А то я за тебя отвечаю. Крестный отец, блин. Не пропадай, главное.       Допили чай — крепкий, с привкусом накипи. Поговорили о вечно ворчливой Посизо и ее новых причудах; о том, как Вовка упорно пытается ползать, но пока только пятится задом; о сквозняках в театре и дешевых пуантах, которые жмут. Обычная жизнь. Скучная. Надежная. Как старый плед.       Уходя, Вера тихо оставила на краю пластикового столика плотный белый конверт — деньги на крестины, гораздо больше, чем дарила обычно. Костя лишь молча кивнул, проводя ее до двери. Но в его усталых глазах, когда он смотрел ей вслед в темный подъезд, читалось яснее слов: «Прошу тебя, береги себя, Верка».

***

      Она стояла перед высоким зеркалом в спальне, и Парижское платье лилось по ней черной рекой. Настоящий тяжелый шелк «crêpe de chine» — холодный, как вода в пруду Нескучного сада в октябрьское утро, но кожа под ним быстро согревалась от внутреннего жара.       Не худая — выточенная. Каждое ребро, проступающее под натянутой, почти прозрачной кожей; каждая элегантная впадина над ключицей, словно чаша для слез; каждая стрела икроножной мышцы, очерченная как скальпелем — это был не изъян, а летопись. Летопись, написанная годами у станка, бесчисленными плие и гранд батманами, болью и потом. Усталость, залегшая синевой под глазами? Не тени — акценты. Как искусно наложенная тушь в гриме трагической героини перед финальным актом. Они подчеркивали не слабость, а глубину прожитых часов, интенсивность жизни, что била через край, перехлестывая через привычные берега.       Она повернулась боком, оглядывая спину. Платье открывало кожу до самого начала ямочек над ягодицами — две маленькие тени в конце длинного, безупречного изгиба позвоночника. Смело? Нагло? Нет. Уверенно.       «Жанна?» — будто спросило отражение. Вера улыбнулась себе в зеркало. Улыбка была не театральной, а живой, чуть хищной, полной молодого задора. Нет, не Жанна. Вера. Вера Вайсер. Та, что танцевала огонь вчера на сцене для сонма чужих дядек в пиджаках. Та, что провела ночь с человеком, чей мир был ей чужд, но чье прикосновение взрывало все предохранители. Та, что только что пила чай и слушала мудрые, тревожные слова друга — и не чувствовала ни капли вины за свой выбор.       Ей было двадцать три. Москва горела, рушилась и перекраивалась на ходу, а в ее жилах играл джаз.       Она не искала точку фиксации. Она была точкой. Неподвижным центром, вокруг которого кружился этот безумный мир. Стабильность была не в стенах Большого театра, а в ней самой. В ее костях, знавших дисциплину. В ее уме, унаследовавшем дипломатическую хватку. В ее сердце, которое, вопреки логике и предостережениям, горело любопытством и азартом игрока, поставившего на столь рискованную карту. Костя был прав — она умная. Достаточно умная, чтобы видеть тени за ярким светом прожекторов. И достаточно влюбленная в эту жизнь (и, возможно, уже в него) — чтобы не бояться шагнуть в тень.       Она нанесла макияж скупо: угольная подводка, удлиняющая разрез глаз, два слоя туши, алый насыщенный цвет на губах — как капля крови на снегу. Никаких румян. Ее щеки и так горели изнутри. Волосы, еще влажные после душа, она не стала укладывать в тугой балетный пучок. Оставила свободно ниспадать тяжелыми каштановыми волнами по плечам и спине.       Звонок в дверь прозвучал ровно в восемь. Ей нравилась точность Пчелкина — она была предсказуемой, как такт метронома. Вера сделала глубокий вдох, почувствовав, как шелк платья скользит по коже, как напрягаются мышцы пресса. Не от страха. От предвкушения. Она открыла дверь.       Пчелкин стоял на пороге — черный костюм от Brioni, безупречная линия плеч, белоснежная рубашка из плотного хлопка, расстегнутая на две пуговицы, обнажавшая сильную шею и начало ключиц. В руках — не букет, не розы с искусственной росой, а одинокий, почти неприличный в своей изысканной роскоши черный тюльпан. Бархатные, мрачные, как полночь, лепестки контрастировали с бледно-зеленым, упругим стеблем.       Мужские глаза — серые, холодные, привыкшие сканировать мир на предмет выгоды и угрозы — скользнули по ней. От высокого, чистого лба, вдоль открытой шеи, по дерзкому декольте, вниз, к ногам в черных лаковых лодочках на тончайшем каблуке. Взгляд зацепился, споткнулся, потерял свою расчетливую хватку.       — Вера… — голос сорвался в непривычную хрипоту, как мотор дорогой иномарки на холодном старте. Он протянул цветок, не сводя с нее глаз, — ты сейчас все огни Москвы в карман положишь. И ключи от города заберешь.       Вера взяла тюльпан. Ее пальцы, длинные, точные, привыкшие чувствовать каждое движение, обхватили прохладный, сочный стебель с хирургической уверенностью. Глаза скользнули мимо него, в глубь прихожей, к старому трюмо в стиле «буль» — наследству бабушки. Там, в верхнем ящичке, среди невидимок, запасных пуговиц и сломанных сережек, лежали булавки.       Она прошла мимо Вити, чувствуя, как черный шелк платья шелестит при каждом шаге, как его взгляд прилипает к открытой спине, к линии позвоночника. Подошла к трюмо, открыла ящик тонким движением. Выбрала одну булавку — тонкую, золотую, с крошечной жемчужинкой на конце. Поднесла тюльпан к левой стороне лифа платья, чуть выше сердца. Воткнула иглу сквозь стебель и плотную ткань. Черный тюльпан лег на шелк бутоньеркой.       Он шагнул к ней. Его рука — широкая, теплая, с едва заметными шрамами на костяшках — легла на обнаженную спину, чуть выше талии. Его губы нашли ее губы. Она ответила не сразу. Дала ему почувствовать паузу. Потом — растворилась. Ее рука поднялась, пальцы вплелись в его пальцы — крепко, уверенно, как якорь в бурном море.       Они стояли так, в прихожей, в тишине, нарушаемой только их дыханием и шелестом шелка. Его лоб прижался к ее виску. Жар. Ее пальцы сжимали его пальцы, чувствуя пульс на запястье. Быстрый. Как у нее.       Без слов. Только сплетенные руки. Только черный цветок между ними, как немой свидетель этой новой, внезапной близости. И запах — его дорогого одеколона с нотками кожи и бергамота, ее духов с оттенком жасмина.       Вера первой разорвала поцелуй. Не отстраняясь. Ее глаза, зеленые и глубокие, как лесные озера, смотрели прямо в его, серые и непроницаемые. В них читалось: «Идем?»       Он кивнул. Едва заметно. Его пальцы ответили на давление ее пальцев — сжимаясь чуть сильнее.       Вера развернулась к двери, ведя его за собой, не отпуская руки. Шелк зашелестел громче.       Двери лифта разъехались почти мгновенно, едва ее палец вдавил тусклую кнопку вызова. Она вошла первой, потянув Пчелкина за собой, все еще держа его руку в своей. В отражении зеркальной стенки мелькнуло его лицо — восхищенное, разгоряченное. Он не ожидал этого сплетения пальцев. Не ожидал, что она возьмет инициативу так просто, так естественно.       И где-то в глубине, под шелком ее платья, стучало сердце, готовое к новому акту этой странной, опасной и пьянящей пьесы под названием «Москва. 1994».       Двери лифта закрылись. Машина тронулась вниз. Их пальцы оставались сплетенными.

***

      «Пилот» висел над Москвой, как стальная птица на приколе. На крыше высотки, еще недавно бывшей банальной «коробкой», теперь сиял стеклянный купол, из которого лилась музыка — не диско, не попса, а что-то дерзкое, электронное, с битом, напоминающим пулеметную очередь.       Внутри — царство отражений. Зеркала от пола до потолка множили пространство до бесконечности. Хром сиял холодными бликами. Черный лак поглощал свет стробоскопов, высекавших из темноты мгновенные снимки безумия. И люди. Новые люди. Девушки в мини-юбках из люрекса, с волосами цвета пергидрольного блонда. Мужчины в пиджаках с подплечниками, как у американских гангстеров из сериалов, с золотом на толстых пальцах.       Пахло дорогим озоновым холодом климат-контроля, сладковатой тяжестью сигар «Cohiba», терпким парфюмом с нотками кожи и чего-то химически-сладкого, и… порохом новых денег. Да, свобода здесь пахла, как свеже-распечатанная пачка стодолларовых купюр.       Вера не отпустила его руку. Здесь, в этом калейдоскопе стробоскопов и отражений, их сплетенные пальцы были единственным якорем. Пчелкин провел ее сквозь толпу — не расталкивая, но его появление рассекало пространство. Малиновые пиджаки, золотые цепи толщиной в палец, девушки в платьях из люрекса, светящихся, как чешуя инопланетных рыб, с волосами цвета перекиси водорода — все это расступалось, как вода перед форштевнем.       Взгляды — оценивающие, завистливые, голодные — скользили по Вере. По ее черному шелку, по обнаженной спине, по черному тюльпану на груди, по ногам в балетках. Она чувствовала их, как щелчки фотоаппаратов, но не реагировала. Ее точка фиксации была одна — ощущение. Ощущения. Холод шампанского «Veuve Clicquot» в хрустальном бокале, который сунул ей в руку официант с лицом выточенного из мрамора киборга. Искры игристого на языке, крошечные взрывы сладости и кислоты. Вибрация баса под ногами, отдающаяся глубоко в костях таза, в самом центре тяжести, заставляя внутренности резонировать.       Он нашел их столик — не у стены, а на авансцене хаоса, у края импровизированного танцпола, залитого бешеным светом стробоскопами. Сел, откинулся, расстегнул пиджак. Его глаза, серые и непроницаемые, как бронестекло вертолета, сканировали зал, но периодически возвращались к ней. К ее пальцам, сжимающим ножку бокала.       Виктор поднял свой бокал, легонько чокнулся о ее, звонко, как колокольчик в грохоте ада.       — За успех, — сказал он, и в его глазах блеснул не просто огонек, а целый костер азарта и власти.       — За успех, — ответила она, глядя ему прямо в зрачки, и сделала большой глоток.       Завтра — станок, Посизо, пуанты, счет до тридцати четырех.       Сегодня — только свобода, что лилась тут, в этой сфере нового мира, через край.       Шампанское было ледяным, колючим, как иголки инея, и тут же — сладким ударом по мозгам. Пузырьки лопались на языке крошечными взрывами, и Вера почувствовала, как приятная, легкая пустота начинает заполнять голову, вытесняя остатки балетной дисциплины. Она сделала еще глоток, больше. Мир заиграл кислотными красками, стал ярче, звуки — острее.       Музыка била в виски, свет резал глаза. Вера, опьяненная шампанским и свободой, крикнула Вите в ухо, ее голос пробивался сквозь грохот, хриплый и непривычно громкий:       — Знаешь, на что похоже? На премьеру! Только сцена — взбесившаяся! И зрители… — она махнула рукой в сторону беснующейся толпы, — не аплодируют, а сами в спектакле!       Он рассмеялся. Коротко, резко. Достал пачку «Camel», чиркнул зажигалкой. Дым заклубился сизым облаком, смешиваясь с электронным туманом.       — Премьера? — переспросил он, прищурившись, оценивающе окидывая взглядом мельтешащих людей. — Большинство тут — статисты. Дорогие костюмы, кричащий грим… а роли — массовка. Заполняют пространство. Шумят. Потребляют. Фон.       Он выдохнул дым колечком, поймал ее взгляд. В его серых глазах мелькнуло что-то острое, почти насмешливое, но адресованное не ей.       — А мы? — выдохнула Вера, пригубив шампанское. Молодость в ней бурлила, сметая плотины. Не было страха. Было головокружительное любопытство к самой кромке этой новой, шумной реальности. Желание нырнуть глубже.       Он не ответил. Взял ее бокал, поставил рядом со своим. Встал.       — Потанцуем? — его голос прорвался сквозь грохот, теплый и влажный, прямо у самого уха. Губы коснулись мочки.       Она кивнула. Завтра — контроль. Сегодня — вольница.       Музыка сменилась. Ритм стал глубже, медленнее, но тяжелее. Как удары кувалды по наковальне. Она встала. Поставила ногу в черной лаковой лодочке на липкий от чего-то пол. Его рука легла на ее обнаженную спину — чуть ниже того места, где заканчивался шелк. Пальцы - горячие точки на прохладной коже. Ее рука легла ему на плечо. Не для опоры. Для контакта. Для тока.       Вера закрыла глаза. Отключила балетмейстера в голове. Не пыталась найти гармонию, выстроить линию, рассчитать баланс. Она просто отпустила. Отпустила тело, годами заточенное под идеальные углы и позиции, в этот сладкий хаос. И оно вздохнуло свободно и откликнулось.       Они танцевали не как все. Не вплотную, не вульгарно. Они танцевали, как влюбленные в старом кино — тела почти не касались, кроме точек соприкосновения ладоней. Но пространство между ними наэлектризовалось до треска. Она чувствовала каждое его движение мышц под пиджаком, каждый вдох.       Стробоскопы выхватывали их из темноты: ее профиль с закрытыми глазами и чуть запрокинутой головой; его сосредоточенное, почти суровое лицо, пристально глядящее на нее. Зеркала множили их отражения — десятки, сотни Вер и Викторов, замерших в этом странном, почти ритуальном движении среди всеобщего безумия. Пот стекал тонкой струйкой по ее позвоночнику под черным шелком. Шампанское кружило голову, делая края мира мягкими.       Молодость и контроль.       Он притянул ее чуть ближе. Не для поцелуя. Чтобы почувствовать тепло. Их лбы почти соприкоснулись. Дыхание смешалось — ее шампанское, его табак и «Camel».       — Падение контролируешь? — его губы шевельнулись у самого ее уха. Голос был низким, хриплым от музыки и чего-то еще.       Она открыла глаза. Зеленые, яркие даже в полутьме. Улыбнулась. Не широко. Тайно.       — Пока — парение, Витя.       И тогда он поцеловал ее. Прямо здесь.       Среди оглушительного грохота «пулеметного» бита, в самом центре зеркального ада, под тысячами глаз малиновых пиджаков и люрексовых дев. Поцелуй был не нежным. Он был как глоток ледяной воды после долгого перегона по пустыне. Как подтверждение договора с дьяволом. Его рука вцепилась в ее спину, пальцы впились в кожу, оставляя следы. Черный тюльпан смялся, придавленный между ними. Вкус шампанского на ее языке смешался с горечью табака.       Она ответила ему с той же силой, ее пальцы вцепились в лацканы его пиджака, притягивая ближе. Мир свернулся в точку этого поцелуя, до вкуса его губ, до грохота звуков, который теперь казался биением их общего сердца. Музыка вокруг них била, как кровь артериях города — сильно, мощно, неостановимо.       Они оторвались друг от друга, тяжело дыша, как ныряльщики, всплывшие с глубины. Толпа вокруг продолжала двигаться, музыка продолжала греметь. Никто, казалось, ничего не заметил. Или всем было плевать.       — Нравится? — крикнул он ей в ухо, улыбаясь.       Вера посмотрела на него, на его раскрасневшееся лицо, на блеск в глазах. Посмотрела на людей вокруг, на огни, на эту пьяную, безумную, живую ночь. И рассмеялась. Громко, свободно, как не смеялась, кажется, никогда.       — Я живая! — крикнула она в ответ, и это было самой точной правдой. Клуб вокруг них кружился, как гигантский карусельный вихрь — яркий, шумный, безумный.       Он притянул ее к себе, обнял крепко, уткнулся губами в ее волосы у самого уха.       — Тогда живи, — прошептал он так, что она едва расслышала сквозь бит. — Ты потрясающая. Эта ночь — наша.       Они танцевали и целовались, не замечая времени, — долго, коротко, нежно, яростно — в темных углах, у барной стойки, на виду у всех. Пили шампанское прямо из горлышка, передавая бутылку друг другу. Свет мигал — синий, красный, золотой, — как будто подстраивался под их настроение. Запахи — парфюм, пот, сладкий дым сигар — смешивались в один наркотический коктейль, который хотелось вдыхать полной грудью, пока не закружится голова.       Жизнь была здесь. Не в балетном классе, не в офисе «Курс-Инвеста», не в серых Черемушках. Здесь — в этом стеклянном куполе над спящей-бодрствующей Москвой, в этом безумном движении тел, в этом поцелуе, который был не обещанием завтра, а полноценным сегодня. В этой физической радости бытия.       Это была не романтика из бархатных романов. Это был вкус самой жизни. Острый, как лезвие. Пьянящий, как чистый спирт. Опасный, как игра в русскую рулетку. Вкус молодости, которая знала, что завтра может не наступить, а потому брала от ночи всё, до последней капли, до последнего такта, до последнего поцелуя.