la prima assoluta

Февраль 1995

Хороший левак укрепляет брак!

— народная примета

      Дача под Воронежем тонула в сизых, ватных сумерках. Деревянный сруб, когда-то веселого лимонного цвета, теперь потемнел и покосился, словно устал от жизни. Из трубы валил густой, едкий дым. У крыльца, на обледеневшем приступке, стояли валенки, безнадёжно намокшие и покрытые инеем, будто их хозяин вышел на минутку и застрял навсегда.       Сам полковник, в застиранной домашней толстовке, с лицом одутловатым и невыразительным, похожим на размякший кусок теста, пересчитывал пачки. Деньги, зелёные и хрустящие, ложились на кухонный стол с клеёнкой, издавая шуршащий, деловой звук. Казалось, это единственное, что здесь и рождало звук.       — Печь, однако, жаркая, — сказал Фил, стоя у открытой дверцы. Он грел ладони, глядя на языки пламени. Его тень, уродливая и длинная, плясала на стене, заставленной пузатыми банками с соленьями. — Дрова берёзовые?       — Свои, с лесочка, — отозвался полковник, не отрываясь от денег. — Тут у нас, знаешь, место благодатное. Тишина. Воздух. А летом… — он махнул рукой, словно отмахиваясь от навязчивой мухи собственных мыслей. — Летом ягоды, грибы. Рай, а не дача. Дочка моя, Софочка…       Он оборвал речь, словно сказал что-то уж слишком личное, сгрёб пачки в портфель с потёршейся кожей. Щёлкнул замки.       Фил молча наблюдал, как хозяин наливает «чай» в гранёные стаканы — жидкость была мутной, желтоватой, пахла не чаем, а чем-то едким и тоскливым. Они выпили стоя, не чокаясь. Полковник крякнул, вытер губы рукавом.       — Ну что, — сказал он, и в его голосе прозвучала нотка дешёвого триумфа. — Передай Александру Николаевичу… что я ценю. И что дальше — всё будет чин-чинарём. Как по маслу.       Филатов кивнул, поставил стакан на стол. Его взгляд, скользя по кухне, на секунду зацепился за три вещи, будто расставленные невидимым реквизитором.       На полке, рядом с банкой с гвозьдями, лежал коробок спичек, до половины полный, с потёртым наклеенным орлом.       В проёме двери, ведущей в сени, виднелся кусок резинового шланга, чёрного, пыльного, аккуратно свёрнутого в бухту.       И сквозь запотевшее окно угадывался контур старой, «девятки» в тёмном провале открытого гаража.       — Как по маслу, — безразлично повторил Фил. — Я передам.       Он вышел, не прощаясь. Хруст его шагов по мёрзлому снегу быстро растворился в наступающей ночи.

***

      Его нашли утром. Сосед, приходивший за лопатой, почуял сладковатый, знакомый запах из-под двери гаража.       «Девятка» стояла внутри, как забытый гроб. Полковник Семёнов сидел на водительском месте, откинувшись на спинку, лицо было по трупному спокойным. В салоне пахло бензином и… ну, тем, чем и должно было пахнуть. Резиновый шланг, всё тот же, аккуратно снятый с полки в сенях, был продернут из выхлопной трубы в чуть приоткрытое окно.       В местной, а затем и в столичной прессе, в рубриках «происшествия», мелькнули короткие заметки. «Трагически погиб…», «предсмертной записки не обнаружено…», «по предварительной версии, убил себя на фоне финансовых трудностей…», «долги, мол. Нажил на службе, а отдавать нечем. Вот и решил…».       А в кабинете нового начальника, уже подполковника Зубова, царила деловая, будничная атмосфера. Новоявленный царь полей и гарнизонов сидел за столом своего бывшего патрона, и на его лице читалась смесь подобострастия и едва сдерживаемого торжества.       Фил сидел напротив, положив ногу на ногу. Он не смотрел на Зубова, а разглядывал свои новые начищенные до зеркального блеска ботинки.       — Инструктаж короткий, — начал Фил, не повышая голоса. — Работаешь по старым схемам. Никакой самодеятельности. Отчётность — раз в неделю. Вопросы — через меня. Понял?       — Так точно, понял, — Зубов вытянулся, словно по стойке «смирно».       — Второе. Семья. Вдова, ребёнок. Им конверт передашь, скажешь, что от товарищей. — Фил достал из внутреннего кармана пиджака аккуратный, плотный пакет. Положил на стол.       Зубов молча взял пакет. Тот был тяжёлым.       — Третье. Если где-то, когда-то, услышишь разговоры… о твоём предшественнике… о его долгах, о его тоске… ты эти разговоры не пресекаешь. Ты их поддерживаешь. Понял?       — Понял, — кивнул Зубов. Его глаза блестели. Он уже понимал правила новой игры.       Фил поднялся, поправил пиджак.       — Иди, работай. И чтоб я больше тут по таким пустякам не приезжал.       Он вышел, оставив нового полковника наедине с его новым кабинетом, его новыми полномочиями и аккуратным пакетом для вдовы — новым, чудовищным по своему цинизму, пособием по потере кормильца.

***

      За окном на Солянке зажигались огни, но здесь, в просторном помещении с потертым паркетом и тяжелыми дубовыми столами, царил полумрак, нарушаемый лишь настольной лампой с зеленым абажуром. Под ней, как два полководца над картой сражения, сидели Пчёлкин и Белов. Между ними на столе лежал не план, а незримая, липкая идея, от которой Витя всеми фибрами души отшатывался.       — Саня, нет, — его голос был тихим. Пчелкин вертел в пальцах потухшую сигарету, разминая табак. — Оружие… с ним всё ясно. Контракты от государства, отгрузка, деньги.       Он посмотрел на Сашу, вглядываясь в его упрямое, освещенное снизу лампой лицо.       — Помнишь Фархада? Помнишь, какие круги по воде пошли из-за его самодеятельности в Москве? Мы тогда еле устояли. А тут… это будет похлеще. Веденскому мы слово давали, что в Москву наркоту не гоним, ток в регионы.       Саша откинулся в кресле, сложив руки на животе. В его позе была усталая уверенность человека, который уже всё взвесил.       — Веденский? — он фыркнул, и в этом звуке была вся горечь прощания с прошлым. — Его время, Вить, кончилось, теперь старик на даче розы сажает. Рынок пустует. И его кто-то займёт. Или мы, или к нам в окно постучится какой-нибудь ушлёпок с пакетом белого порошка и спросит: «Можно, я тут покормлю ваших клиентов?». И что мы ему ответим? Что мы моралисты? Так мы с тобой, Вить, уже давно не те мальчики, чтобы в мораль играть. Мы в грязи по уши. Какая разница, добавить иль нет ещё одно ведёрко?       Белый наклонился вперёд, и свет лампы выхватил жёсткую складку у его рта.       — По регионам гоняем? Гоняем. И ничего. Всё гладко. Логистика отлажена. А здесь… здесь идеальное место. Наши клубы. Сытые, богатые, скучающие гости. И мусора наши, прикормленные.       Витя опустил взгляд. Пальцы сжали зажигалку так, что костяшки побелели. Он видел железную логику Саши. Цепочка выстраивалась безупречно: прикормленные менты, свои точки сбыта, отсутствие конкуренции. Но внутри всё сжималось в тугой, холодный узел гаденького предчувствия.       — Идея норм, Саш, — наконец выдохнул он, поднимая взгляд. — Я не спорю по бабкам. Но давай не сейчас. Давай подождём. Осядем после всех этих чеченских поставок. Обкатаем схему ещё на паре регионов, крышу свою подмаринуем. А потом… потом видно будет.       — Ждать? — Саша усмехнулся, но в его смехе не было веселья. — Пока мы будем ждать, какой-нибудь ушлый пидор из Питера или, хуже того, эти кавказские уёбы, всё приберут к рукам! У нас нет времени на раскачку, Вить!       — Ненавижу тебя за эту твою, блять, логику. Ладно, — это слово вырвалось у него хриплым, надтреснутым шёпотом. — Ладно, чёрт возьми. Делай.       — Любовь, брат, взаимна, — оскалился в ответ Саша, протянул Вите руку. — Решение правильное, Пчел. Сам знаешь, по-другому нельзя.       Рукопожатие было крепким, мужским, каким и должно быть между друзьями, которые прошли через огонь и воду. Ладонь Саши была тёплой, уверенной. Витина — холодной и слегка влажной.       — Я поехал, — он отпустил руку и повернулся к выходу.       — По делам? — крикнул ему вслед Саша.       — Выпить, — безразлично бросил Витя, уже не оборачиваясь.

***

      Ресторан для ужина был выбран Олей — не пафосный и не шумный, а уютный, с тяжёлыми скатертями и запахом свежего хлеба. Здесь не играла громкая музыка, и можно было говорить, не повышая голоса. Вера, чувствуя приятную усталость в мышцах после долгой репетиции, с наслаждением потягивала охлаждённое белое вино, наблюдая, как Оля оживлённо изучает меню.       — Санька нам на годовщину сделал подарок, — начала Белова негромко, откладывая картонку. В её глазах плескался почти детский восторг. — Дом. На Валдае. Представляешь? Не дачу-коробочку, а настоящее поместье, с историей. Деревянный, двухэтажный, прямо у леса. И своё озеро. И баня, конечно, царская.       Она говорила, и Вера видела, как преображается её лицо, разглаживаются морщинки у глаз, появляется тот самый свет, который бывает только у женщин, чувствующих себя желанными и защищёнными.       — Оля, это же чудесно! Я так за тебя рада.       — Да уж, не хрущёвка в Люберцах, — Оля с благодарностью улыбнулась, взяв Веру за руку. — Через неделю собираемся ехать на новоселье. Обязательно приезжайте с Витей. Саня говорит, там такая тишина, что слышно, как звёзды падают.       Она замолчала на секунду, её взгляд затуманился, устремляясь куда-то вдаль, за стены ресторана, в тот обещанный мир покоя и тишины. Но потом вернулся, и Вера заметила в её глазах лёгкую, едва уловимую тень.       — Ваньке там понравится, — продолжила Оля, уже более сдержанно. — Свежий воздух, природа… Хоть ненадолго из этой каменной коробки вырвемся.       Она отхлебнула вина, поставила бокал и принялась ровнять вилку на скатерти.       — Знаешь, Вер… — её голос стал тише, доверительнее. — Вроде бы всё есть. И дом этот, и деньги, и статус… А вот с Сашей… — она вздохнула, не поднимая глаз. — В последнее время что-то не то. Не пойму, что. Приезжает за полночь, вечно в мобиле своей. И разговоры какие-то… обрывки. Не то чтобы ругаемся… Но будто стена какая-то появилась. Видишь его, а дотронуться не можешь.       Она с лёгким, недоумевающим сожалением. Как о погоде, которая вдруг испортилась без видимой причины.       — Я понимаю, — сказала Вера просто.       Оля слабо улыбнулась, благодарная за это понимание без лишних расспросов.       — Наверное, я просто устала, — выдохнула она, снова возвращаясь к своей манере находить оправдания. — Это я так… просто поделиться. Не обращай внимания. Всё наладится. Обещаешь, что приедешь?       Она снова улыбнулась, но улыбка была уже не такой беззаботной. Вера увидела в ней усилие, попытку убедить в первую очередь саму себя.       — Обещаю, — заверила Вера, чувствуя, как в ней самой просыпается желание убежать в эту обещанную тишину, под звёздное небо, подальше от давящей московской суеты и недавних невысказанных страхов. — Это как глоток свежего воздуха, очень-очень хочется!       Оля кивнула, смахнула несуществующую крошку со стола и снова улыбнулась, уже более собранно. Кризис миновал. Тревогу снова упаковали в красивую обёртку быта и планов на будущее. Они снова были просто двумя подругами за ужином, одна из которых жаловалась на вечно занятого мужа, а другая — её утешала.       Всё, как у людей.

***

      Клуб «Dolls» был их витриной и еще одной «прачечной-отмывочной» для денег, что были с душком. Снаружи — неоновые буквы, мигающие красным, внутри — дым, софитный свет, частенько липкий от пролитых шотов пол. Девчонки в коротких платьях смеялись слишком громко, музыка играла слишком низко, и всё здесь было про «слишком».       Витя сидел у барной стойки уже часа три. Пиджак тёмный, но мят, рубашка расстёгнута больше, чем нужно. Стакан с коньяком стал уже совсем тёплым в руке, сигара одиноко догорела в пепельнице. Он выглядел как обычный коммерсант, которого жизнь поимела и ещё сверху, как проигранные карты, накинула долги на погоны.       — Виктор Павлович, ещё по одной? — рыжий бармен в майке «Dolls», вытирал стаканы.       — Налей. Ток не воды, — Витя даже не посмотрел в его сторону.       Бармен хмыкнул, поставил ему новый стакан. Пчела сделал глоток, и только потом заметил девушку на сцене. Не сразу — сначала просто силуэт в прожекторе, а потом и не самые длинные ноги средненькую талию, но что-то в её осанке было другим.       — Новенькая? — спросил он лениво.       — Ага, — бармен склонился ближе. — Катя. Говорят, из Большого. Репетирует там в кордебалете, а у нас подрабатывает. Денег не хватает. Умная девка.       Пчелкин хмыкнул. Из Большого — и в Dolls. Падение за две секунды. Девка на сцене крутилась, смеялась. Но взгляд был цепкий, изучающий. Она его увидела — и замерла на секунду, словно позировала для него одного. Потом улыбнулась. Не дурашливо. По-хищному.       Катя знала, кто сидит у бара. Увидела его раньше, видела рядом с Верой. И знала, что это шанс. Для неё — вырваться из грязи. Для него — упасть в неё глубже. Катя сошла со сцены через полчаса. Подошла к нему уверенно, с улыбкой.       — Виктор Павлович, — сказала мягко, наклонившись ближе, чтобы он почувствовал запах её духов. — Не ожидала вас увидеть здесь. Хотя… где же ещё, как не дома?       Витя поднял глаза. Не сразу понял, кто перед ним. И только потом — щёлкнуло. Он видел её в коридорах Большого. Рядом с Верой.       — Ты кто? — хрипло спросил он, отхлебнув коньяк.       — Катя, — улыбнулась она шире. — Мы иногда пересекаемся с Верой Леонидовной на репетициях. Она — прима, а я так, пока никто.       Витя фыркнул, но улыбки не вышло. Лишь ухмылка, но девушка вдруг наклонилась к его уху, шепнула:       — Ты ведь не святой, Виктор Павлович?       Бармен покосился, но промолчал. Витя знал, что тот потом расскажет — про то, как хозяин клюнул на танцовщицу. Но ему было плевать. Пьяному мозгу даже захотелось этого. Чтобы знали.       Чтобы говорили: Пчёлкин опустился. Спит с кордебалетной девкой из Dolls.       Она взяла его стакан, сделала глоток, не сморщилась. Вернула обратно.              — Коньяк хороший. Не такой, как у нас в буфете.       Села к нему ближе, запах её кожи перебил запах табака.       — Я могу быть очень удобной, — сказала она, почти касаясь его губ. — Для удовольствия. Для выгоды. Для всего, что захочешь.       Он поднял руку, задержал её за подбородок.       — Ты ведь сама понимаешь, — сказал он тихо. — Я не держу рядом никого.       — А я и не прошу, — её улыбка стала мягче, но глаза остались холодными. — Я прошу только одно. Чтобы ты не забывал моё имя.       Он усмехнулся. Пустое.       — Забуду.       — Нет, — шепнула она, — не забудешь.       Флирт был грязный, на грани. Она не смущалась. Её платье блестело под прожекторами, а глаза смотрели прямо в него с холодным расчетом.       И Витя это видел. И всё равно позволял.       Он протянул руку, сжал её запястье.       — Ты знаешь, куда лезешь? — его голос прозвучал тихо, но Катя услышала каждое слово, несмотря на грохот музыки. — Я продаю железо. Очень дорогое и очень смертоносное. И сегодня я продал его столько, что его хватит, чтобы стереть с лица земли пару таких вот баров. Вместе с танцовщицами.       Он вывалил это на неё, как вываливают мусор, ожидая увидеть ужас, отвращение. Но увидел лишь интерес. Голый, почти научный интерес.       — И много на этом заработал? — уточнила она, как будто он рассказал ей о выгодной поставке кофе.       — Дохуя, — коротко бросил он, и впервые за вечер его губы дрогнули в подобии улыбки.       — Ну вот и славно, — Катя подвинулась еще ближе. — А то у тебя такой вид, будто они медяки за пустые бутылки отсчитали.       Эта наглость могла бы его взбесить. Но он не отпустил. Наоборот. В её словах было то, что билось в нём самом — грязь, абсолютное желание саморазрушения, желание проверить, как глубоко он может еще опуститься.

***

      Номер в отеле пах стиральным порошком. Дешёвая роскошь, золотые краны, красные шторы, мокрый снег таял на ковре от её сапог. Он даже не снял пиджак — просто толкнул Катю к стене. Она засмеялась, смех звенел тонко, как бокал с трещиной.       Он всегда выбирал шлюх молчаливых, а эта разговаривала глазами цвета водки, зубами, кожей.       Он вошёл в неё резко, почти с ненавистью. Катя выгнулась и засмеялась, шепча ему в ухо:       — Вот так, Виктор Павлович…       Он не слушал.       В голове, как навязчивая мелодия, стояла Вера. Не та, что в жизни, а иконический образ: в ослепительно-белых пуантах, с полураспущенной тёмной косой, залитая холодным светом софитов в «Лебедином озере». Её тонкие, почти прозрачные пальцы, её взгляд, когда она улыбалась ему тихо, по-домашнему, за завтраком. Сердце сжалось в грудной клетке с такой физической болью, что он невольно чертыхнулся и вжал бёдра Кати в стену с силой, от которой у неё вырвался короткий, задыхающийся стон.       Злость нашла волной. На себя. На неё. На всё. На то, что с Верой ему приходилось держать лицо, говорить правильные слова, быть тем, кем он не был никогда. На то, что рядом с ней он был хорошим — и это стоило ему сил, которых уже не было. На то, что он прятал грязь, тонны грязи, а она верила, смотрела, будто он чистый.       Он хотел крикнуть ей, Вере, правду — всю, до последнего мерзкого слова, — но не мог. И от этого бессилия злость становилась липкой и всепоглощающей.       Катя почувствовала. Схватила его за волосы, заставила смотреть на себя, дёрнула так, что он снова вернулся к её глазам, к её телу. Она держала его, будто знала: ещё секунда, и он уйдёт в ту другую женщину.       — Смотри на меня. Я здесь. Не она.       Её слова, как удар хлыста, вернули его в комнату. Его движения снова стали резкими, почти карающими. Он вжимался в неё, пытаясь физической болью — своей, её — стереть тот идеальный образ, что жёг изнутри. Но плёнка в голове не выключалась: вот Вера поправляет прядь волос, вот она смеётся, прижавшись к нему в лифте…       — Я — здесь, — повторила она. — Она там.       Он зажмурился, втянул воздух, хотел оттолкнуть — и не смог. И в какой-то миг отпустило. Будто злость вышла, вытекла вместе с потом и оргазмом. Будто грязь нашла выход.       Он отстранился, не глядя на неё, и прошёл в ванную. Включил ледяную воду и подставил под неё голову, не раздеваясь. Струи били по затылку, по плечам, по спине, смывая запах чужих духов и алкогольный перегар. Он стоял, уставившись на белую, безликую кафельную плитку, и чувствовал, как внутри снова нарастает пустота — холодная и знакомая. Потом сжал кулак и со всей силы, с коротким рыком, ударил в стену. Раздался глухой звук, боль отдалась в костяшках, но стало легче. Физическая боль была проще.       Рассказал все Кате, очистился, блять!       Витя вернулся в комнату, наскоро вытер лицо полотенцем. Катя курила у окна, босая, завернувшись в простыню, и смотря на него через дым сигареты.       — До встречи, — бросил он, даже не глядя.       Она улыбнулась, широко и бесстыже, затушила сигарету в стеклянной пепельнице.       — Конечно, Виктор Павлович. Я всегда рада.

***

      Дверь щёлкнула ключом и послушно отступила. Тёмный коридор, тихая квартира, радиатор шипит где-то внизу, как кошка, которую забыли погладить. Витя вошёл осторожно, не включая свет. Снег на ботинках уже начал таять, воздух пах улицей — холодом, бензином, дымом. Он снял пальто, повесил на крючок, провёл ладонью по лицу, как будто стирал этот долгий грязный день. Тихо.       В носках прошел дальше — спальня дышала теплом. Плотные шторы, полоска фонарного света на стене, часы на тумбочке тикают, как сердце в другой комнате. Вера спала на боку, одеяло сбилось к талии, тонкая лямка ночной сорочки съехала с плеча. Волосы распались по подушке, тёмные, тяжёлые. Она шевельнулась, едва слышно, и в следующий миг проснулась — не рывком, а мягко, словно просто открыла глаза.       — Витя? — шёпотом позвала она.       — Я, — так же тихо. — Я уже дома.       Вера потянулась к выключателю ночника. Тёплый круг лёг на её лицо, на ключицу, на руку, что скользнула к нему навстречу. Она смотрела на него так, как умеет только Вера: будто видит сразу всё — как он зашёл, как снял пальто, как чуть задержал дыхание на пороге. И ничего не спрашивает. Ни где был, ни почему поздно. В её взгляде не было дознания. Только это её странное умение окутывать человека теплом, как пуховым платком.       — Замёрз, — сказала она и улыбнулась, совсем чуть-чуть краешками губ. — Иди ко мне.       Он сел на край кровати, ладонь нашла её ладонь. Кожа тёплая. Живая. Внутри у него всё выровнялось сразу, будто кто-то выключил гул в голове. Мысли остались, но зазвучали тише. Не было злости. Не было памяти о том, что было час назад в отеле.       Чисто. Тихо.       Витя снял часы, положил на тумбочку, снова нашёл её руку в темноте и поцеловал — медленно, в костяшки, в тонкое запястье, туда, где бьётся пульс.       — Прости, что поздно, — сказал он. — Работа закрутила. Я, — поймал паузу, — я соскучился.       Вера подтянулась ближе, села, поправила на нём воротник рубашки, как всегда — маленькое домашнее движение, в котором больше нежности, чем во всех красивых словах. Его всегда удивляло, как она умеет делать это — раз за разом, и как будто каждый раз первый.       Он положил ладонь ей на щёку, большой палец провёл по скуле. Жёсткость ушла. Ни клубов, ни дыма, ни вечного калькулятора бабла в голове. Только её кожа — тёплая, живая под его пальцами имела смысл.       — Ты устал, — Вера провела пальцами второй руки по его виску. — У тебя тут всё шумит. Но сейчас — давай сделаем тише, — добавила, будто давала команду оркестру в его черепной коробке.       — Тише, — повторил он. И действительно — в голове стало еще тише, все мысли успокоились, смиренно улеглись, подчиняясь команде примы балерины.       Он стащил носки, снял рубашку чтобы холод улицы не лез в постель. Забрался к ней, не раздеваясь до конца, просто чтобы быть ближе. Одеяло поднялось и накрыло их обоих. Он положил ладонь ей на живот, как всегда делает, когда хочет успокоиться. Пальцы вновь нашли её пальцы, переплелись. И это — самое важное. Их немой пароль.       — Я скучаю, когда тебя нет, — сказала она просто, без упрёка. — Но когда ты приходишь и так говоришь… — она улыбнулась, и он это почувствовал щекой, — мне всё понятно.       — Я рядом, — сказал он.       Они полежали молча. Часы тикали. Где-то за окном проехала машина, шины шепнули по снегу и затихли. Вера вытащила руку, поправила ему волосы — совсем чуть-чуть, один жест — и вернула ладонь обратно, под его руку. Он поцеловал её пальцы ещё раз.       — Давай спать? — предложила она.       — Минуту, — сказал он, будто вспомнил что-то важное. — Давай завтра утром, — выдохнул Витя, — пойдём куда-нибудь. Завтракать. Я куплю тебе цветы. И буду слушать про балет. Целый день, если захочешь. Потому что я… потому что мне очень хочется быть рядом.       — У меня класс в десять, — напомнила Вера тихо.       — Тогда в восемь тридцать выйдем, пойдём пешком до кафе у театра.       Она смотрела на него внимательно, словно проверяла, не рассыплется ли фраза, не споткнётся ли о лишнее слово. Не споткнулась. Кивнула.       — Розы, — сказала после паузы. — Белые. Маленькие.       — Будут, — пообещал он. — Две охапки.       — Одной хватит! — Вера улыбнулась.       Он положил голову на подушку рядом. Закрыл глаза. Хотелось только дожить до завтра, чтобы встать пораньше, чтобы встретить ее цветами, как мальчишка, как только она откроет глаза, и услышать, как она скажет: «Доброе утро! Пойдем завтракать». И они пойдут.