la prima assoluta

      Январь 1995

Что принесёт мне Санта? Где подарки? Может быть, жену? Если русский Дед Мороз, тогда он принесёт войну

Шутники и юмористы развалили нам страну

      Возможно, всему виной была банальная, накопленная усталость. Не та приятная мышечная усталость после хорошей репетиции, а другая — нервная, изматывающая, копившаяся неделями. Августовские гастроли — Лондон, Вена, Амстердам, — к которым её готовили как к полёту в космос, давили на плечи незримым, но ощутимым грузом. В последние дни участились тупые, давящие головные боли, пропал аппетит, а сон стал прерывистым и тревожным, полным невнятных, обрывочных сновидений.       И сегодняшний день, серый и промозглый, стал той самой точкой, когда психика, истощённая постоянным напряжением, дала слабину. С самого утра она чувствовала себя натянутой струной, гудящей от непонятного напряжения. Её обычная, здоровая уверенность и рациональность дрогнули, уступив место иррациональным страхам и мнительности. Сегодня мир виделся ей не в привычных ярких красках сцены, а в тревожных, серых тонах ожидания беды.             Морозное январское утро, бледное и колкое, впивалось в высокие окна репетиционного зала Большого театра. Солнечный свет, жидкий и невыразительный, падал из окон косыми пыльными столбами, в которых кружились миллионы невидимых глазу частиц — ровно так же, как кружились в зале балерины.       Вера Вайсер, стоя у станка, делала бесконечные батманы. Резкие, четкие движения ногой по полу, отточенные до автоматизма. Но сегодня автоматизм давал сбой, внутри что-то сбилось с ритма. С самого утра, едва открыв глаза, она включила телевизор — и на экране, между рекламой «МММа» и прогнозом погоды, мелькнули кадры. Дым, руины, расплывчатые фигуры в камуфляже. Диктор скороговоркой, словно стесняясь, произнес: »…продолжается наведение конституционного порядка в Грозном». Порядка. Это слово резануло слух своей чудовищной нелепостью. Ей показалось, она видит, как стены домов складываются, как карточные домики, и слышит далекий, приглушенный грохот. От этих мыслей ее всю передернуло, и она с силой, почти яростью, ударила ногой о пол, заставив даже видавшего виды пианиста за роялем вздрогнуть.       Она резко, почти срываясь, сделала пируэт. Мысли путались, цепляясь за обрывки утренних образов. Вот он, её двор, запорошенный снегом. И вот — чёрная «Волга» с затемнёнными стёклами, неподвижная, как похоронный катафалк. Двое мужчин в тёмных куртках сидели внутри, и их неподвижные силуэты казались игрушечными, ненастоящими. Но Вера знала — они настоящие. Охрана. Витина забота. Та самая, что появилась после истории с Лукой.       Она не испытывала к ним неприязни. Она понимала — так надо. В мире Вити, мире, в который она погружалась всё глубже, свои законы. Мир, где «конкуренты» стреляют во дворах у матерей. Но понимание не мешало лёгкому, постоянному раздражению. Оно было похоже на зуд от колготок под трико — не больно, но отвлекает, не даёт забыться.       — Вайсер! Куда смотришь? В потолок? Там балерин нет, одни пауки!       Голос, резкий, как удар трости по паркету, прорезал зал. Это была Полина Сизовна, а для всех — Посизо. Она была живой легендой, педагогом-тираном, выковавшим не один десяток прим.       — Извините, Полина Сизовна, — автоматически ответила Вера, возвращая взгляд в точку на стене перед собой.       — Не извиняй, а работай! — педагог подошла ближе, её цепкий взгляд скользнул по Вере с головы до ног. — Ноги ворочаешь, как мешки с картошкой. Ты не на овощную базу пришла, Вайсер, а в Большой театр. Катя! — обернулась Посизо к другой балерине, стоявшей у следующего станка. — Покажи Вайсер, что такое фуэте, а не куриная тряска. Хотя бы раз в жизни сделай что-то полезное.       Катя Смирнова, высокая, костлявая блондинка с некрасивым, но выразительным лицом, вздрогнула и замерла. В её глазах, цвета блеклой водки, вспыхнула и тут же погасла знакомая Вере смесь страха, ненависти и подобострастия. Она ненавидела Посизо, но ещё сильнее — Веру. Ненавидела тихо, исподволь, как ненавидят тех, кому всё далось слишком легко.       — Да, Полина Сизовна.       Катя вышла на середину зала. Её движения были техничными, чёткими, но в них не было ни капли той лёгкости, той летящей невесомости, что была у Веры. Она делала фуэте — резкие, отточенные повороты, словно заводная кукла. Всё правильно, всё на «пять», но без души. Без той искры, которую не купишь и не выучишь.       Вера смотрела и чувствовала на себе её взгляд, быстрый, как укол булавки. Катя завидовала ей с той лютой, женской завистью, что копилась годами. Завидовала не только ролям, но и всему остальному. Тому, что Вера родилась не в спальном районе, в семье, всегда были деньги и любовь, а дипломатический паспорт отца открывал границы. Завидовала тому, что Вера стала примой, а она, Катя, вечно вторая, вечно на подхвате, вечно готовая заменить, но никогда — быть первой.       — Видишь? — рявкнула Посизо, обращаясь к Вере, но глядя на Катю. — Деревяшно. Без полёта. Как будто не танцует, а пол моет. Но хотя бы не в облаках витает. Тебе, Вайсер, надо бы немного её приземлённости. А тебе, Смирнова, — её полёта. Но не судьба, видно.       Катя закончила, её грудь тяжело вздымалась. Она не смотрела больше на Веру, уставившись в пол. Униженная, как всегда. И от этого её ненависть становилась только острее.       — Ладно, хватит стоять столбами, — махнула рукой Посизо. — Музыка! Давайте «лебединые» акты, с начала. Вайсер, Одиллию, сцену с Зигфридом. И чтобы я видела королеву, а не заспанную институтку!       Зал наполнился знакомыми, щемящими звуками увертюры к «Лебединому озеру». Вера вышла на середину. Она закрыла глаза на секунду, отгоняя прочь и Грозный, и «Волгу», и колючий взгляд Кати. Она должна была стать Одиллией — коварной, прекрасной, холодной.       И она стала. Её тело плавно потекло в музыке, каждый жест был наполнен скрытой силой и обманом. Она была идеальна. Даже Посизо, скрестив руки на груди, молча кивала.       Внезапно дверь в зал приоткрылась, и просунулась голова администратора.       — Вера Леонидовна, вас к телефону!       Музыка не остановилась. Посизо бросила на администратора убийственный взгляд.       — Какие разговоры? Ты видишь, тут работа идёт?       — Это… это насчёт августовских гастролей, Полина Сизовна. Срочно, — смущённо пробормотал администратор.       Вера замерла. Гастроли. Лондон, Вена, Амстердам. Мечта. Абсолютный успех. Ещё месяц назад одно это слово заставляло её сердце биться чаще. Сейчас же оно отозвалось странной, тупой тяжестью под ложечкой. Август. Это так далеко. А что будет до августа? Что будет завтра?       — Прервёмся на пять минут, — нехотя разрешила Посизо. — И чтобы быстро, Вайсер! Не тяни резину.       Вера, скинув пуанты, босиком побежала к телефону в коридоре. Пол был ледяной. Трубка пахла чужими руками и остывшим металлом.       — Да?       — Вера Леонидовна, здравствуйте, это Маргарита Петровна, из отдела гастролей. Вам удобно сейчас говорить?       — Да, конечно, — сказала Вера, чувствуя, как за её спиной висит недовольный взгляд Посизо.       — Отлично. Итак, утверждаем график. Вылет в Лондон — десятого августа. «Ковент-Гарден». Пять спектаклей. Потом Вена, «Штаатсопер», ещё три. И завершение в Амстердаме, четыре выступления. Всё с оркестром, полный состав. Билеты уже в продаже, аншлаг ожидается везде.       Голос Маргариты Петровны был бодрым, деловым, полным предвкушения успеха. А Вера слушала и ловила себя на том, что смотрит в высокое окно в конце коридора. Оно выходило во внутренний двор театра. И там, за забором, меж запорошённых снегом служебных машин, она снова увидела её. Ту самую чёрную «Волгу». Она стояла, как вкопанная, и Вера знала — внутри сидят те же двое.       — Отлично, — сказала она в трубку, и её собственный голос прозвучал ей чужим и плоским.       — Вам вышлют подробный график репетиций и вывозов костюмов, Вера Леонидовна.       — Спасибо, буду ждать.

***

      Белов стоял у панорамного окна, спиной к комнате. За ним на столе, рядом с массивной пепельницей, заполненной окурками «Мальборо», лежал отключённый мобильный телефон — чёрный, угловатый, «кирпич». Он только что закончил разговор. Долгий, негромкий, состоявший из одних согласий и коротких, рубленых фраз.       — Ну что, Фил? — его голос прозвучал хрипло. — Доигрались. Доигрались, блять, до того, что какой-то воронежский хуесос в погонах нас уже за шкирку трясёт.       Фил сидел в кресле напротив, откинувшись на спинку. Он не смотрел на Сашу, его взгляд был устремлён куда-то в пространство перед собой, будто он изучал узор на персидском ковре. В его руках — он всегда что-то вертел в руках, когда думал, — был складной нож. Он щёлкнул им, блеснул лезвием, убрал. Снова щёлк. Блеск. Исчезло.       — Он не трясёт, — тихо ответил Фил. — Просто у него аппетит разыгрался. Думает, мы с перепугу отсыплем.       — Отсыплем? — Саша фыркнул и прошёлся по кабинету. — Мы ему, суке, не отсыплем, мы ему в глотку этот сахарный песок засыплем, чтобы он подавился. Он думает, мы лохи? Что мы с ему деньгами прискачем, как к рождественской ёлке?       — Он думает, что у него склад, — Филатов поднял глаза на Сашу. — И что наш груз на его складе. И что он может поднять шум. А шума нам сейчас, как говна за щекой.       — Шум… — Саша с силой упёрся ладонями в стол, наклонившись вперёд. — Я ему устрою такой шум, что он своё рыло в говне не найдёт. Ты знаешь, что он мне сказал? «Александр Николаевич, — говорит, — времена трудные, риски высокие. Хочу помочь, но… понимаете…» Понимаю, сука, я всё понимаю. Понимаю, что он уже половину взятки проел и новую шубу любовнице пообещал.       Фил снова щёлкнул ножом.       Щёлк.       — Решение есть? — спросил он, уже зная ответ.       — Решение всегда есть, — Саша выпрямился. Лицо его исказила улыбка. — Два решения. Первое — мы ему даём двойную взятку. И через месяц он приползает снова, потому что поймёт — мы сосунки. И приведёт с собой ещё трёх таких же голодных уёбков. Второе…       Он сделал паузу, подошёл к бару, налил в стопку водки.       — Второе — мы его убираем. Аккуратно. Но чтобы другим неповадно было. Чтобы знали — на нашу поляну ходить с маленьким совочком — себе дороже.       Фил перестал щёлкать ножом. Он положил его на стол, аккуратно, параллельно краю.       — Компромат есть? — спросил он деловым тоном.       — Как грязи, — Саша усмехнулся. — Любовница — певичка из ресторана. Квартира у ней, не по чину. Сынок — на «мерсе» по Воронежу гоняет, ДТП с пострадавшими, дело замял. Денежки водит мимо кассы. Я ему всё это в трубку и прошептал. Тихим таким, ласковым голосом.       — И? — Фил знал, что будет «и».       — И этот ублюдок, — Саша с силой поставил стопку на стол, — этот дерьмовый полковник мне заявляет: «Ну, если я такой плохой, то мне терять нечего. Я сейчас подниму тревогу, ваши цистерны арестуют, а вам, Александр Николаевич, придётся объясняться с очень серьёзными людьми из Москвы». Представляешь? Сука, он на компромат плюнул!       Фил медленно кивнул. Он представлял. Прекрасно представлял этого полковника — сытое, обрюзгшее лицо, мундир, туго натянутый на брюхо, и глаза — алчные, самоуверенные, сияющие той особой, животной глупостью, что рождается только у мелких царьков в своих вотчинах.       — Значит, он не понимает языка, — констатировал Фил, глядя на то, как Саша с силой давит окурок в переполненной пепельнице.       — Понимает! — Саша резко повернулся от окна. Его лицо, освещенное косыми лучами умирающего заката, было искажено не злостью, а холодным, почти физиологическим отвращением. — Просто мы ему не тот язык предлагали. Деньги — это международный язык. А он человек местный, деревенский. Ему нужен диалект. Понятный.       Он подошел к сейфу, встроенному в стену за картиной какого-то безликого пейзажа.       — Вот, — Саша швырнул папку на стол перед Филом. Та скользнула по полированной поверхности и остановилась в сантиметре от его рук. — Всё, что надо. Фотографии. Отчеты. Выписки. Его любовница, квартира, счет в швейцарском банке на имя тещи. И… дочка. Первоклассница. Софочка. Ходит в школу №14, по улице Мира. Каждый день в восемь утра. С учительницей, Марьей Ивановной.       — Он жадный, — тихо сказал Фил. — И глупый. Он будет давит дальше. Пока не лопнет.       — Он уже лопнул, — безразлично произнес Саша. — Он просто еще не знает об этом. Мы ему передали через его же заместителя, Зубова, тот, что на нас работает, что согласны на его условия. Что привезем двойную взятку. Завтра. В семь вечера. На его дачу, под Воронежем.       Он сделал паузу, подошел к бару, но не налил, а просто провел пальцем по пыльной горлышку какой-то бутылки.       — Зубов передаст ему, что мы — испугались. Что мы — лохи. И что завтра он станет королем. А послезавтра… — Саша обернулся. Его глаза в полумраке встретились с взглядом Фила. — Послезавтра его найдут в собственном гараже. С шлангом от выхлопной трубы в салоне его же «Волги». Или он «заблудится» на зимней рыбалке. Или просто исчезнет. Список причин для «несчастного случая» — длинный.       Он говорил ровно, монотонно, как будто диктовал секретарше расписание на неделю.       Фил медленно поднялся с кресла. Его тень, отброшенная заходящим солнцем, уперлась в потолок, стала огромной и бесформенной.       — Я понял, — сказал он. — Съезжу в Воронеж. Проконтролирую передачу. И подготовлю… почву для его исчезновения.       — Да, — Саша не оборачивался. — Сделай. Только чисто. Чтобы не пахло. Новому полковнику должно быть понятно, но не страшно. Инструктаж проведи.       Филатов вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как точка, поставленная в очередном параграфе их общей, кровавой биографии.       Саша Белов остался один в огромном, темнеющем кабинете. Он подошел к окну, уперся лбом в холодное стекло и смотрел на зажигающиеся огни города.       Он чувствовал дворником.       Дворником, который расчищает себе путь лопатой, сгребая в кучу не снег, а чужие жизни. И с каждым таким взмахом его собственная душа становилась чуть темнее, чуть холоднее, чуть больше похожей на ту самую, промерзшую насквозь, московскую грязь за окном.

***

      Воздух в конференц-зале на двадцать пятом этаже башни на Новом Арбате был стерильным и безвкусным, словно его фильтровали через марлю. Здесь не пахло ни табаком, ни потом, ни деньгами — только запах новой мебели из ДСП, лазерной печати и едва уловимого электрического треска от проектора. Мир «Курс-Инвеста» с его потертыми коврами и тяжёлыми пепельницами остался где-то далеко внизу, в другом измерении.       Виктор Пчёлкин сидел во главе длинного стола из светлого дуба. Перед ним лежала стопка бумаг, аккуратно подшитых в плотные папки. Справа от него — юрист, тощий мужчина в очках с золотой оправой, похожий на вытянутого богомола. Слева — бухгалтер, полная дама с непроницаемым лицом. Они были винтиками другой машины — машины легальности.       Процесс шёл уже пятый час. Пчёлкин молча слушал, как юрист монотонным голосом, лишённым всяких эмоций, зачитывал пункты устава некоммерческого фонда «Россия Будущего».       — …целью фонда является содействие в развитии здравоохранения и культуры на территории Российской Федерации, — бубнил богомол, поправляя очки. — Статья 4.7 исключает любую коммерческую деятельность. Все поступления являются целевыми пожертвованиями.       Витя смотрел на его тонкие, беспокойные губы и думал о чём-то своём. Он думал о том, как несколько дней назад этими же руками он держал стакан виски, глядя на горящий Грозный. А теперь его пальцы лежали на глянцевом листе бумаги, где каллиграфическим шрифтом было выведено: «Положение о благотворительной программе «Здоровье Нации».       Это был самый изощрённый пиздёж из всех, что он когда-либо придумывал.       Богомол откашлялся.       — Виктор Павлович, здесь требуется ваша подпись. Как у учредителя и коммерческого директора управляющей компании.       Пчёлкин медленно взял предложенную ему дорогую перьевую ручку. Она была тяжёлой, ухватистой. Он почувствовал её баланс. Подпись. Всего лишь росчерк. Но этот росчерк был магическим жестом, алхимическим процессом, превращающим грязь в чистоту, кровь — в благотворительность, воровство — в пожертвования.       Он подписал.       В. Пчёлкин.              Бухгалтер молча перевернула страницу.       — Следующий документ — договор о безвозмездной передаче средств в размере пятисот тысяч долларов США от ООО «Курс-Инвест-Холдинг» на реализацию программы по реконструкции детского отделения городской больницы №7.       Пчёлкин снова подписал. Лицо его было каменной маской. Внутри всё кричало от чудовищной, циничной нелепости происходящего. Полмиллиона. Часть от тех денег, что принесли вчерашние танки, горящие в чеченских ущельях. Теперь они превращались в новое оборудование для больницы. В спасённые детские жизни.       Ирония была настолько плотной, что ею можно было подавиться.       Он представил, как где-то там, в этих самых больницах, врачи будут говорить родителям умирающих детей: «Вам повезло, нашлась благотворительная организация». Они будут благодарить неведомых меценатов. И никогда не узнают, что их благодетель — это человек, который сидит в этом стерильном кабинете и чувствует, как под пиджаком колется тот самый свитер.       В кармане его брюк тихо завибрировал мобильный. Он знал, не глядя, кто это. Вера. Она звонила уже третий раз за последний час. Он представлял её — наверное, она стоит у окна своей квартиры, смотрит вниз на чёрную «Волгу» и кусает губу. Она волнуется. И он не может взять трубку и сказать: «Всё хорошо, дорогая, я всего лишь подписываю бумаги, которые отмоют деньги, заработанные на крови и страданиях».       Он отключил вибрацию, даже не достав телефон. Пусть думает, что он на важной встрече.       — Последний документ, Виктор Павлович, — голос бухгалтера вывел его из раздумий. — Заявление о переводе средств на расчётный счёт фонда. После вашей подписи транш будет зачислен в течение трёх банковских дней.       Он подписал.       В зале воцарилась тишина. Юрист и бухгалтер переглянулись. Их работа была сделана. Машина легальности запущена.       — Поздравляю, Виктор Павлович, — сказал юрист, и в его голосе впервые прозвучали нотки почти человеческой эмоции — удовлетворения от хорошо выполненной работы. — Фонд «Россия Будущего» официально начинает свою деятельность.       Пчёлкин молча кивнул.       Ему снова захотелось выпить. Не дорогого виски, а самой дешёвой, горькой водки, которая сможет сжечь хоть часть этой мерзости, что липла к нему, как смола. Но вместо этого он достал телефон. На экране горело пропущенное сообщение от Веры.       «Всё в порядке? Очень беспокоюсь».       Он начал набирать ответ. «Всё нормально. Задержусь.»       Остановился. Стер. Набрал заново.       «Сложный день. Скоро буду. Соскучился.»       Он послал сообщение и сунул телефон в карман. Ложь следовала за ложью, как тень.

***

      Глубоко в недрах ночного клуба «Dolls», за звуконепроницаемыми стенами владельской VIP-комнаты, царила иная реальность. Приглушённые басы из зала долетали сюда лишь как отдалённое биение механического сердца какого-то чудовищного организма. Воздух был плотным, пахшим дорогим кожаным диваном, сигаретным дымом и едва уловимым химическим запахом, который не выветривался, несмотря на мощную вентиляцию.       На низком столике из чёрного стекла, рядом с золотым ведром со льдом и бутылкой «Johnnie Walker Blue Label», лежала необычная экспозиция. Несколько маленьких, плотно запаянных целлофановых пакетиков. В каждом — белоснежный, словно первозданный снег, порошок. И рядом, как столовые приборы для дьявольской трапезы, — лабораторное стекло: несколько пробирок, крошечные весы с ювелирной точностью, пара зеркалец.       Космос Холмогоров сидел на диване, откинувшись на спинку, но всё его тело было напряжено, как у борзой на старте. Он не сводил глаз с пакетиков. В его глазах горел не просто деловой интерес — религиозный трепет. Он смотрел на эту химическую белизну как на священный Грааль, на выход из грязи и крови оружейного бизнеса. Ему хотелось чего-то чистого, элегантного, не оставляющего на руках ржавых подтёков и запаха пороха.       — Чистота девяносто два процента, — раздался спокойный, безжизненный голос. — Боливийское сырьё, но финальная стадия — здесь. Моя лаборатория. Никаких примесей, никакой соды.       Говорил тот, кого представили как Химика. Он сидел в тени, в неудобном, с точки зрения дизайна, кресле, но, кажется, ему было всё равно. Мужчина лет тридцати пяти, с лицом инженера-недоучки — невыразительным, бледным, с чуть красноватыми веками за толстыми стёклами очков в роговой оправе. Одет он был в невзрачный коричневый свитер и простые брюки. Ни одной яркой детали.       — Мой товар…, — продолжал Химик, его пальцы с коротко остриженными ногтями аккуратно пододвинули один из пакетиков к Космосу. — Это эталон, того как нужно делать.       Саша Белов стоял у стены, прислонившись к ней плечом. Он молча наблюдал. Его взгляд скользил с белого порошка на сияющее лицо Космоса, потом на бледную маску Химика. Он чувствовал себя здесь чужим. Это был не его мир. В его мире были весомые, осязаемые вещи — патроны, прицелы, пули.       — Логистика, — Космос выдохнул слово, как заклинание. — У меня уже есть схема. Через наши же клубы. Через диджеев, через девочек из модельного ряда.       — Шпана с района покупает винт и ширку, разбавленную крысиным ядом, — равнодушно констатировал Химик. — Это рынок для быдла. Наш рынок — люди, у которых есть деньги и которые боятся старости, скуки и собственной несостоятельности.       Он взял одно из зеркалец, насыпал на него крошечную дорожку белого порошка — не больше рисового зёрнышка. Движения его были отточенными, автоматическими. Он поднял зеркальце, посмотрел на свет. Порошок переливался мельчайшими кристалликами.       — Смотри, Саш, — Космос не мог скрыть восторга. — Это же будущее. Понимаешь? Мы уходим от этих грузовиков, от этих вечно недовольных генералов, от всей этой… совковой возни с железом! И маржа… маржа такая, что нам и не снилось.       Саша молча подошёл к столу. Он не брал пакетик, брезгуя, только смотрел на него сверху, с высоты своего роста.       — А риски? — тихо спросил он, обращаясь больше к Космосу, чем к Химику. — С железом всё понятно. Контракт, отгрузка, деньги. А это?       — Риски диверсифицированы, — ответил за Космоса Химик. Он поставил зеркальце на место. — Лаборатория — мой риск. Распространение — ваш. Цепочка разорвана.       Космос, не дожидаясь, взял со стола одну из пробирок, купленную, вероятно, в магазине химреактивов. Он протянул её Химику.       — Давай, покажи о какой стабильности говоришь. Я хочу увидеть.       Химик, не меняясь в лице, взял пробирку. Он насыпал в неё щепотку порошка, капнул из маленького пузырька с прозрачной жидкостью. В пробирке ничего не произошло. Порошок не изменил цвет, не вступил в бурную реакцию.       — Видишь? Это кислота, мы просимулировали долгое хранение и яркий свет, — сказал Химик, обращаясь к Космосу. — Никакой реакции. Идеально стабилен. Можно возить в кармане. Можно годами хранить.       Саша смотрел на эту немую химическую проповедь, и ему становилось не по себе.       — Ладно, — Саша сделал шаг назад, давая понять, что его мнение пока остаётся при нём. — Это твоя епархия, Космос, — он кивнул на пакетики, — запустите тесты, и...       Космос не слушал. Он уже видел себя королём новой, сияющей империи. Он взял со стола один из пакетиков-образцов и зажал его в кулаке. Пакетик был маленьким, но невероятно тяжёлым. Он чувствовал его вес в кармане своего дорогого пиджака — вес будущего, вес баснословных денег. Он смотрел на Химика, и в его глазах читалось ученичество. Он хотел войти в этот новый, чистый мир, оставив за спиной грязь и кровь старого.       

***

      Вечер в квартире на Никитском не наступал — он вползал, крадучись, как хищник. Сумерки сгущались за окнами, сливаясь с серой пеленой моросящего дождя. Каждая минута ожидания была похожа на медленное удушье. Вера прошла от окна к дивану, от дивана к кухне — десятки раз, выстроив в паркете невидимую, истерзанную тропу. Её пальцы сами нашли серебренный перстень на пальце. Она начала теребить его, бессознательно вращая туда-сюда на пальце. Сначала медленно, почти нежно, потом всё быстрее, так что металл стал тёплым, почти горячим от трения.       Она так надеялась, что вечером он будет дома. Что он, Витя, своим присутствием, своей иногда грубоватой, но такой надёжной силой, снимет это напряжение, рассеет тень, ползущую за ней с самого утра.       Он обещал.       И это слово, простое и ясное, к одиннадцати часам вечера превратилось в навязчивую, болезненную мантру, отстукивающую в такт тиканью напольных часов. Обещал. Обещал. Обещал.       Она заварила чай, не допила, и остывшая кружка стояла немым укором её беспокойству. Левая рука, как будто жившая своей собственной, отдельной жизнью, продолжала своё навязчивое движение: вращение — пауза — вращение. Она ловила себя на этом, силой разжимала пальцы, заставляла положить руку на колени. Но через минуту, сама не замечая как, снова возвращалась к этому ритуалу. Кольцо стало метрономом её нарастающей паники.       В голове, против её воли, начал складываться уродливый, чёрный пазл. Его странная отстранённость в последние дни. Его усталость, которую не мог объяснить ни один «сложный день». Его взгляд, который всё чаще уходил куда-то в себя, в какую-то тёмную, недосягаемую для неё даль.       — Конкуренты, — сказал он тогда в театре, и его глаза были полны искренней тревоги за неё. Опасные люди. Воры в законе.       Ей стало физически плохо. Подкатила тошнота. Она схватилась за подоконник, и кольцо со звонком ударилось о стекло. Она замерла, прислушиваясь, не разбудила ли звук кого-то в спящем доме. Потом медленно, снова начала теребить украшение, уже машинально, как заведённая.       Ключ щёлкнул в замке без четверти два. Вера сидела в гостиной, в полной темноте, поджав ноги на диване. Она слышала, как он снимает пальто, как вешает ключи на крючок — медленно, с тем тяжёлым, шаркающим звуком усталости, который раньше вызывал у неё сочувствие.       Сейчас он вызывал страх.       — Вера? Ты не спишь?       Она не ответила, не могла. Ком стоял в горле. Правая рука сжала подол халата, левая продолжала свой неистовый танец с кольцом.       — Извини. Завал чёртов.       Он вошёл в комнату, и запах улицы, смешанный с табаком и чем-то резким, алкогольным, ударил ей в ноздри раньше, чем она увидела его силуэт.       — Я переживала за тебя, — выдохнула она, и её голос предательски сломался на полуслове. Левая рука бессознательно потянулась к нему, но не коснулась, а замёрзла в воздухе, пальцы все так же перебирали холодный металл. — Я схожу с ума, Витя. Новости…       Он притянул её к себе.       — Всё в порядке.       Она отчего-то знала, что это ложь. И чтобы не кричать, не плакать, не требовать ответов, она снова запустила свой ритуал, теребя кольцо у него за спиной, пока он её держал. Вращение-вращение-вращение.       Вместо слов она нашла его губы. Поцелуй был отчаянным. Он ответил с той же яростью. Витя повёл её в спальню, его руки были твёрдыми. Когда он снимал с неё халат, его пальцы на мгновение наткнулись на её левую руку, все ещё сжатую в кулак вокруг кольца. Он не обратил внимания.       В темноте она смотрела на его лицо, искажённое мукой, и её большой палец снова и снова проводил по внутренней стороне ободка кольца, ища утешения, которого не было. Слова стояли комом в горле.       Что ты скрываешь?       Но она молчала, кусая губу, пока не почувствовала вкус крови. Потому что боялась услышать ответ. Потому что любая правда сейчас убила бы её. Уничтожила и так бьющийся в тревожной агонии разум.       Он вошёл в неё, и она вскрикнула — не от удовольствия, а от этого внезапного, пронзительного ощущения одиночества. Даже сейчас, в самой интимной близости, в этом слиянии тел, он был где-то далеко. Его мысли витали не здесь. Вера чувствовала это по отстранённому взгляду, устремлённому в потолок, по ритму его дыхания, который не совпадал с её собственным. Она обняла его за спину, впилась пальцами в напряжённые мышцы, пытаясь притянуть его ближе, вернуть. Но он был недосягаем.       Его движения были быстрыми, почти яростными, лишёнными той нежности, того взаимного исследования, что было раньше. Это было не соединение, а использование. Попытка заткнуть внутреннюю боль — физической. Она закрыла глаза, позволяя ему всё, отвечая механически, её тело было с ним, а душа — металась в панике где-то в углу комнаты.       Витя кончил быстро, с тихим, сдавленным стоном, и сразу же, почти отторгающе, отстранился, лёг на спину. Его тело было рядом, тёплое, влажное, живое, но он уже ушёл. Она лежала, глядя в потолок, и слушала, как его дыхание постепенно выравнивается, становясь глубоким и ровным.       Ей показалось, что он уснул.       А она не могла. Не могла дышать. Тревога, прогнанная на время физическим контактом, вернулась с утроенной, с сотенной силой, разрывая её изнутри. Она осторожно, как вор, поднялась, накинула сброшенный халат и, шатаясь, вышла из спальни, притворив за собой дверь.       В гостиной было темно, лишь уличный фонарь выхватывал кусок паркета и угол дивана. Вера подошла к окну. Внизу, как верный цепной пёс, чернела «Волга» с охраной.       Она обхватила себя руками. Её взгляд заметался по комнате и остановился на стуле, где висел его пиджак. Там, во кармане, мог быть телефон. Или записная книжка. Или чек.       Вера сделала шаг к стулу. Потом ещё один. Её рука дрожала, когда она потянулась к ткани. Ей было противно от самой себя, от этого липкого желания шпионить, но жить в неведении стало невыносимо.       — Левый карман, — голос Вити прозвучал из темноты спокойно, даже с ленцой, но от неожиданности Вера вздрогнула и отдернула руку, будто обожглась.       Щелкнул выключатель бра. Пчелкин, абсолютно нагой, сидел в креслу в углу, и смотрел на неё. В его глазах не было злости. В них плескалось усталое, почти веселое любопытство игрока, который поймал соперника на блефе.       — Ну чего замерла? — он кивнул на пиджак. — Левый внутренний. Там самое интересное. Телефон запаролен, не старайся, а вот бумажки… Любопытные.       Вера стояла посреди комнаты, чувствуя себя пойманной за руку воровкой. Краска стыда и страха заливала лицо.       — Я не… Я просто хотела убрать вещи… — жалко соврала она.       — Брось, Вер. Ты плохая актриса, — он усмехнулся, но улыбка не коснулась глаз. — Тебя трясет весь вечер. Ты крутишь это кольцо, как безумная. Ты думаешь, я бандит, да? Думаешь, я людей в лесу закапываю?       — Я не знаю, что думать! — выкрикнула она, и слезы, которые она сдерживала весь день, брызнули из глаз. — Тебя нет сутками! Ты приходишь сам не свой! Вокруг меня охрана, какие-то машины, этот Лука… Я очень боюсь, Витя! Я просто боюсь!       Пчёлкин встал. Подошел к стулу, но не взял ни телефон, ни пиджак. Он наклонился, вытянул из глубокого кармана в шелковой подкладке темно-синюю папку.             — Боишься… — протянул он, взвешивая бумаги в руке. — Страх — это от незнания, Вера. А знание — оно скучное.       Он подошел к ней вплотную. Взял её холодную ладонь, вложил в неё папку и накрыл своей рукой.       — Открой.              — Что это?       — То, чем я занимался последние трое суток, пока ты придумывала сценарии для боевиков. Зачитай вслух, пожалуйста. Если уж решила проверять карманы, то делай это открыто.       Вера дрожащими пальцами открыла плотную обложку. Первое, что бросилось в глаза — гербовая печать.       — «Устав… Некоммерческого благотворительного фонда… Россия Будущего», — прочитала она, сбиваясь.       — Дальше, — скомандовал Витя мягко. — Раздел «Цели и задачи».       — «Реконструкция… детского отделения городской больницы номер семь… Закупка высокотехнологичного медицинского оборудования… Адресная помощь семьям военнослужащих…»       Голос Веры становился всё тише. Буквы прыгали перед глазами. Сметы. Договоры. Суммы — огромные, с шестью нулями. И подписи. Везде его подпись.       Витя наблюдал за ней, и на его лице проступило выражение снисходительного торжества. Это был его лучший номер. Его гранд-зет.       Не было там никаких криминальных сводок, никаких намёков на оружие, бандитов или кровь. Перед ней лежали уставные документы.       — Ты думаешь, я с бандитами воевал? — тихо спросил он, убирая прядь волос с её лица. — А я вот с бюрократами воевал, Вера. И все рассказавать не хотел, потому что это грязь, солнце. Чиновничья грязь и скука. Чтобы купить эти томографы, мне пришлось ублажать половину Минздрава. Лука… — он поморщился, как от зубной боли. — Лука хотел наложить лапу на эти деньги. На фонд. Вот и всё. Я говорил тебе.       Он сделал шаг и наконец обнял её. Крепко, надёжно.       — Ты правда думала, что я могу врать тебе? — прошептал он ей в макушку, глядя поверх её головы в темноту окна. В его глазах не было ни капли раскаяния.       Вера уткнулась лицом в его грудь. Стыд жёг её сильнее, чем прежний страх. Какой же она была дурой! Накрутила себя, придумала криминальную драму, пока он, её Витя, боролся с системой, чтобы спасать жизни.       — Витя… — Её плечи затряслись в рыданиях — теперь уже от облегчения и стыда. — Прости меня. Я такая дура. Господи, какая я дура…       — Ну всё, всё, — шептал он, целуя её в макушку. — Тише. Ты просто устала. Я не сержусь.       — Я напридумывала себе… Я думала…       — Пошли спать, — сказал он, поднимая её на руки. — Завтра у нас новый день. И никаких больше секретов, договорились?       Он почувствовал, как напряжение окончательно покидает её тело. Она обмякла в его руках, полностью доверяя, полностью отдаваясь его защите.       — Договорились, — всхлипнула Вера.       Они вернулись в спальню. Папка осталась лежать на столе под светом торшера — идеальная декорация в их театре одного зрителя. Вера заснула почти мгновенно, с улыбкой на губах. А Витя ещё долго лежал с открытыми глазами, слушая тишину и думая о том, что талант лицедея, оказывается, передаётся половым путём. И в этом искусстве он, кажется, начинал превосходить саму приму Большого театра.