la prima assoluta

Февраль 1995

Заметался пожар голубой, Позабылись родимые дали. В первый раз я запел про любовь, В первый раз отрекаюсь скандалить.

      Логистика этого «побега в зиму» сложилась сама собой — хаотично и бестолково, как и всё в их жизни в последнее время. Авангард в лице Саши, Оли с Ваней и примкнувшего к ним Пчёлы выдвинулся на Валдай ещё на рассвете — протапливать дом, чистить снег и налаживать быт.       Витя рвался ждать Веру из театра, и ехать позже, но Белый был непреклонен: «Ваньку в холодный дом не повезу, нужны руки дрова колоть, печь раскочегаривать».       Веру держал театр. Григорович устроил внеплановый прогон перед премьерой, и спорить с ним было делом бесполезным — искусство требовало жертв, даже если жертвой были законные выходные.       Космос же с утра мотался по аптекам. Фил с Тамарой умудрились свалиться с лютым вирусом одновременно, и Холмогоров, чертыхаясь и шурша пакетами с аспирином, лимонами и какой-то импортной микстурой, изображал «службу доставки милосердия».       Освободился он только к полудню. Подлетел к служебному входу театра, мигнул фарами, выхватывая из серых сумерек фигурку Веры, закутанную в шарф по самый нос. Она, промерзшая до костей после ожидания на ветру, нырнула в горячий салон «Линкольна» и с силой, чтобы наверняка, захлопнула за собой тяжелую дверь, отсекая промозглую Москву.       — Эй, эй, не хлопай, не в танке едем.       — Жаль. А был бы танк — эксклюзив, «только у меня и у Майкла Джексона». Интересно, у него и правда был танк?       — Витя рассказал?       — Маленькие пчёлки на ухо ночью прошептали.       — Язык-помело у твоих пчёлок, так и передай, всю информацию тайную сдают.       Вера улыбнулась, стягивая шарф.       — Как они там?       — Хреново. Вирусняк какой-то дикий подцепили, оба пластом. Фил зеленый, как тоска, Томка вообще говорить не может. Завёз им пакет лекарств и жратвы на неделю, а то помрут с голоду, спортсмены наши.       — Надеюсь, ты близко не подходил? — Вера устроилась поудобнее. — Нам только на Валдай заразу привезти не хватало.       — Я им пакет шваброй в дверь пропихнул, — хохотнул Космос, хотя Вера знала, что он наверняка пытался всучить денег или сидел бы у кровати друга, если бы сам Валера его не выгнал. — Ладно, погнали, а то Пчёла мне уже сотовый оборвал, думает, я тебя в рабство угнал.       Некоторое время они ехали молча. Радио Космос не включал — наслаждался скоростью и тем, что наконец-то вырвался из московской суеты. Вера тоже не лезла с разговорами, погрузившись в чтение, лишь изредка поглядывая на спидометр, стрелка которого неумолимо ползла вправо.       Обогнав очередной большегруз, Космос фыркнул своим мыслям и отвёл взгляд от зеркала заднего вида, уткнувшись в теперь уже пустую дорогу. Пальцы его нервно отстукивали по рулю немой ритм какой-то мелодии, застрявшей в голове. В глазах мелькали, сливаясь в сплошную зелёную стену, стволы сосен, несущихся за окном.       Вера сидела на штурманском месте, удобно поджав ноги и положив голову на прохладное стекло. В левой руке, пальцы которой побелели от напряжения, она сжимала книгу в яркой желтой обложке. Холмогоров скосил глаза, пытаясь прочитать название.

«Числа». Виктор Пелевин.

      — Ты веришь во все это?       — Во что? — переспросила Вера, вынырнув из чтения.       — Ну в числа, что они значат что-то, — он кивнул на книгу, которую Вайсер держала в руках.       — Не знаю, — Вера отложила роман на колени, зажав страницу указательным пальцем. — Мой папа родился тринадцатого декабря. Говорил — под занавес года, в самую чёртову дюжину. И число тринадцать было его счастливым. А мама обожала пятницы. Считала, что это день чудес, а пятёрка — её цифра. — Вера сделала паузу, её голос понизился до шёпота. — Их убили в пятницу, тринадцатого. В его день рождения. Так что не знаю. Иногда кажется, что числа правда что-то значат. А иногда — что это просто циферки на календаре.       Она откинулась на подголовник, повернувшись к нему и наблюдая, как сосредоточенно он ведет машину.       — А ты что думаешь? Зловещее тринадцать и любимое семь?       — Не угадала, — Космос не отрывал взгляда от дороги. — Мне нравится восьмёрка. И десятка. В них есть что-то… солидное.       — Основательное?       — Ну нет, такое тоже, но нравится оно мне по другому. Есть в десятке что-то присутственное, мужественное, гордое. Все числа, как числа, а это — десять! Вот такое. — Он на секунде развёл руки в стороны, демонстративно отпустив руль.       — Космос! — Вера инстинктивно вжалась в кресло, её пальцы впились в обивку. — Пожалуйста!       — Страшно? А мы и без рук умеем.       На дороге ни впереди, ни сзади на несколько тысяч метров ни души, он уверен. Холмогоров прячет руки в карманы, сильнее нажимает на педаль газа, смотрит на Веру.       Ему кажется сейчас, что глаза у нее абсолютно бездонные, огромные, и что он, Космос, утонет в них так же легко, как тонет каждый раз его похмелье в банке с рассолом.       — Пожалуйста, боже… — Вайсер касается рукой его колена, делает глубокий вдох, сжимает веки.       Космос замирает, опускает взгляд вниз. Пальцы у Веры красивые — тонкие, изящные, унизанные кольцами. Ему хочется дотронуться до неё. Хочется почувствовать тепло разогретого её кожей серебра, переплести их руки, и чтобы она продолжила читать, держа его пальцы в своих. Пусть хоть Евангелие начинает, лишь бы чувствовать её касание.       Он возвращает руки на руль.       — Хорошо, хорошо, не боися, руль под контролем. Можешь открывать глаза, а то не увидишь, что мы приехали. Так и будешь в машине сидеть.       — Я почувствую, когда она остановится, — отвечает Вера; глаза её уже открыты, рука вернулась на корешок книги, она наблюдает за ним. — Долго нам еще?       — Около часа, проехали Клин, скоро уже это лесом-полем закончится, хоть дома появляться.       — А мне нравится, ёлки красивые.       Космос улыбается, его взгляд вновь переносится на дорогу. Он чувствует легкую иронию в её словах, но ему нравится, как она говорит о ёлках.       — Да, ёлки… — он кивает, словно пытается вспомнить что-то важное. — В детстве всегда думал, что они какие-то волшебные. Ну, как в сказках — заснеженные, заколдованные.       Вера смеется, ее глаза сверкают от воспоминаний:       — В сказках елки всегда украшены, снегом покрыты. В нашей реальности они просто стоят, молчат и наблюдают за миром.       Космос медленно кивает, затем его взгляд снова падает на нее. Он задумчиво смотрит, как она разглядывает страницы книги. Вера ловит его взгляд и, чуть улыбнувшись, спрашивает:       — Ты когда-нибудь пробовал ловить снежинки языком?       Космос заливается смехом от неожиданности вопроса:       — Снежинки языком? — повторяет он, еще улыбаясь. — Конечно, пробовал. Какой ребенок этого не делал? Это же весело — пытаться поймать каждую или же просто стоять, раскрыв рот, и как в сачок ловить несколько сразу.       Вера улыбается в ответ, её взгляд становится задумчивым.       — Как думаешь, Ванька уже пробовал так делать?       — Ванька? — Космос на секунду задумался. — С его-то любопытством? Обязательно. А если нет, мы его научим. Устроим мастер-класс.       — О, да, он будет в восторге. И представь, если пойдет снег, мы сможем устроить с ним настоящую снежную битву, вытащим Олю и Белого на воздух и будем закидывать снежками. Может, даже нарядим снеговика в старую куртку или что-то в этом роде.       — С Белого «Версачок» снимем!       Они оба рассмеялись. Напряжение первых минут поездки растаяло, как снежинки на тёплом стекле. Космос почувствовал странное облегчение. С Верой было легко.

***

      Дом — бывшая дача инженера путей сообщения — встретил их рыжим светом из окон и дымом из трубы, который ровным столбом уходил в чернеющее небо. Он стоял чуть в стороне от дороги, утопая в снегу по самые нижние венцы, крепкий, приземистый, с широкой двускатной крышей и резными наличниками, потемневшими от времени.       Витина машина и джип Саши уже стояли во дворе, припорошенные свежим снегом. Следы от шин медленно заплывали белым, стирая подъездную дорогу — значит, добрались давно.       Витя ждал их на крыльце. Курил, облокотившись на перила, и, едва увидев свет фар, щелчком отбросил окурок в сугроб. Он был в расстегнутом пуховике, под которым виднелся толстый свитер.       — Явились, не запылились, — крикнул он, сплёвывая дым. — Мы уж думали, вас волки съели. Или Космос заблудился в трёх соснах.       — Пробки, Пчёлкин, пробки. Вся страна на Валдай ломанулась, — Космос вылез из машины, потягиваясь до хруста в костях. — Принимай груз.       Витя сбежал по ступеням, помог Вере выбраться из сугроба, в который она угодила ногой.       — Замёрзла? — спросил он тихо, пока Космос доставал сумки из багажника.       — У Космоса печка — зверь, — улыбнулась Вера, перешагивая сугроб. — А вот ты, кажется, замерз. Давно стоишь?       — Нет, — зачем-то соврал Витя. На плечах у него лежал тонкий слой снега. — Пошли в дом. Белый уже мангал разжигает, Оля там на стол мечет. Заждались.       В доме пахло деревом, маринадами и теплом. Настоящим печным теплом, от которого сразу начинает клонить в сон. Саша сидел на полу в гостиной и строил башню из кубиков, Ваня сосредоточенно эту башню рушил.       — О! Подкрепление! — Белов поднял голову. — Кос, давай сюда, тут требуется инженерная мысль. Мои конструкции заказчика не устраивают.       — Ба-бах! — радостно подтвердил Ваня, снося очередной этаж.       — Здорово, бандит! — Космос подхватил мелкого, подбросил к потолку. — Ты чего в носках? Где валенки? Мы сейчас на улицу пойдем, воевать!       — Воевать! — восторженно заорал тот.       Космос опустил Ваню на пол:               — Вань, беги одевайся. У меня к тебе дело на миллион.       — На мильион? — тут же заинтересовался Белов-младший.       — Ага. Стратегического назначения. Будем учиться есть снег и обстреливать мирное население.       Оля, выглянувшая из кухни, всплеснула руками:       — Космос! Только не ешьте желтый снег, умоляю. И не учи плохому.       — Я? Плохому? — Космос сделал оскорбленное лицо. — Я — педагог от бога!

***

      Солнце слепило глаза, снег был липкий, идеальный — февральская оттепель. Ваня, упакованный в комбинезон так плотно, что с трудом сгибал руки, стоял посреди двора и смотрел на Космоса так, как на пророка Моисея смотрел его народ.       — Смотри, — Космос присел на корточки, зачерпнул снег. — Главное — плотность.       Он слепил плотный снежок.       — А теперь — выбор цели.       Витя, который стоял у мангала и что-то обсуждал с Сашей, даже не успел отреагировать. Снежок смачно шлепнулся ему в плечо, рассыпавшись белой пылью по пуховику.       Пчёла медленно повернулся.       — Кос, ты бессмертный, что ли?       — Это не я! — Космос тут же поднял руки. — Это диверсия! Ванька, подтверди!       Ваня радостно закивал и, подражая Косу, неуклюже зачерпнул снег двумя руками, пытаясь слепить комок. Получилось плохо, но он всё равно с боевым кличем швырнул рыхлую кучу в сторону отца. Снег не долетел метра два.       — Это бунт на корабле? — усмехнулся Саша. — Ну всё, братва, держись.       Белов опустил шампур, быстро скатал два снежка. Один полетел в Космоса, второй — аккуратно, вполсилы — в Ваню. Мелкий взвизгнул от восторга, когда снег попал ему в валенок, и плюхнулся на колени, пытаясь зарыться в сугроб.       — Ах вы так? — Витя, мгновенно включившись, отпрыгнул за поленницу. — Вера, подавай патроны!       Вера, стоявшая на крыльце, рассмеялась.       — Я — Швейцария! Я держу нейтралитет!       — Нету тут нейтралитета! — крикнул Космос и запустил снежком в крыльцо. Снаряд разбился о перила рядом с Верой.       — Ну всё, — Вера сбежала по ступенькам, на ходу хватая горсть снега. — Витя, прикрой!       Начался хаос.       Ваня, которого Саша использовал как живой щит и подносчика боеприпасов, визжал от восторга. Он пыхтел, катая неровные комки, и пытался кидать их во всё, что движется. Космос получил снежком за шиворот от Оли, которая выскочила на улицу в накинутой на плечи куртке Саши, и теперь, вопя как раненый бизон, пытался этот снег вытряхнуть, попеременно отбиваясь от снежков Пчелкина.       — Лежачих не бьют! — орал Холмогоров, закрываясь руками.       — Бьют, Кос, еще как бьют! — Витя навис над ним, готовясь высыпать горсть снега за шиворот.       В этот момент ему в спину прилетело что-то тяжелое. Витя обернулся. Вера стояла в трех метрах, румяная, растрепанная, сбившийся шарф открывал шею. В руках был новый снаряд.       — Своих не бросаем! — крикнула она.       — Ах так? — он хищно улыбнулся, вытирая мокрый нос. — Ну всё, Ваше Верщество, спасайся.       Он рванул к ней. Вера с визгом попыталась убежать в сторону бани, но в мужских валенках по сугробам особо не побегаешь — ноги то и дело выскальзывали, не давая ускользнуть от наказания за предательство. Витя нагнал её через пару метров, подсек и они вместе повалились в снег — мягкий и глубокий.       — Сдавайся! — он навис над ней, тяжело дыша, весь в снежной пыли. Шапка съехала набок, а глаза были шальные, веселые.       — Сдаюсь, — выдохнула Вера, глядя ему в лицо. — Капитуляция.       Он вдруг замер, смотря на неё сверху вниз — на снежинки, тающие на ресницах, на влажные, приоткрытые губы. Шум битвы — вопли Космоса, смех Вани, команды Саши — всё отошло на задний план. Витя медленно, кончиками пальцев в перчатке убрал мокрую прядь с ее лица.       — У тебя нос красный, — тихо сказал он.       — У тебя тоже.       Он наклонился и, вместо того чтобы «намылить» её снегом, накрыл её улыбающийся рот своим, а после уперся лбом в её лоб, восстанавливая дыхание.       Но момент тут же разрушился. Рядом что-то плюхнулось.       Они одновременно повернули головы. Прямо над ними стоял Ваня и с деловым видом вытряхивал на Витю содержимое своей лопатки.       — Дядя Витя — бум! — констатировал ребенок.       — Убит, — со стоном признал Витя, скатываясь с Веры в снег и закрывая лицо руками. — Ликвидирован коварным ударом в спину.

***

      Вечер наступал синий, густой. После мороза лица у всех горели, тела ныли приятной усталостью.       На кухне звенело, гремело и вкусно пахло. На стол метали всё, что привезли: тут тебе и отварная картошка с укропом, от которой валил пар, и нарезанное крупными ломтями сало с чесноком, и пупырчатые огурцы из банки, и селедка под шубой, которую Оля героически соорудила за полчаса. В центре стола торжественно, как царь горы, возвышалась запотевшая бутылка «Смирновъ».       Саша разлил водку по граненым стопкам, женщинам плеснул красного вина. Постучал вилкой по графину, призывая к тишине.       — Короче. Тостов не будет. Просто хорошо сидим. Чтоб не в последний раз.       — Чтоб не в последний, — эхом отозвался Витя.       Разговор потек ленивый, рваный, без привычных грязненьких рабочих тем. Космос, размахивая вилкой с наколотым огурцом, травил байки про какого-то коммерса, который расплатился с ним вагоном плюшевых зайцев. Витя хохотал, подливая себе.       Потом перебрались в гостиную. Свет включать не стали — хватило отсветов от камина, где с сухим треском лопались березовые поленья. Ваня, не выдержав борьбы со сном, вырубился прямо на ковре, обняв того самого плюшевого зайца из истории Космоса.       — Боец пал, — шепнул Саша. Он легко подхватил сына на руки. Мелкий даже не проснулся, только звучно чмокнул во сне, уткнувшись носом в отцовский свитер. Оля кивнула мужу и пошла следом наверх — укрывать.       В гостиной стало совсем "по сыто-разморенному" тихо.       Космос развалился в кресле у огня, вытянув длинные ноги почти до самой решетки камина, и вертел в руках чью-то старую гитару. Играть толком не умел, просто перебирал струны, извлекая редкие, дрожащие дзыньки.       Витя стоял у окна с бокалом, вглядываясь в темноту, пока Вера не подошла к старому полированному пианино в углу.       Крышка поддалась с тяжелым, деревянным скрипом.       — Дрова, наверное, — скептически заметил Пчёла, не оборачиваясь. — Его последний раз настраивали при Брежневе.       Вера осторожно нажала пару клавиш. Звук поплыл — глуховатый, немного дребезжащий, но приятный, живой.       — Жить можно, — улыбнулась она, присаживаясь на скрипучий табурет.       Спину выпрямила привычно, по-театральному. Пальцы пробежались по клавишам легко, почти невесомо. Не классика, не что-то сложное — простая, грустная мелодия, которую, кажется, знал каждый, но никто не мог вспомнить название.       Космос перестал мучить гитару, замер, глядя на огонь. Витя наконец отошел от окна и сел на подлокотник дивана, крутя в пальцах пустую стопку.       В этом звуке, в потрескивании дров, в темноте за окном было что-то такое, от чего щемило в груди.       — Хорошо, — тихо сказала Оля. Она стояла на лестнице, прислонившись к перилам, и слушала. В полутьме ее лицо казалось очень юным и спокойным. — У меня эту мелодию бабушка так играла. По вечерам зимой.       Она спустилась, подошла к камину и села прямо на ковер, обхватив колени руками.       — Спасибо, Вера. Сашка всё «Любэ» ставит или шансон этот свой. А под него только водку пить и плакать. А под это… — она улыбнулась, глядя, как играет блик огня на лакированном боку пианино. — Под это жить хочется.       Витя встал с подлокотника, подошел к Вере, поставил свой бокал на лакированную крышку.       — Сыграй еще.       — Что?       — «Битлов». Yesterday. Сможешь?       Она смогла. Знакомый мотив поплыл по комнате, смешиваясь с треском огня. Оля прикрыла глаза, покачиваясь в такт.       Когда последние ноты растворились в полумраке, на лестнице скрипнула ступенька. Спустился Саша, уже без ботинок, в шерстяных носках.       — Спит, — сообщил он шепотом, кивнув Оле, и упал на диван. Посмотрел на жену у камина, на Веру у инструмента, на догорающие угли. Лицо у него разгладилось, ушла привычная жесткость. — Хорошо сидим.       — Как люди, — философски заметил Космос, глядя в потолок.       — Почему «как»? — переспросила Оля, повернув голову к мужу.       — Потому что завтра обратно, Оль, в Москву, — серьезно ответил Витя. — Пойду покурю.

***

      На улице мороз кусался всерьез. Воздух был такой плотный и ледяной, что дышать приходилось осторожно, мелкими глотками.       Витя стоял на краю крыльца, опираясь руками на перила. Сигарета в зубах тлела, но он даже не затягивался, просто смотрел в темноту, где угадывались силуэты сосен.       Дверь скрипнула. Он не обернулся, зная, кто это.       Вера вышла следом, накинув на плечи его же пуховик, в котором она тонула.       — Ты чего сбежал? — тихо спросила она, вставая рядом.       — Печка коптит, — Витя нервно стряхнул пепел, хотя стряхивать было нечего. — Знаешь, Вер… Я смотрю на это всё. На Саню с мелким. На снеговика этого кривого. На тебя за пианино. И мне, сука, страшно.       Он впервые выругался при ней за весь вечер.       — Почему?       — Потому что это всё — как будто не про меня. — Он повернулся к ней резким движением. Лицо в лунном свете было бледным, острым, без привычной ухмылки плейбоя. Глаза лихорадочно блестели. — У меня в голове только схемы, бумажки федеральские, долги, кто кого кинул, кто под кого прогнулся. Я гниль эту жру каждый день ложкой. А тут… Ты сидишь, играешь. И я думаю: куда я тебя тащу? Зачем?       — Витя… — Вера попыталась взять его за руку, но он сам перехватил её ладонь. Пальцы у него были ледяные и дрожали.       — Не перебивай. Я не пьяный, я просто… должен сказать, пока меня не попустило. — Он сжал её руку так, что стало почти больно, и подтянул её к себе. — Я всегда думал: нахрен мне привязываться? Сегодня ты на коне, завтра в канаве. Бабы — это так, развлечение, фон. Чтобы скучно не было.       Он посмотрел ей в глаза, долго, тяжело, как будто искал там разрешение или приговор. Потом выдохнул облако пара и уткнулся лбом ей в макушку, пряча лицо.       — А с тобой я, походу, попал, Вер, — его голос стал совсем глухим, срываясь на шепот. — Я смотрю на тебя и понимаю, что мне без тебя кислород перекрывают. Я не знаю, как так вышло. Не планировал я.       Вера замерла, боясь пошевелиться. Внутри у неё всё оборвалось и полетело куда-то вниз.       Витя поднял голову, взял её лицо в ладони, смотрел секунду, другую. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Он понимал, что сейчас скажет то, что зарекался говорить ей. Но держать это внутри больше не было сил.       — Я люблю тебя, — выдохнул он. — Я тебя правда люблю, Вера. И это пиздец как страшно. Потому что я теперь за тебя боюсь больше, чем за себя.       Он замолчал, глядя на неё растерянно, будто сам испугался того, что сказал. Ждал, что она сейчас рассмеется, или скажет что-то умное, интеллигентное, что отменит этот момент.       Но Вера не рассмеялась. Она медленно подняла руки, обняла его за шею поверх колючего свитера и притянула к себе.       — Дурак ты, Пчёлкин, — прошептала она, и голос у неё дрогнул. — Какой же ты дурак.       — Какой есть, — огрызнулся он беззлобно и тут же накрыл её губы своими.       Это был не тот веселый поцелуй в сугробе. Этот был отчаянным, горьковатым от табака и страха, соленым и необходимым обоим как воздух. Витя целовал её так, словно пытался запомнить на всю жизнь, впечатать этот момент в память, чтобы никакой 95-й год не смог этого стереть.       — Всё, — оторвавшись от неё, хрипло сказал он, пряча глаза, и вновь убивая в себе ТУ романтичную часть, что до этого преобладала в нем. — Пошли в дом. А то сопли морозить — не по понятиям.       Вера улыбнулась, уткнувшись носом в воротник его свитера. Она знала: завтра утром он, скорее всего, снова наденет маску циника и шута. Но эти слова, сказанные на промерзшем крыльце, уже никуда не денутся.       Когда они входили в дом, Витя открыл перед ней дверь, пропуская в тепло, но руку её так и не отпустил. Сжал пальцы крепко, переплетая со своими.