la prima assoluta

      Some of them want to use you Some of them want to get used by you Some of them want to abuse you Some of them want to be abused

Февраль 1995

      Москва встретила их не открыточным видом, а тяжелым, свинцовым небом, нависшим над зубцами Кремля, словно грязная вата. Сказка, в которой можно было играть в снежки и слушать пианино у камина, закончилась ровно на знаке «МКАД».       Уже через два дня Вера уезжала.       Её вызывали в Питер, в Вагановское училище, в жюри предэкзаменационного смотра. Это была честь, от которой в балетном мире не отказываются, сродни вызову в Генштаб. Да Вера и не хотела отказываться — она жила своей работой так же жадно, как Витя жил своими «движениями», и в этом фанатизме они были, пожалуй, зеркальными отражениями друг друга.       Перрон Ленинградского вокзала гудел, как встревоженный улей. Пар валил из-под колес «Красной стрелы», проводницы в форменных шинелях проверяли билеты, отсекая провожающих от уезжающих.       — Ты только там не шали без меня, — сказала Вера.       Витя стоял, засунув руки в глубокие карманы кашемирового пальто, и щурился от летящего в лицо мокрого снега.       — Я? Шалить? — он сделал честные глаза. — Да я буду сидеть у окна и вышивать крестиком твой портрет. Ждать, как Пенелопа.       Вера рассмеялась, поправила ему воротник, стряхивая снежинки.       — Я серьезно, Пчёлкин. Четыре дня. Не разнеси Москву.       — Зуб даю, — он наклонился, коротко поцеловал её в холодную щеку. — Всё, беги. А то уедут без главного судьи, балет встанет, культура рухнет.       Он смотрел, как она заходит в вагон, как её стройная фигура исчезает в тамбуре, как она машет ему из окна, прижимая ладонь к стеклу. И пока красный хвост состава был виден, Витя чувствовал то самое щемящее тепло, которое накрыло его на Валдае. Он правда её любил.       Но стоило поезду скрыться за поворотом, как внутри щелкнул невидимый тумблер. Свет погас. Пчёла остался один.       Он сел в машину и тут же закурил. Дома никого. Четыре дня тишины. Четыре вечера без её музыки, разговоров о книжках, которые он не читал, но слушал с умным видом, и запаха её духов.       Ему стало скучно. А скучающий Пчёла был опаснее Пчёлы злого. Скука требовала заполнения — шумом, блеском, адреналином и доступным телом. Вера была для души, для вечности, как икона в красном углу избы. А телу требовалась земная, грубая пища с примесью их рабочей грязи, которую с «Мадонной» он себе позволить не мог. Или не хотел, боясь запачкать алтарь.

***

      Белов сидел в кресле, закинув ноги на стол. Пиджак висел на спинке, галстук был ослаблен. Он лениво перебирал четки, глядя на факс, который только что выплюнул аппарат.       — Прошли Моздок, — констатировал он, не скрывая удовлетворения. — Зубов отзвонился.       — Я же говорил! — Космос, в отличие от расслабленного Саши, был на ногах. Он перемещался по кабинету странной, пружинящей походкой, будто гравитация на него действовала слабее, чем на остальных. — Я говорил, Саня! Зубов — наш человек, пока мы его кормим. А кормим мы его, сука, на убой.       Кос подошел к стеклянному столику в углу. Там, среди глянцевых журналов и пепельниц, лежало небольшое зеркальце. Он ловко, одним привычным движением свернул стодолларовую купюру в трубочку. Шмыгнул носом. Резкий вдох. Откинул голову назад, блаженно прикрыв глаза.       — Кос, — лениво протянул Саша, наблюдая за ним. — Ты опять носом пылесосишь? День ещё.       — Это «топливо», Сань, — Космос резко повернулся, его глаза лихорадочно блестели, зрачки были черными точками. Он потер нос тыльной стороной ладони. — Для разгона процессора.       Пока он не выглядел наркоманом, да и по сути своей им не особо был — шырялся он только вторую неделю и старался делать перерывы в несколько дней.       — Схема идеальна, — продолжил Холмогоров, падая на кожаный диван и тут же вскакивая обратно. — Вагоны идут под видом стройматериалов для восстановления. Кто будет проверять цемент? Никто.       Саша усмехнулся. Ему нравился этот настрой. В последнее время они действительно шли в гору так стремительно, что уши закладывало.       — Пчёла где? — вдруг спросил Космос, резко останавливаясь у карты на стене. — Уже должен был вернуться.       — Провожает, — ответил Саша, делая пометку в ежедневнике. — Вера уезжает в Питер.       При упоминании Веры улыбка Космоса чуть дрогнула, стала какой-то кривой, болезненной. Он отвернулся к окну, резко раздвинул пальцами жалюзи, впуская полоску серого света.       Вера.       Он вспомнил, как весело им было ехать вдвоем на Валдай, и почувствовал странную, тягучую тоску, смешанную с химическим восторгом.       — Везет ему, — тихо сказал Кос, и в его голосе проскочило что-то странное. — Такая баба, Сань…       — Нормальная баба, — пожал плечами Саша. — С характером.       — Нормальная? — Космос развернулся, и его «ускоренная» кокаином речь стала сбивчивой, горячей. — Ты её видел вообще? Она же как… как хрусталь, блядь. Пчёла…       Он осекся.       — Чего Пчёла? — Саша внимательно посмотрел на друга.       — Пчёла — красавчик, — быстро поправился Космос, но глаза его бегали. — Урвал джекпот.       Саша отложил четки, внимательно посмотрел на спину друга. В голосе Холмогорова прозвучало что-то лишнее. То, чего там быть не должно.       — Ты чего завелся? — Белов прищурился. — Нравится она тебе, что ли?       Космос дернулся, как от удара током. Шмыгнул носом, провел рукой по волосам, приглаживая.       — Ты гонишь, Белый? Женщина брата это — святое. Я просто… философствую. Под «топливом» на лирику пробивает.       Он неестественно громко рассмеялся, подошел к бару, плеснул себе воды. Руки слегка дрожали — тремор начинался, когда отпускала первая волна эйфории.       — Короче, — Космос сменил тему, ставя стакан со звоном. — Бабло за партию упадет на счета к вечеру. Офшоры готовы.       В этот момент дверь распахнулась. На пороге стоял Витя. Он выглядел с иголочки — пальто нараспашку, шарф небрежно перекинут, но лицо было серым.       — Здорово, орлы, — бросил он, проходя к своему месту. — Чё такие кислые? У нас похороны или мы всё-таки миллионеры?       Космос мгновенно натянул привычную ухмылку.       — Миллионеры, Витя! Будущие олигархи! — заорал он, вскидывая руки. — Всё ровно! Вагоны едут, бабки мутятся!       — Вот и отлично, — Пчёла упал в кресло, потер лицо ладонями. — А то у меня настроение паршивое. Надо бы его… поправить. Что у нас на вечер?       — Аукцион, — подсказал Саша. — Шмидт говорил, ты хотел подарок прикупить. Четырнадцатое число на носу.       — А после аукциона — ко мне! — громко объявил Холмогоров. — У меня новая тема есть. И девочки. Новенькие, ты не видел их еще. Отметим отъезд твоей примы, а?       Витя посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Потом медленно кивнул.       — Пойдет. Зови девочек. Скучно мне, Кос. Смертельно скучно.

***

      В зале «Метрополя» пахло дорогим парфюмом, выдержанным коньяком и очень большими, шальными деньгами. Публика собралась пестрая: новые хозяева жизни в малиновых пиджаках, депутаты с пухлыми портфелями, банкиры и, конечно, их спутницы — высокие, хищные, в мехах и бриллиантах.       Шмидт ушел здороваться с какими-то авторитетами солнецевской группировки, а Витя взял бокал шампанского и встал у колонны. Он скучал, наблюдая, как с молотка уходят старинные часы, канделябры и картины неизвестных мастеров.       Но вот на экране появился лот № 42.       — Дамы и господа, — елейным голосом объявил ведущий, поправляя бабочку. — А сейчас — истинная жемчужина нашей коллекции. Парюра «Слёзы Жозефины». Середина девятнадцатого века. Работа мастерской придворного ювелира Шоме. Натуральный морской жемчуг, бриллианты старой огранки, платина.       Служитель в белых перчатках вынес на бархатной подушке комплект: тяжелое, молочно-белое колье из крупного жемчуга с изящным бриллиантовым кулоном-каплей и широкий браслет в том же стиле — три нитки жемчуга, перехваченные массивными сверкающими вставками.       — Стартовая цена — три тысячи долларов. Кто даст больше?       Витя подался вперед.       Колье было её. Абсолютно Верино. Строгое, холодное, безупречно чистое. Оно будет идеально смотреться на её тонкой шее, белых выступающих ключицах, рядом с темными волосами.       А браслет…       Витя прищурился. Браслет был слишком вычурным, слишком тяжелым и помпезным для утонченной Веры. Он будет ей мешать, Вера любила кольца, а не браслеты. А вот на другой руке, более жадной до блеска, более земной…       В голове мгновенно сложилась схема. Циничная, но по-пчёловски красивая. Колье — королеве. Браслет — фаворитке. Разделяй и властвуй.       Он небрежно поднял табличку с номером 12.       — Три с половиной! — выкрикнул толстомордый мужик в первом ряду, рядом с которым скучала перегидрольная блондинка.       — Четыре, — лениво отозвался Витя.       — Пять!       Этот «купец» явно хотел выпендриться перед спутницей. Витя усмехнулся. Азарт, которого ему так не хватало последние дни, наконец-то проснулся. Кровь побежала быстрее.       — Шесть, — он даже не смотрел в сторону конкурента, разглядывая пузырьки в бокале.       — Семь тысяч! — проревел толстяк, багровея.       Зал зашушукался. Семь штук баксов за «бусики» в 95-м году — это были деньги, за которые можно было купить квартиру.       — Восемь, — спокойно, с легкой улыбкой произнес Витя.       Толстяк запыхтел, оглянулся на свою даму. Та смотрела на него с надеждой.       — Девять! — выдавил он. — Девять штук!       Ведущий сиял, предвкушая процент.       — Девять тысяч долларов раз! Девять тысяч долларов два…       Витя поставил бокал на поднос проходящего официанта, сказал:       — Десять.       В зале повисла тишина. Толстяк махнул рукой, признавая поражение.       — Десять тысяч раз… Два… Три! Продано господину за колонной!

***

      В комнате оформления щуплый менеджер-искусствовед в очках с толстыми линзами бережно упаковывал драгоценности.       — Поздравляю вас, великолепное приобретение, — щебетал он. — Уникальная вещь, провенанс безупречный…       — Спасибо, уважаемый, — Витя достал из внутреннего кармана толстую пачку долларов, небрежно перетянутую резинкой. — Слушай, у меня к тебе просьба будет. Деликатная.       — Слушаю?       — Упакуй мне это дело раздельно. Колье — в одну коробку, покрасивее. А браслет — в другую.       Менеджер замер, его брови поползли вверх, скрываясь за оправой очков.       — Простите, но… Это же парюра. Гарнитур. Их не принято разделять, это единое художественное целое, историческая ценность… Это как… разрезать картину пополам!       Витя улыбнулся — мягко, почти дружески. Положил руку ему на плечо.              — Я понимаю, искусство, традиции, все дела. Но у меня, брат, ситуация жизненная. Две женщины, понимаешь? Одной колье по статусу, другой — браслет для радости. Не могу же я их обидеть?       Он подмигнул. Менеджер растерянно моргнул, потом понимающе, хоть и с оттенком осуждения, кивнул. Деньги клиента — закон.       — Хорошо… Как пожелаете. У нас есть фирменные футляры.       — Вот и отлично. Ты настоящий профессионал.       Через пять минут Витя забрал две бархатные коробочки.       — И вот, возьмите, — менеджер протянул ему глянцевый журнал. — Каталог аукциона. Там на развороте полная история этого лота, фотографии…       — Мерси, — Витя взял журнал, не глядя.       Каталог — тяжелый, пахнущий типографской краской, с надписью «Sotheby’s & Partners. Winter Collection 1995» — он небрежно бросил на заднее сиденье своего мерса, поверх папки с какими-то договорами. Сверху легла синяя коробка с колье. Коробку с браслетом — красную и круглую — он отправил в бардачок.

***

      В день отъезда Веры Витя отрывался с девочками, которых подогнал Кос. Следующий день целиком убил на дела, а в среду — за сутки до её возвращения — решил, что нужно напомнить о себе Кате. И вручить подарок. В этот жест Витя не вкладывал того сакрального смысла «подарка на День влюбленных», как в случае с Верой. Нет, он просто хотел одарить её без повода, как удобную фаворитку, с которой провел полдюжины неплохих ночей и чья болтовня его не раздражала.       В номере люкс отеля «Рэдиссон-Славянская» стояла духота, несмотря на гудящий кондиционер.       Катя сидела на широком подоконнике, небрежно откинув голову на стекло. На ней была только мужская рубашка Вити — белоснежная, от Brioni, теперь расстегнутая почти до пупка и безнадежно помятая. Черные кружевные трусики врезались в бедра. Чулки валялись на кресле грязным комом, переплетаясь с его шелковым галстуком.       Она курила тонкую ментоловую сигарету, стряхивая пепел прямо на ковролин, и наблюдала за ним.       Витя ходил по комнате, в руке — бутылка виски, которую он достал из мини-бара. Стаканов не было, искать их было лень, да и к черту эти манеры. Он пил прямо из горла, чувствуя, как алкоголь обжигает глотку.       — Ну? — Катя выпустила струйку дыма в потолок, лениво болтая босой ногой. — Чего мечешься, Пчёлкин? Дырку в полу протрешь. Где вы там опять с пацанами бабки крутите? Опять нефть делите? Или вагоны с алюминием гоняете?       Витя остановился, посмотрел на неё. В полумраке, разрезаемом светом уличных фонарей, её лицо казалось красивым той порочной, вульгарной красотой, от которой не ждешь подвоха, потому что подвох — это её суть. Она была понятной. Как ценник в магазине.       — Наркота, — бросил он равнодушно, делая глоток. Слово упало в тишину камнем. Он никогда не говорил об этом с Верой. Вере он врал про фонды и заводы. А этой можно было сказать правду — просто чтобы посмотреть, как она облизнется. — Пошла новая линия. Везём синтетику через наши клубы. Деньги грязные, Кать. Но большие. Такие большие, что карманы трещат.       Катя не испугалась. Она захлопала в ладоши, и этот звук был сухим и коротким.       — Ого! Настоящие бандиты. Растете! Мне с вами безопасно, Витя. У таких парней всегда всё схвачено.       Он усмехнулся. Горько, криво, чувствуя, как желчь подступает к горлу вместе с послевкусием виски.       — Безопасно? Дура ты, Катька. Башку прострелят в подъезде или взорвут к херам вместе с машиной, и никто потом не вспомнит, что был такой Витя Пчёлкин. Останется только пятно на асфальте, которое дворник песком присыплет.       — А я вспомню, — ответила Катя. В её голосе прорезалась неожиданная серьезность. Она спрыгнула с подоконника, подошла к нему вплотную, обдав запахом приторно-сладкого парфюма. — Хочешь, я твоим памятником буду? Живым. Самым красивым.       Он хрипло, лающе рассмеялся, пьяно запрокинув голову.       — Памятник из кого? Из таких, как ты? Шлюха-памятник? Это сильно. Церетели оценит, воткнет где-нибудь на набережной.       Она не обиделась. Просто провела ладонью по его щеке, по колючей щетине, надавливая пальцами чуть сильнее, чем нужно.       — А какая разница, Вить? Всё равно у вас всё на показухе: деньги, кольца, машины, бабы. Почему бы не и я? Я хотя бы честная. Я беру подарками и даю то, что тебе надо.       Витя перехватил её руку, сжал запястье так, что она тихо ойкнула, но не вырвалась. Наступил момент ради которого он приезжай к ней, ради которого дарил подарки и давал деньги — момент, когда он выливал все остатки своей совести ей в уши, а она валидировала их. Признавала и не осуждала. А ему становилось легче.       — Мы своих людей гробим, — выдохнул он ей в лицо, и его зрачки расширились, поглощая радужку. — Посылаем курьеров, зная, что их могут принять. Смотрим по ящику, как танки херачат по Грозному, и думаем не о пацанах, которые там горят, а о том, сколько мы на поставках солярки поднимем.       Катя извернулась в его хватке, но не ушла. Её лицо было совсем близко. В глазах — ни капли осуждения. Она была идеальным, герметичным сосудом для его грязи. В неё можно было слить всё дерьмо, и она не переполнится.       — Тебе не похер? — спросила она просто. — Деньги не пахнут. Ты их заработал. Ты рискнул. А те, кого там постреляют… ну, судьба у них такая. Не повезло.       — Не повезло… — эхом повторил он.       — Ты живой, Витя. Ты богатый. Ты здесь, в тепле, со мной. — Её руки скользнули ему под ремень. — А совесть свою засунь куда подальше. Она тебе не идет.       Её пальцы, холодные и умелые, сжали плоть, и Витя почувствовал, как мысли начинают путаться, уступая место чистому, животному инстинкту.       — Ты сука, — выдохнул он, и это был почти комплимент.       — Я твоя сука, — поправила она шепотом. — Делай что хочешь. Хочешь — бей. Хочешь — люби. Хочешь — расскажи, кого вы там еще закопали. Мне всё равно.       Катя улыбнулась. Она знала, что делать с таким настроением. Потянула его к зеркалу шкафа-купе. Огромному, во весь рост.       — Посмотри на себя, — скомандовала она. — Посмотри. Ты красивый мужик, Пчёлкин. Богатый. Сильный. Все так живут. Кто может — жрет других. Кто не может — жрут его. Я вот тоже. Танцую в Большом третьим лебедем в пятом ряду за копейки, изображаю невинность, терплю эту старуху с палкой. А потом — здесь, в клубе, или тут, с тобой. Две жизни. Нормально. Выживаем.       Витя смотрел в зеркало. На своё лицо, искаженное пьяной, злой гримасой. На рубашку, висящую на ней, открывающую острые ключицы.       Он оттолнул ее, полез в карман пиджака, сброшенного на кресло. Достал бархатную коробочку.       — На, — он кинул футляр ей на колени. — Подарок тебе купил.       Катя открыла крышку. В свете бра хищно блеснуло золото и матовый жемчуг. Браслет. Тяжелый, массивный, кричаще дорогой.       — Охренеть… — выдохнула она искренне. Её глаза загорелись тем самым огнем, который он и ожидал увидеть — алчностью. Чистой, незамутненной алчностью. — Витя… Это же… целое состояние!       Она тут же нацепила браслет на руку, покрутила запястьем, любуясь блеском.       — Носи, — сказал он, наблюдая за ней, как энтомолог за жуком. — Пока я добрый. Это тебе за то, что ты умеешь слушать. И молчать, умеешь ведь?       Катя вскочила, бросилась к нему. Губы у неё были мягкие, умелые. Она целовала его лицо, шею, грудь. Оседлала его колени, обдала сладким запахом духов и разгоряченного тела.       — Устал я, Катька, — выдохнул он ей в ключицу, пока её пальцы споро расстегивали его брюки. — Знаешь, как устал? Все они… рвут на части. В марте все закончится, выдохну.       — А ты не давайся, — шепнула она, укладвая его на кровать. — Ты их сам порви. Ложись. Тс-с-с…       Она не дала ему перехватить инициативу, и это тоже было приятно. Катя знала своё дело. Она скользнула вниз, и мир сузился до ощущений: влажное тепло, ритмичные движения её головы и тяжесть браслета, который то и дело касался его бедра прохладным металлом. Этот контраст — горячий язык и холодный метал — будоражил куда сильнее, чем он ожидал.       Потом она ловко перебралась выше, оказавшись сверху. Браслет звякнул, ударившись о спинку кровати — звук вышел густой, дорогой. Катя двигалась плавно, вбивая его в матрас, заставляя забыть о счетах, совести и приличиях.       Он сжал её бедра, чувствуя под пальцами упругую, живую плоть.       — Вот так, Витя, — стонала она, запрокидывая голову, и жумчуг на её руке сверкал в полутьме. — Выпускай бесов. Оставь их мне.       Он перевернул её, подминая под себя, она податливо выгнулась, принимая его ритм. Они двигались слаженно, как две шестеренки одного порочного, но безупречно работающего механизма.       — Хорошая ты баба, Катька, — прохрипел он, чувствуя приближение развязки. — Простая.       — Какая есть, — выдохнула она, царапнув его плечо браслетом.