la prima assoluta

Я всё помню,

мне хотелось бы забыть,

но я всё помню,

я всё помню.

Вера, Вероничка — горелая теперь ты спичка.

1-е апреля 1995

      Серость накрывает с головой, засасывает.       Дни слились в единое месиво. Будильник звонил в семь — Вера выключала его. Лежала, чуть прикрыв глаза. Будильник звонил в семь пятнадцать — второй сигнал, поставленный на случай, если заснёт. Выключала. Вставала. Чистила зубы. Заваривала чай, который остывал на кухонном столе. Наливала новый. Этот тоже остывал.       Ничего не происходило, ничего не менялось — всё как обычно, но мир ощущался иначе. Никаких красок, никаких лишних звуков, только серость. Словно пылесосом из вакуумного мешка выкачали весь серотонин.       Эпитеты пропали, остались только глаголы.       Вера была постоянно занята — вязала, чтобы занять руки, крутила кольца на пальцах, разминалась у станка, подёргивала ногой под столом, протирала пыль на идеально чистых полках для книг в гостиной. Действия успокаивали, повторение привычного давало заземление.       Когда занятия не находилось, она ковыряла пальцы. Кутикула закровила, раздражённая трением острых ногтей, заусенцы были вырваны с корнем, мягкие валики указательных болели от постоянных царапин. Опуская взгляд, Вера замечала это, но ничего, кроме старого разочарования, не чувствовала. Словно «ну и пусть, боже, руки как месиво, но ей все равно, главное, что она не сидит без дела».       Она почти не ела. Не специально и не назло — просто не вспоминала. Утром наливала чай, забывала про него. Днём проходила мимо кухни и не заходила. Вечером открывала холодильник, смотрела на полки — сыр, масло, помидоры — и закрывала. Тело не просило, а она и не настаивала.       Костя вёл себя странно, когда они начали разминку перед вечерним спектаклем. Задерживал на ней взгляд, замечал, что что-то изменилось, но вопросов не задавал. Поднимал, ставил — всё как обычно. А потом увидел её руки, задержал Верины пальцы в своих, пристальнее разглядывая.       — Это что у тебя такое? — он поднял взгляд на её лицо. — Что случилось, выкладывай давай, — голосом Костя показал, что недосказок не попустит.       — Всё хорошо, — она высвободила пальцы, положила руки на станок. Ноги в первой позиции, голова ровно. Несколько раз встала на полупальцы, перекатилась, разогревая мышцы голени.       — Не верю я тебе, ой как не верю, Вера.       — Кость, пожалуйста, давай закончим. Я не смогу иначе сегодня.       — Как знаешь, — Костя встал перед ней, грудь колесом, руки, как у русского молодца, упёрты в бока. Улыбнулся. — Знаешь ведь, что я помогу тебе всегда, да? Ты не подумай, что я выпытываю, просто, правда, Вер, расскажи — может, легче станет.       — Не хочу сейчас, — она отпустила стойку, подошла и упёрлась лбом в его плечо. — Потом расскажу, хорошо?       — Хорошо, — Костя крепко прижал её к себе.       — Я хочу попросить тебя, — Вера говорила тихо, лицом в его плечо. — Если кто-то будет спрашивать обо мне — не отвечай. Соври, придумай, что я дома. Меня свалил грипп, краснуха, потянула запястье. Любую ложь, лишь бы меня не было в театре.       — Даже Григоровичу? Спросит меня: «Где это прима Вайсер? Опаздывает?» — а я что в ответ? Краснуха, грипп и запястье потянула, Юрий Николаевич. Старика же удар хватит, побойтесь бога, Вера Леонидовна, такой грех на душу, — Костя остановился, когда почувствовал, как её губы задрожали в улыбке. — Оживаешь, Верка. Пошли прыгать, а то совсем царевна-несмеяна сегодня. Прорвёмся.       — Прорвёмся, — она кивнула, поднимая голову.       — А у тебя спина белай, Вайсер! — Костя так натурально и резко выпучил глаза, что Вера сначала поверила, а потом, вспомнив, что с утра на календаре было первое апреля, насколько хватило сил пихнула его в живот мягким кулаком.       — Эй, эй, без насилия, пожалуйста, прима Вайсер!       — В день дураков да дураку — можно, — она засмеялась, глядя на отступающего к дальнему станку Костю. — Вернись ко мне, не буду я больше, обещаю. Пошли в большой репетиционный, там закончим.       Он протянул ей бутерброд из своей сумки — чёрный хлеб, масло, сыр.       — На, пожуй вначале. Ты когда ела последний раз?       — Утром, — соврала Вера.       — Врёшь. Ешь давай.

***

      Пчёлкин взял места в первом ряду — выкупил несколько кресел подряд. Эдакий островок пустых красных спинок в самом центре перед сценой. Он знал расписание — знал всегда, как знал всё, что касалось её: какой спектакль, во сколько, кто партнёр, какой выход. Его люди, та самая чёрная «Волга» под окнами, докладывали ежедневно. Куда пошла, во сколько вернулась, с кем разговаривала.       Вера заметит, — думал он. — Она точно заметит.       Заметит, когда будет прыгать, когда замрёт в продольном шпагате, когда будет крутить свои длинные фуэте. Он кожей чувствовал желание её увидеть — физическое, тянущее, как голод. Прикоснуться взглядом к её коже. Увидеть проблеск того, что она тоже заметила его, что она тоже что-то почувствовала. Ему хотелось, чтобы она что-то почувствовала, когда увидит его. И хотелось знать — что.       А может — ничего?       Витя зашёл в зал после третьего звонка — последним. Купил программку у контролёра в проходе, прошёл вперёд, выбирал место — самый центр его островка, расстегнул нижнюю пуговицу пиджака, сел.       Рассматривал задёрнутые тяжёлые кулисы из красного бархата, пытался расслабиться.       Не получалось.

***

      Вера за кулисой наступила обеими ногами в скрипучую канифоль, чуть провернулась на месте, стряхнула лишнюю пудру с мысков пуантов.       Стоя у зеркала, поправила цветочный венок Жизели — голубые орхидеи на проволоке, вплетённые в косы, собранные на затылке. На скулах — яркий румянец, глаза почти ненакрашенные, лишь чуть подведены розоватыми тенями по нижнему веку. Белая юбка из фатина с синими оборками и корсажем спереди на немецкий манер, рукава-фонарики.       Вера должна была создавать впечатление юной, свежей, с огнём в глазах баварской крестьянки, а не облупившейся стареющей розы с гнилой сердцевиной, от которой лепестки отходят — того и гляди отпадут вовсе.       Она очень широко улыбнулась. Сделала глубокий вдох. Этот ход всегда спасал — стоит улыбнуться, расправить плечи и спину, размять пальцы, и усталость чуть закатывается за горизонт — не маячит уже понурым лицом перед глазами, а прячется где-то сзади. Вера улыбнулась ещё раз, встала на пуанты, опустилась на всю стопу, услышала третий звонок.       Костя подошёл сзади, встал рядом у большого зеркала, поправил свой костюм герцога Альберта — узкие балетные лосины, рубашка из светлого атласа, плотная жилетка с рисунком из растений, кожаные «нарукавники».       — Готова? Два часа и домой, быстро закончим.       — Готова, Константин Юрьевич. Ты первый, я сразу за тобой.       Кулисы разъехались в стороны, как два больших настенных ковра. На сцене — два домика, скамейка между ними, на заднике — нарисованный на утёсе замок, лес из кустистых деревьев, большие заросшие валуны.       Костя, напоследок улыбнувшись Вере, выбежал на сцену — быстрая дорожка прыжков по паркету. Альберт подбежал к дальнему дому, постучал, отдал оруженосцу меч, осмотрелся, отошёл в кулису.       Вайсер наблюдала за партией лесничего Ганса — когда тот повесил на дверь левого домика «свежепойманную» утку, Вера поняла: пора. Прошла по длинному закулисью, поднялась по трём невысоким ступенькам и оказалась за дверью одного из домиков. Напрягла слух, ждала свою партию. Услышала три барабанных удара — Альберт стучит в дверь к Жизели.       Сцена, как всегда, ослепила — словно попадаешь в каплю шампанского — свет льется отовсюду: из верхней рампыосветительное устройство в театре, размещаемое на авансцене по её переднему краю на авансценеместо на сцене перед кулисами — передняя сцена, из круглых коробок софитов, заполняя все пространство впереди и снизу.       Дверной проём — как портал в другое измерение. В него вошла Вера — уставшая, нервная, с лёгкой дрожью в руках. Вышла Жизель — с яркой улыбкой, со взглядом, полным интереса: «кто же стучал?».       С желанием жить.       Дробь на пуантах, Жизель улыбнулась в зал, подняла мягкие руки, застыла в арабеске. Глаза удивлённые, кисти у груди, уголки губ приподняты — она показала руками сценку «кто-то стучал», выдохнула, легко пожала плечами, обежала вокруг, осматривая нарисованные деревья.       Воздушные прыжки, повороты в воздухе, праздник молодости в каждом движении.       Легкость.       Краем глаза Жизель увидела Альберта, замерла, отвернулась, смотрела вперёд, смущённая, отвела взгляд в зал.       И тогда Вера заметила его.       Пчёлкин сидел в первом ряду. Вокруг него — на пять кресел в каждую сторону — пустота. Белая рубашка распахнута у ворота, на шее золотая цепь, пиджак расстёгнут, руки сложены на коленях.       Щелчок.       Второй. Витя смотрел прямо на неё.       Третий. Электрический заряд прошиб тело.       Жизель продолжала смущённо отводить взгляд от своего герцога, а Вера смотрела на Пчёлкина в упор, оглядывала его несколько раз, и едва-едва её губы изменили положение — чуть надменно вздёрнутые теперь.       Он заметил, нахмурил брови.       Нет, — прочитал он в этих губах. — Нет, Витя.       Балерина разорвала зрительный контакт, подбежала к Косте, положила ему руки на грудь. Мягкая, податливая, молодая Жизель — а взгляд изнутри Верин, пылающий.       Она была уверена, что Жизель никогда раньше, ни на одной сцене мира, не танцевала со своим Альбертом так — высокие поддержки быстрее обычного, кабриоли выше, движения резче. Они летали над сценой, невесомые, подхваченные музыкой.       Дирижёр видел, как танцует сегодня прима Вайсер, и ускорял движения рук — аллегро с кордебалетом, когда юбки взлетали вверх разноцветными куполами, сольные партии, партии с Костей, её распущенные волосы, когда Жизель в ужасе бежала от Альберта.       Всё сворачивалось в единый поток музыки. Водоворот из радости и веселья первого действия.       Звуки замерли лишь на мгновение — когда сердце Жизели умерло. Она сошла с ума, обнаружив обман своего Альберта. Сердце, разбитое предательством любимого, остановилось.       Вера знала эту сцену наизусть — каждый жест, каждый поворот. Но сегодня, впервые за сотни спектаклей, ей не нужно было играть безумие. Оно уже было здесь. Внутри. Единственное усилие — не дать ему вырваться наружу слишком сильно.       Она замерла лёжа на сцене, пока кулисы собирались воедино. Сердце бешено стучало в груди, глаза прошлись по верхним рядам балкона. Она не опустила взгляд на партер — знала, что Пчёлкин смотрит, чувствовала, как всегда, его голубые глаза на себе. Хотелось пить. А ещё хотелось сигарету — выкурить прямо в окно гримёрки.       Marlboro лежали в кармане пальто, подойди да возьми.

***

      Первым делом она заперла дверь на замок — защёлка простая, как на всех дверях в казённых зданиях, поворот маленького винтика, и собачка щёлкнула. Потом — к пальто. Вера вытащила сигарету из пачки, открыла окно, чиркнула спичкой.       — Блять, — прошипела, когда спичка не загорелась с первого раза.       Подожгла кончик сигареты с третьей попытки, затянулась прямо в гримёрке, лишь дым выдохнула в проём между решётками окна. Апрельский воздух забирался внутрь, шевелил бумажные афиши на стене.       Двадцать минут в антракте давались сценовикам на смену декораций — сдвинуть в арьерсцену дома из папье-маше. Актёрам — на новые костюмы: сменить праздник первого действия на заупокойные саваны второго. Зрителям — чтобы выпить бокал шампанского в буфете, обмахнуться программкой, пожаловаться на духоту в зале.       Вера сделала последнюю затяжку, затушила сигарету о внутренность оконной рамы, выбросила окурок в урну. Руки пахли кислым табаком. Она поднесла пальцы ко рту, чуть коснулась губами подушечек — будто извиняясь перед ними.       Во втором акте Жизель выступала призраком, танцующим у собственной могилы — никаких румян, глаза обвести серыми тенями, губы и кожу припудрить. Вайсер присела за гримёрный столик, смочила круглый ватный тампон в жидкости для снятия макияжа, осмотрела худое лицо в тройном зеркале.       Она успела нанести крем под глаза и взять в руки тонкую кисть, когда в дверь постучали.       Вера лишь по манере стука определила, кто стоял за дверью. Она чувствовала его всеми клетками тела. Три удара — тяжёлых, настойчивых, требовательных.       Её нет. Она в общей гримёрной. Вышла за невидимками. За свежими цветами в волосы. Её нет.       — Вера, я хочу поговорить, пожалуйста, — голос Пчёлкина, прямой, без бархата. Стук раздался ещё раз. Тройной. Так стучали в 37-м приходя домой с облавой, скручивая руки и усаживая в черный воронок, прямиком на Соловки. — Я не буду тут ждать, я дверь сломаю.       Нет. Я не хочу. Оставь меня, не хочу. Уходи.       Она не ответила. Медленно доплела косу, заколола булавками с белыми лепестками на концах. Во втором акте платье менялось — вместо одежды немецкой селянки восемнадцатого века Жизель надевала шёлковое свадебное платье. Юбка летящая, тугой корсет, полупрозрачные рукава, на голове — венец из белых кустовых роз.       — Я дверь тебе сломаю сейчас, Вера, — он повторил. — Открой мне.       Если дотронешься, я умру, умру. Я сделаю так, чтобы ты никогда не дотронулся до меня.       Она молчала. Меняла пуанты — теперь кипенно-белые, новые и из-за этого чуть жёсткие в пальцах. Завязала ленты, сначала слишком туго затянула бантики на щиколотках, распустила и завязала ещё раз.       Пчёлкин ударил в дверь снова, задержал руку под табличкой с её именем:

Вера Леонидовна Вайсер, прима

      Провёл пальцами вниз, цепляясь за неровности лака в светлом дереве. Ему хотелось, чтобы она открыла, чтобы вышла сама, чтобы выслушала. Пусть услышит очередную ложь — вдруг поверит.       Не поверит.       Она ему больше не поверит, блядская, какая же блядская ситуация и он, Пчёлкин в её самом центре — как гусь с яблоками на блюде.       Витя отступил, запуская руки в карманы. Чуть сдавил брючины изнутри, собирая ткань в кулаки.       — Хорошего второго акта, Вера Леонидовна. Отличные танцы.       Звук его удаляющихся шагов. Кожаные подошвы по каменному полу — цок, цок, цок — всё тише.       Вера выждала ещё десять секунд. И потом тихо, чтобы он ни дай бог не услышал — хотя он уже не мог, уже ушёл, уже далеко, — прикусила косточку на запястье, давя поднимающиеся слёзы.              Блять.

***

      …Ночь. Сельское кладбище.       Выход Мирты, королевы виллис. В полутьме она появилась из-за дерева медленно, будто призрак. За ней следовали девушки — все в белых свадебных платьях из шёлка, в волосах белые розы. Они прошли к озеру и словно купались в лунном свете.       Из могилы, будто кукла в музыкальной шкатулке, поднялась призрачная фигура Жизели. Виллисы вокруг неё внезапно образовали крестообразное построение — чёткое, суровое, смертельно опасное. Окружили. Начали танцевать.       Вера провела взглядом по партеру — островок Пчёлкина был полностью пуст. Он ушёл. Сердце предательски заныло, и ей захотелось, чтобы он вернулся, сел в зал. Чтобы смотрел на неё и видел, что ей не больно, что она держится, что справится без него, что переживёт. Но его не было, и от этого становилось пакостно.       Альберт появился на кладбище — шёл на звук танца, слышал Жизель.       Хоровод из белых платьев окружил его полукругом, готовясь убить, и Жизель в отчаянии бежала за ними, прорвала их строй, уводя Альберта под защиту креста на своей могиле. Виллисы белыми тенями преследовали их.       Знаменитое па-де-де. Плавные арабески, кульминацией которых стала поддержка — Альберт перевернул Жизель в воздухе и остановил лицом в другую сторону, поцеловал в лоб, и она закрыла лицо, будто плача. Маленькая, тонкая слеза скатилась по Вериной щеке — едва заметная взгляду Кости, совершенно невидимая из зала, но так холодящая кожу.              Из-за кладбища донёсся звон часов. Шесть ударов. Рассвет. Виллисы лишились своей власти и, сливаясь с предрассветным туманом, исчезли. Послышались звуки рогов — появились слуги, посланные на поиски Альберта.       В последний раз мелькнул призрак Жизели — они расстались, их любовь, настоящая и человеческая, растворилась в первых лучах нового дня. Вера скрылась за кулисами, оставляя Костю лежать у могильного креста. Занавес медленно пополз к центру.

***

      Вся комната утопала в цветах. Когда Вера после поклонов открыла дверь своей гримёрки, её на секунду остановил страх — огромные букеты в вазах в темноте были похожи на силуэты людей в чёрном.       Она щёлкнула выключателем. Розы заполняли всё пространство. Воздух пах флористическим магазином: запах воды, едва уловимый аромат чайных роз и чего-то медицинского, горького — таблеток, которыми подкармливают срезанные цветы.       Букеты стояли на столе, лежали стопками на диване, перекрывали вид на окно, ютясь на подоконнике. Они были выставлены в шахматном порядке, и Вере приходилось перепрыгивать через белые шапки, чтобы дотянуться до своих вещей — шерстяная юбка и белый мериносовый свитер стопкой лежали на комоде у столика.       На столике стояла её сумка. Та самая, оставленная в его кабинете. Кто-то — он сам? его люди? — принёс её сюда. В её гримёрку. Открыл дверь, вошёл, поставил на столик. Среди её вещей, среди её пуантов и кремов, среди её пространства.       Вера открыла сумку, щёлкнула золотым замочком. Внутри — кошелёк, снятое кольцо, упаковка салфеток, шейный платок, паспорт и балетное удостоверение. Всё на месте. Ничего нового тоже нет.       Она переоделась в туалете. Забрала костюм, сложила в сумку, вышла из гримёрной. Не посмотрела и не открыла записки, воткнутые в каждую вазу. Она знала, от кого они. Знала, что в них написано. И ей совершенно, абсолютно точно не хотелось на них смотреть.       — Марья Сергеевна, — Вера позвала главную техничку, стоя у дверей № 312, «служебное помещение». — У меня там такая красота в комнате стоит, розы повсюду, не унесу домой столько. А тут под ногами будут мешаться. Разберёте себе, прямо с вазами?       — Ой, Верочка! Да, да, хорошо, спасибо тебе большое. Много там?       — Много, много, весь пол уставлен. Не стесняйтесь, берите все.       — И что, с вазами прямо брать?       — Как есть с вазами. Не желейте.       Теперь Вера каждый раз выходила через чёрный вход для технического персонала — он вёл прямо к переходу на станции метро «Театральная». В большой толпе ей было легко затеряться: крапчатое серое пальто, волосы собраны под шапку, объёмная сумка в правой руке.       Она прошла по длинному коридору под Манежем, поднялась из второго выхода «Охотного Ряда», почувствовала поток воздуха на лице перед тем, как толкнуть дверь. Сразу свернула во дворы. Прошла между корпусом МГУ и музеем Ахматовой, вышла в родной Никитский переулок.       Чёрная «Волга» стояла на прежнем месте.       Блять. Как это раздражает сейчас.       Его люди — постоянно, без продыху, вечным хвостом. У театра, у дома, с того самого дня, как она вышла из дверей «Курс-Инвеста». Следуют по пятам.       Как бы не пропала из виду,       Ваша прима, ваша прима,       Как бы в люк не провалилась,       Как бы не поранилась.       Белый стих частушкой всплыл в мозгу, Вера прокрутила его несколько раз — туда и обратно. Потом подняла руку в приветственном жесте, улыбнулась, заметив шевеление на переднем сиденье машины, и поднялась в подъезд.

***

      На следующее утро она вызвала слесаря.       Поставила в квартиру дополнительную щеколду на тугой цепочке. Дополнительный замок. Попросила выбрать самый крепкий засов и немецкую личинку. Слесарь — пожилой, молчаливый, с руками цвета машинного масла — работал двадцать минут, попросил стакан воды, взял деньги, ушёл. Вера закрыла за ним дверь. Повернула новый ключ. Щёлкнула щеколда. Лязгнула цепочка.       Никаких цветов, никаких записок, никаких забытых сумок.       Тиша и покой.       Только черная машина под окнами и вечное ощущение его взгляда на лопатках.       И вновь серость.       Вера закутывается в одеяло и проводит так весь день, усталость накатывает, нет никаких сил встать.