la prima assoluta

Я на тебе, как на войне, А на войне, как на тебе. Но я устал, окончен бой, Беру портвейн, иду домой.

Я не расстроен тем, что ты солгал мне, я расстроен тем, что теперь я не могу верить тебе.

Март 1995

      Квартира Вити на Цветном бульваре была полной противоположностью Вериной на Никитском. У Веры царил уют старой московской интеллигенции: полумрак, паркет, тяжелые бархатные шторы с кистями, стеллажи с книгами до самого потолка, фарфоровые пастушки на полках.       У Вити же царил агрессивный, холодный «евроремонт» образца девяносто пятого года.       Здесь не было теней и полутонов. Стены выкрашены в стерильный белый и модный тогда стальной серый. Вместо дерева — хромированный металл и тонированное стекло. Вместо уютных торшеров — галогенные лампы в подвесном потолке, заливающие пространство резким, бестеневым светом. Огромный черный кожаный диван, на котором можно было посадить футбольную команду, занимал половину гостиной. Напротив — гордость хозяина: гигантский телевизор «Sony Trinitron» и стойка с Hi-Fi аппаратурой, мигающая десятками зеленых и красных диодов, как приборная панель истребителя.       Здесь пахло антистатиком для оргтехники, кожей и дорогой полиролью. Это была берлога успешного самца, место для ночевок, для пьянок, для демонстрации статуса, но не для жизни.       Так было до сегодняшнего вечера.       Витя стоял в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на Веру. Она, в его огромной белой футболке, которая доходила ей до колен, и босиком, колдовала у плиты.       Это зрелище — прима-балерина Большого театра, помешивающая соус деревянной лопаткой на его холостяцкой кухне — вызывало у него почти физическое ощущение тепла в груди.       — Ты уверен, что у тебя есть штопор? — спросила она, не оборачиваясь. — Я нашла три вида ножей для колки льда, шейкер, щипцы для сигар, но штопора нет.       — В ящике, под ложками, — лениво отозвался Витя. — Я им пользовался последний раз… никогда. Обычно пробки выбиваем.       Вера обернулась, помахала найденным штопором.       — Варвары.       — Были варвары, — поправил он, подходя к ней сзади и обнимая за талию. Уткнулся носом в её шею, вдохнул запах ванили и волос. — Теперь мы цивилизованные люди. У нас ужин, свечи… почти.       Он чувствовал невероятную, пьянящую легкость.       Вчера днем в офисе они поставили точку. Жирную, финальную точку в той грязной главе, которая называлась «чеченский транзит».       Последний состав с «гуманитаркой» пересек границу Ставрополья. Контракт с Министерством обороны был закрыт. Выполнен на сто процентов. Деньги — огромные, сумасшедшие деньги — уже прошли через счета фонда, отмылись, превратились в легальный капитал и осели на счетах их фирм.       Саша собрал их в кабинете. Космос, Фил, Пчёла. Они курили и смотрели на карту, с которой Витя с каким-то мстительным удовольствием выдергивал черные флажки на юге.       — Всё, — сказал Белый, захлопывая папку. — Тема закрыта. Больше никакого оружия. Никаких левых схем с войной. Мы свое взяли. Теперь — только легалка. Нефть, алюминий, строительство. Хватит с судьбой в рулетку играть.       Витя тогда выдохнул так, будто держал воздух в легких полгода. Он чувствовал себя человеком, который вышел из горящего дома, отряхнул сажу и понял, что не обгорел.       Он чист. Почти.       Он больше не торгует смертью. Он больше не поставляет патроны, которые убивают русских парней. Он — Виктор Павлович Пчёлкин, респектабельный бизнесмен, меценат, финансовый директор благотворительного фонда.       — Пчёлкин, ты уснул? — голос Веры вырвал его из мыслей. Она стояла с бокалом красного вина в руке, опираясь бедром о хромированную стойку.       — Медитирую, — лениво отозвался он. — Думаю о том, как мне повезло.       — С ужином? — она улыбнулась, и эта улыбка согрела холодную комнату лучше любого камина.       — С поваром.       Они ужинали не за столом, а на том самом огромном кожаном диване, поставив бокалы с вином на журнальный столик из черного стекла.       — Вкусно, — сказал он искренне. — Реально вкусно, Вер. Тебе надо бросать этот балет и открывать ресторан. Назовем «У примы». Будешь сама готовить в пачке.       — Ага, размечтался, — она подлила ему вина. — Чтобы я еще у плиты стояла после трех часов прыжков? Это разовая акция, цени момент.       Вера положила голову ему на плечо. Он обнял её, чувствуя под ладонью мягкую ткань футболки и тепло её тела. Это была идиллия. Та самая, о которой он мечтал, когда врал ей в глаза про «чистый бизнес». Теперь ложь стала правдой. Почти стала.       — Ты сегодня какой-то… другой, — тихо сказала Вера, глядя на экран, где Шварценеггер разносил бар.       — Какой?       — Спокойный. Обычно ты как пружина. Даже когда спишь — дергаешься. А сегодня… будто выдохнул.       Витя улыбнулся, поцеловал её в макушку.       — Выдохнул, Вер. Проект большой закрыли. Сложный был, нервный. Но всё, финиш. Гора с плеч.       — Тот самый, фонд?       — Ага. Ну, фонд работает, но самая тяжелая часть — запуск, настройки… всё позади. Теперь входим в мирное русло. Будем строить, созидать. Я сейчас еще на пару дней уеду по делам, и потом все. Буду дома у окна с прялкой сидеть!       Он верил в то, что говорил. Искренне верил. Бригада решила. Бригада завязала. Они теперь белые и пушистые. У них офисы в центре, у них связи в правительстве, у них — будущее.       — Я рада, — Вера подняла голову и посмотрела ему в глаза. В её взгляде было столько доверия, столько любви, что у него защемило сердце. — Я знала, что у тебя всё получится. Ты сильный. И ты… ты умеешь делать правильные вещи.       «Правильные вещи».       Витя прижал её к себе покрепче, чтобы она не видела его лица. Стыд кольнул где-то глубоко, но быстро прошел. Он ведь исправился. Он ведь остановил это колесо. Значит, он заслужил этот покой. Заслужил эту женщину.       — Слушай, — сказал он, глядя в потолок, где в глянце отражались огни ночного города. — А давай летом махнем куда-нибудь? В Италию? Или во Францию? Ты мне покажешь Париж не из окна автобуса, а нормально. Будем гулять, пить вино, смотреть на твою эту… башню.       — Эйфелеву? — хихикнула Вера.       — Ну да. Или какую другую. Главное — подальше отсюда. Я устал, Вер. Хочу просто… пожить. Без беготни.       — Поехали, — согласилась она. — Только у меня сезон до июля. А в августе гастроли по Европе и все, после — отпуск.       — До августа доживем, — уверенно сказал Пчёлкин.       Здесь, в его холодной хай-тек квартире, согретой её присутствием, среди хрома и кожи, он чувствовал себя абсолютно счастливым. Он победил. Он заработал миллионы, сохранил друзей, вышел из смертельно опасной игры с чеченцами и, самое главное, сохранил её.       У него была любимая женщина, которая готовила ему ужин. У него были деньги, чтобы купить ей весь мир. И у него была чистая — ну, отмытая — совесть.       — Вить, — сонно пробормотала Вера, устраиваясь поудобнее у него под боком.       — М?       — Ты хороший. И я люблю тебя.       Это было как контрольный выстрел милосердия. Витя закрыл глаза.       — И я тебя.       Он не знал, что прошлое — это не пиджак, который можно снять и повесить в шкаф. Он не знал, что кровь не смывается деньгами. И он не знал, что «завязать» с войной в одностороннем порядке невозможно.       Но в этот вечер, засыпая под негромкое бубнение телевизора, обнимая Веру, Виктор Пчёлкин был уверен: самое страшное позади.       Жизнь только начиналась.

***

      В гримерной Веры на третьем этаже Большого театра, несмотря на статус «люкс», было прохладно. Старые батареи гудели, стараясь перекричать сквозняк из окна, заклеенного на зиму бумажными лентами.       В Министерстве культуры давали прием в честь закрытия зимнего сезона и подписания каких-то важных международных соглашений. Присутствие примы было обязательным — как наличие икры на столах или двуглавого орла на гербовой бумаге. Она была символом того, что русское искусство живо, несмотря на войну, дефолты и стрельбу на улицах. Охрана должна была забрать её через двадцать минут.       В дверь деликатно постучали.       — Войдите!       На пороге появилась Жанна — солистка, с которой Вера делила гримерку в первые годы работы. Жанна была девушкой практичной, звезд с неба не хватала, но крепко держалась за свое место и обожала светские сплетни. В одной руке она держала дымящуюся чашку кофе, в другой — свежий номер журнала «Домовой».       — Вер, ты еще не убежала? — Жанна плюхнулась на соседний стул, вытягивая гудящие ноги. — Слушай, дай лак для волос, мой закончился, а мне еще на халтуру ехать.       — Бери, на полке, — Вера кивнула на столик.       Жанна потянулась за лаком, и её взгляд упал на открытый бархатный футляр, стоявший рядом с расческой. Темно-синий бархат, золотое тиснение «Sotheby’s». А внутри, на белом шелке, мерцало оно.       Колье. Подарок Вити на День святого Валентина.       Жанна замерла, баллончик с лаком завис в воздухе.       — Мать честная… — выдохнула она, забыв про манеры. — Верка, это что?       Вера чуть смущенно улыбнулась, касаясь пальцем холодного жемчуга.       — Подарок.       — Меценат твой? — Жанна благоговейно склонилась над футляром, не решаясь дотронуться. — Господи, какая красота. Это же не бижутерия, да? Жемчуг… он как живой светится. А этот камень… Слушай, я такое только в кино видела.       — Это старинное, — пояснила Вера, доставая колье, чтобы надеть. К платью с открытыми плечами, которое уже висело в чехле, оно подходило идеально. — Середина девятнадцатого века.       Она застегнула замок на шее. Жемчужины легли в ложбинку ключиц, мгновенно преобразив её из уставшей балерины в аристократку.       Жанна смотрела на неё с нескрываемой завистью, но завистью доброй, женской — как смотрят на подругу, вытянувшую счастливый билет.       — Снимаю шляпу, — покачала она головой. — Твой умеет делать красиво. Слушай, подожди… — Жанна нахмурилась, словно что-то вспоминая. — Слушай, а я это где-то видела. Точно видела.       — Вряд ли, — усмехнулась Вера. — Витя сказал, это из частной коллекции.       — Да нет же! — Женна щелкнула пальцами. — Я на прошлой неделе была у Алика, ну, ты знаешь, из «Альфа-Групп». У него на столике валялся каталог с того закрытого аукциона в «Метрополе». Он еще хвастался, что картину там купил. Я листала, пока он по телефону трепался.       — Ну и? — равнодушно спросила Вера, беря в руки помаду.       — Подожди, — Жанна метнулась к двери. — Я сейчас. Я тот каталог у него стащила, хотела посмотреть, почем нынче искусство для народа. Он у меня в сумке.       Она исчезла и вернулась через минуту, размахивая глянцевым журналом.       — Вот! «Sotheby’s». Зимняя коллекция. Смотри.       Жанна плюхнулась на соседний стул и начала яростно листать плотные страницы.       — Картины, вазы, часы… скука, скука… О! Вот! Лот сорок два!       Она развернула журнал и ткнула наманикюренным пальцем в страницу. Вера скосила глаза. На глянцевом развороте, под профессиональным светом, действительно лежало её колье. «Парюра «Слезы Жозефины». Середина XIX века. Мастерская Шоме».       — 19 век, придворные ювелиры французского императорского дома, частная коллекция княгини Лакю, — прочитала Жанна вслух. Она подняла глаза на Веру, потом снова на фото, потом на шею подруги. — Вер… А где остальное?       — Что остальное? — не поняла Вера.       — Ну, парюра же. Гарнитур. — Жанна ткнула наманикюренным ногтем в фото. — Смотри. Тут колье. И браслет. Вот он, рядом лежит. По стилю похож, три нитки, и застежка с вензелем.       Вера присмотрелась. На зернистом фото действительно лежал комплект. Массивный жемчужный браслет, повторяющий мотив колье, покоился в специальном углублении футляра.       В её собственном футляре этого углубления не было. Ложемент был сделан только под колье.       — Странно, — Вера пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. — Может, Витя купил только колье? Знаешь, бывает же, что лоты разбивают.       — Разбивают парюру девятнадцатого века? — Жанна скептически хмыкнула. Она, как и все в театре, знала цену вещам. — Вер, не смеши мои пуанты. Антиквары за такое руки отрывают. Это все равно что из романа Толстого главу вырвать и продать отдельно. Такие вещи продают только вместе. Это же ценность.       Повисла пауза. Тяжелая, липкая, совсем не такая, как пять минут назад.       Вера почувствовала внезапный холод под ложечкой. Она вспомнила Витю утром. Он был нежным, заботливым, суетливым? Нет, это не то слово. Он был старательным.       — Ну, значит, браслет он оставил на Восьмое марта, — нашлась Вера, выдавливая улыбку. — Растягивает удовольствие. Ты же знаешь мужчин, им лишь бы повод найти не бегать по магазинам дважды.       Это звучало логично. Спасительно логично.       Жанна, чувствуя, что зашла на тонкий лед, тут же радостно подхватила:       — А, ну точно! Экономит время, стратег! Слушай, ну колье — отвал башки. Вот честно. Тебе очень идет. Ты в нем как… императрица.       Она поспешно сгребла журнал, забрала лак и ретировалась, бросив на прощание: «Хорошего вечера!».       Вера осталась одна. Она подошла к зеркалу. Колье сияло. Оно было безупречным. Но теперь, глядя на свое отражение, она видела не только жемчуг на шее.       Она видела свои запястья. Голые.       «Такие вещи продают только вместе», — эхом прозвучал голос Жанны.       Вера опустила взгляд на футляр. Бархат внутри был новым, свежим. Это была не оригинальная коробка от Шоме, а современная, ювелирная упаковка. Его переложили.       Зачем?       «Чтобы сделать сюрприз потом», — услужливо подсказал рассудок. Витя любил эффекты. Он мог спрятать браслет, чтобы достать его в ресторане, или завтра утром, или действительно через месяц. Это было в его стиле.       Но где-то на периферии сознания, там, где жила интуиция — та самая, что помогала ей ловить баланс в сложнейших пируэтах, — шевельнулся червячок. Маленький, холодный.       Потому что она вспомнила Катю.       Вчера, в коридоре, перед классом. Катя прошла мимо, как обычно, с высоко поднятой головой, не поздоровавшись. Но на её руке что-то блеснуло. Вера не рассмотрела тогда — была сосредоточена на связках. Мельком увидела что-то массивное, жемчужное под манжетом растянутой кофты.       «Бред, — одернула себя Вера. — Господи, какой бред. Я становлюсь параноиком. Катя из кордебалета и антикварный браслет за тысячи долларов? Откуда?»       Она решительно захлопнула пустой футляр. Витя любит её. А браслет… браслет наверняка лежит у него в сейфе, ждет своего часа. Она приняла решения даже не спрашивать пока ничего у Вити — придет час, подарит. Вера была уверена.       Вайсер накинула шубу поверх платья, взяла сумочку. Внизу уже ждала машина с охраной. Она выключила свет, оставив пустую гримерку погружаться в темноту.

***

      Оля приехала на следующий день, солнце середины марта, обманчиво яркое, заливало гостиную Веры, безжалостно высвечивая пылинки в воздухе. Она была бледной, тени под глазами залегли глубже обычного, а в руках она нервно сжимала ремешок сумки, даже когда села на диван.       Белова приехала без звонка, что для неё, всегда деликатной и предупредительной, было нонсенсом. На ней была дорогая дубленка, но лицо казалось серым, «стертым», как карандашный набросок, который пытались поправить ластиком слишком много раз.       — Чай? — предложила Вера, чувствуя, что подруга на грани.       — Водки бы, — выдохнула Оля, но тут же махнула рукой. — Шучу. Чай.       Пока Вера гремела чашками на кухне, Оля молчала. Она сидела, уставившись в одну точку — на корешок книги на полке, — и кусала губы.       — Сашка вчера пришёл в три ночи, — сказала она вдруг, когда Вера поставила перед ней заварник. Голос её был ровным, стеклянным. — От него духами женскими пахло. Я схожу с ума, Вера. Мне кажется, у него кто-то есть.       Вера замерла с сахарницей в руке.       — Оль, ну ты же знаешь их работу. Клубы, встречи, секретарши курят рядом… Это запах места, а не женщины.       — Нет, Вер. Это запах женщины. — Оля подняла на неё глаза, полные сухой, выжженной боли. — Я же вижу. Он отводит взгляд. Я чувствую себя… мебелью. Красивой, дорогой мебелью в его жизни, которую иногда протирают от пыли.       Она сделала глоток, обожглась, поморщилась.       — Мне кажется, у него кто-то есть. Постоянная. Или их много. Я схожу с ума, Вер, — она повторялась. — Я смотрю на Ваньку и думаю: а нужен ли ему такой отец? А нужна ли я ему, кроме как няньки для наследника?       — Оля, ну что ты такое говоришь? — Вера постаралась, чтобы голос звучал твердо и убедительно. — Саша тебя боготворит. Ты же видела его на Валдае. Он на тебя смотрит так, как… не знаю, как на икону.       — На икону молятся, а спят с грешницами, — горько усмехнулась Оля. — Он стал другим. А я чувствую, Вер. Женщине не нужно доказательств, она кожей чует, когда мужчина ускользает. Я нашла на пиджаке волос. Светлый. Длинный. А я, как видишь, брюнетка.       Вера подалась вперед, накрыла её руку своей.       — Боже, Оля. Саша — он ведь… он семьянин.       Она говорила искренне. Саша Белов действительно казался ей монолитом, человеком, для которого семья — это святое.       Оля посмотрела на неё с благодарностью, но тень сомнения не ушла.       — Я хочу знать точно, — твердо сказала она. — Мне дали адрес. В Чертаново. Там женщина живёт. Говорят, она видит всё. Даже то, что ещё не случилось.       Гадалки, экстрасенсы, целители — Москва 90-х сходила по ним с ума. Чумак заряжал воду через телевизор, Кашпировский давал установки на добро, а в каждом подвале сидела очередная потомственная ведунья. Вера, дочь дипломатов, привыкшая верить фактам и логике, считала всё это шарлатанством чистой воды.       — Гадалка? Оля, ты серьёзно? Мы в двадцатом веке живём, ты консерваторию закончила.       — Плевать на консерваторию! — Оля вдруг вспыхнула. — Когда у тебя душа наизнанку, ты хоть к чёрту лысому пойдешь! Поехали со мной. Пожалуйста. Одной страшно. А ты… ты рассудительная. Ты не дашь мне поверить в чушь, если это будет чушь.       Вера вздохнула. Ей не хотелось ехать в Чертаново, не хотелось слушать бредни про казённые дома и пиковых дам. Но отказать Оле сейчас было невозможно.       — Хорошо. Поедем.

***

      Аглая — так представилась гадалка — была колоритной, словно сошла с картинки из книги сказок, но сказок страшных, цыганских. Крупная, тяжёлая, в цветистом халате, поверх которого была наброшена вязаная шаль. Её лицо было гладким, словно маска, а глаза — черными, маленькими и колючими, как бусины. На пальцах, унизанных серебряными перстнями с огромными, мутными камнями, была въевшаяся чернота — то ли от земли, то ли от чернил.       В квартире пахло ладаном, воском и… жареной рыбой. Странное, приземляющее сочетание.       — Проходите, — голос у Аглаи был низким, прокуренным. — Обувь не снимайте, пол холодный.       Они прошли в комнату, занавешенную тяжелыми пыльными шторами. Дневной свет сюда не проникал. На круглом столе горели толстые свечи, оплывшие бесформенными наростами воска. По центру лежала колода карт — огромных, старых, с истертыми рубашками. И хрустальный шар, в глубине которого плавала какая-то муть.       — Садитесь, — она указала на два стула у стола, покрытого потертым бархатом.       Сама Аглая села напротив. Достала пачку «Беломора», закурила, выпустив струю дыма в лицо Оле.       — Ну, с чем пришли, красавицы? Мужиков делить? Или судьбу пытать?       — Судьбу, — тихо сказала Оля, судорожно сжимая сумочку. — Про мужа хочу знать. Беспокойно мне.       Аглая взяла Олину руку — левую, ту, на которой было обручальное кольцо. Долго смотрела на ладонь, водила своим черным ногтем по линиям, что-то бормоча себе под нос.       Вера старалась смотреть на происходящее с иронией, отмечая дешевые театральные эффекты: череп на полке, сушеные травы под потолком. Но атмосфера в комнате была давящей. Тяжелой.       — Мужчина твой… — начала Аглая, не поднимая глаз. — Сильный. Очень сильный. За ним смерть ходит, как собака на привязи. Но он её не боится. Он сам — смерть для многих. За левым плечом дьявол, за правым — фарт бешеный.       Оля замерла, боясь дышать       — А насчет баб… — Аглая бросила три карты на стол. Пиковый король, червонная дама, семерка треф. — Не вижу я измены, голуба. Серьезной измены не вижу. Так… туман. Мгла. Есть у него шлюхи, крутятся, как мошкара у фонаря. Тело его взять могут, душу — нет. Душа у него — крепость, и ключи у тебя.       Оля выдохнула, слезы невольно покатились по щекам.       — Значит… не любит других?       — Некого ему любить, кроме тебя и сына, — отрезала гадалка. — Нехристь он у тебя. Бога не боится, черта не боится. Живет широко, грешит легко. Может, и гульнул где. Может, и пригрел кого на час. Но это пройдет. Перебесится. Повзрослеет. Ты, главное, не гони его. С ним останься. Тяжело будет, страшно будет, выть будешь на луну. Но он тебя на руках носить будет. Он твой крест, и твое спасение. Потерпи.       Оля кивнула, вытирая слезы. Аглая сгребла карты, словно ставя точку. Потом перевела свой тяжелый, маслянистый взгляд на Веру.       — А ты что сидишь, красивая? — каркнула гадалка. — Думаешь, тебя не касается? Думаешь, в белом пальто стоишь?       Вере было неуютно, душно, хотелось уйти. Весь этот антураж, этот запах, этот «Беломор» вызывали у неё отторжение.       — Я подругу поддержать пришла. У меня нет вопросов.       — У всех есть вопросы, — усмехнулась Аглая, обнажив желтые зубы. — А у тебя их побольше, чем у подружки твоей. Думаешь, я не вижу, как ты кольцо на пальце крутишь? Раз пришла в мой дом, значит, надо.       Вера хотела отказаться, встать и уйти, но какая-то неведомая сила пригвоздила её к стулу. Этот взгляд черных глаз гипнотизировал. Она медленно, словно во сне, протянула руку.       Гадалка не стала смотреть линии. Она просто накрыла ладонь Веры своей тяжелой, унизанной камнями лапой. Кольца больно впились в кожу.       Аглая закрыла глаза. И вдруг её лицо исказилось брезгливой гримасой.       — Ой, девка… — протянула она тягуче. — Красивая ты. Гордая. Как лебедь белая. А в грязь вляпалась — по самую шею. Плохо всё у тебя. Гнило.       Сердце Веры пропустило удар.       — Что вы имеете в виду?       — Твой-то… — гадалка открыла глаза, и в них плескалась злая насмешка. — Твой не как тот, шалопай. Твой — лис. Двуликий. Язык у него сладкий, да нутро гнилое. Врёт он тебе. Как дышит — врёт. Каждое слово — ложь.       Гадалка посмотрела Вере в глаза.       — Неправда? Думаешь, хороший он? Хорошие люди кресты на себе носят, а не маски. Он лицедей. Похлеще тебя будет, хоть ты и артистка. Я вижу… вижу двойное дно у него. Как шкатулка с секретом.       Она начала выкладывать карты. Одну за другой. Шлеп. Шлеп. Шлеп.       Король бубен. Валет пик. Дама пик. Десятка пик. Снова Дама. И еще одна Дама.       — Ты свою подругу успокаивала, а наоборот нужно было. Это тебе плакать надо. Изменяет он тебе. Чернота вокруг него бабская. Ты для него — как икона, чтоб грехи замаливать и в свете духовном душу чистить. А тело свое он другим носит, и не от скуки к них ходит, сладко ему там, может всего себя всего показать.       Гадалка прищурилась, вглядываясь в расклад, словно пыталась прочитать мелкий шрифт.       — Он к ним ходит, чтобы чистеньким перед тобой казаться. Свою черноту в них сливает, а к тебе белым да пушистым приходит.       — Я не понимаю, о чём вы, — Вера попыталась встать, но ноги стали ватными.       — Понимаешь, — отрезала Аглая. — Он подарки твои им отдает, неужели не заметила, что на руке той увидела?       Вера замерла. Мир качнулся.       — Что?       — Вижу, — гадалка закрыла глаза, раскачиваясь, и вновь беря Веринину руку в свои. — Блеск вижу. Жемчуг, камни. То, что должно было твою руку греть. Он разделил. Тебе — вершок, им — корешок. Шлюхам своим твои подарки отдает.       Браслет.       — Уходи от него, — сказала Аглая тихо, открыв глаза. В них была странная, почти материнская жалость. — Не твой он. Намучаешься. Он тебя в свое болото тянет. Ты света хочешь, а он тьмой питается. Он гниет изнутри, девочка. И тебя этой гнилью заразит. Не своей дорогой пойдешь, ноги переломаешь. Беги, пока цела.       — Хватит! — Вера выдернула руку. Её трясло. Ей хотелось крикнуть, что это всё враньё, что Витя — любит её, что он не врет ей…       Оля, испуганная реакцией подруги и страшными словами гадалки, поспешно вскочила, сунув на край стола несколько купюр.       — Спасибо… до свидания…       Они выбежали из душной квартиры на лестничную клетку, где пахло кошками и табаком. Вера прислонилась лбом к холодной стене, жадно глотая воздух.       — Вер, ты чего? — Оля тронула её за плечо. — Ну ты что, поверила? Это же… это же просто бабка старая. Она наговорила ужасов, чтобы денег больше дали.       Вера подняла голову. Её глаза были сухими и страшными.       — Она про подарки сказала, Оль. Про то, что он мои подарки другим отдаёт.       — Ну и что? Мало ли что она болтает… — Оля пыталась успокоить, но сама выглядела растерянной. Ей-то Аглая дала надежду, а Веру приговорила.       — Браслет, — прошептала Вера. — Там был браслет. На аукционе. Вчера Жанна сказала… А он мне подарил только колье. Я думала… я думала, он просто подарит позже, или еще что. А она говорит…       Она замолчала, не в силах произнести это вслух.       Они вышли из подъезда в серые, промозглые сумерки Чертанова. Ветер швырнул в лицо горсть мокрой ледяной крупы. Охранник Оли, Макс, скучавший в «Джипе» у бордюра, тут же выпрямился и завел мотор, но Оля махнула ему рукой — подожди.       Она видела, как трясутся руки у Веры. Вайсер, всегда такая собранная, с идеальной осанкой, сейчас сгорбилась, будто этот ветер пробивал её насквозь через шубу.       — Вер, стой, — Оля схватила её за локоть, не давая сделать шаг к машине. — Объясни мне. Какое колье? Какой браслет? Я ничего не понимаю. Ты так побледнела там… Что ты себе надумала?       Вера остановилась. Жестом попросила у Оли сигарету, та вытащила пачку из сумочки, протянула, достала зажигалку. Зажигалка не срабатывала на ветру. Белова молча закрыла огонёк ладонями лодочкой.       Вера затянулась жадно, до кашля. Дым немного притупил тошноту.       — На четырнадцатое февраля Витя подарил мне колье, — сказала она медленно, глядя куда-то поверх крыш панелек. — Жемчуг, бриллианты, красивое, старинное.       — Ну? — Оля смотрела на неё с непониманием. — Это же прекрасно. В чем проблема-то?       — Проблема в том, Оля, — Вера горько усмехнулась, выпуская струйку дыма, — что в театре есть добрая душа, Жанна. Она показала мне каталог аукциона «Sotheby’s». Того самого, где Витя его купил.       Оля нахмурилась, всё ещё не улавливая связи.       — И что?       — Это была парюра, Оль. Гарнитур. Колье и браслет широкий. Они продавались вместе. Единым лотом. Понимаешь? Нельзя купить одно без другого.       Оля открыла рот, но не нашла, что сказать. Пазл начал складываться, но её разум, привыкший защищать «своих», тут же начал искать оправдания.       — Слушай, Вер, ну это же бред, — начала она неуверенно, пытаясь найти хоть какое-то логическое объяснение, которое не разрушило бы мир подруги. — Ну зачем Вите, у которого денег куры не клюют, дарить твои подарки каким-то левым бабам? Если бы он хотел содержать любовницу, он бы ей купил что-то другое. Зачем палиться? Это же глупо. А Пчёлкин не дурак.       — Не дурак, — согласилась Вера. — Он прагматик. Зачем покупать два подарка, если можно купить один «оптом» и разделить? Сэкономить время. Он же вечно занят, вечно решает вопросы. Экономия ресурсов. Это очень в его стиле, Оля. Теперь я понимаю — это очень в его стиле.       Она сделала ещё одну затяжку, глядя на тлеющий кончик сигареты.       — Аглая сказала: «Твои подарки другим отдает, то, что должно было твою руку греть». — Вера процитировала это с пугающей точностью. — Это про меня и про… кого-то ещё. Колье — мне. А браслет… браслет, ты же знаешь, что я не люблю браслеты. И Витя знал… — она запнулась, подбирая слово, — знал и кому-то кто любит подарил.       — Прекрати, — Оля сжала её плечо. — Ты сейчас сама себя накручиваешь. Витя тебя любит. Я же вижу, как он на тебя смотрит. Он дышать на тебя боится! А эта бабка… она просто психолог хороший. Увидела, что ты сомневаешься, и ударила в больное место. Мало ли где этот браслет! Может, он в сейфе лежит, ждет годовщины!       — Поехали домой, — сказала Вера. — Холодно тут.       Она села в машину, и впервые за всё время знакомства с Витей Пчёлкиным, она не хотела его видеть. Она хотела понять. Понять масштаб той лжи, в которой она жила.       И если гадалка была права насчет подарков… то насчет чего еще она была права? Насчет «гнилой души»? Насчет того, что каждое его слово — ложь?       Вера смотрела в окно на мелькающие улицы и чувствовала, как внутри неё, на месте любви и доверия, начинает прорастать холодная, злая пустота.