Sancta Lilias

Тэхён рисует вторую неделю подряд. Обычно столь затяжной период творческой активности случается с ним после просмотра нового сериала или аниме, когда впечатления от происходящего на экране так сильно теснят грудь, что не выплеснуть их на бумагу кажется чем-то неправильным. Кто-то расходует запас восторга на разговоры с единомышленниками, кто-то — например, Тэхён — на создание эмоционально заряженных рисунков. Желание, посетившее в Хэллоуин, ничем не отличалось от привычного, только на этот раз причиной стал не продукт талантливой фантазии творцов, а настоящий человек, пусть и упрощённый до размытого образа в памяти. С Тэхёном подобное прежде случалось, но всего раз, когда он влюбился в близкого друга. Тогда он тоже много рисовал, сидя в обветшалом кабинете с причиной чувств за соседним мольбертом (огнём у того волосы горели не только из-за прожигающих взглядов). Однако время прошло, и Тэхён, оставив позади те чувства, отругал себя за глупую сентиментальность, пообещав, что больше никогда не сядет в ту же песочницу. Сдержал слово: теперь вымышленные замки он строил на песчаном берегу. Он рисует Чонгука и его кошку снова и снова, позволяет себе шалость, а в мыслях при этом твердит: «Разумеется, я слишком взрослый для влюблённости, но если не воспринимать чувства всерьёз, они ничего не будут значить». Ему нравится не Чонгук, а идеальный образ, который он нарисовал в своей голове, что точно не может быть преступлением. Разве наслаждаться чьей-то красотой без серьёзных планов на присвоение грешно? Куча оправданий, потому что Тэхёну это необходимо. Иногда он забывает, что у него на то, чтобы вести себя как школьник, имеется вполне себе достойная причина: он и есть школьник. Вот только мысль об этом почему-то вызывает стыд. Ему неприятно осознавать себя ребёнком, который может что-то не понимать, может не все свои реакции предугадывать и контролировать. Вот взрослые, они другие, они умные и серьёзные, и если делают глупости, то хотя бы с умным лицом. Он хочет скорее присоединиться к их числу, благо до этого момента осталось совсем немного. Закончив очередной набросок, Тэхён услышал шум сквозь музыку. Он снял один наушник и прислушался к голосам родителей, доносящимся с первого этажа. — Я тоже старался! Но ты почему-то постоянно это игнорируешь. Уже забыла? Я здесь из-за тебя. Тишина. Тэхён снял второй наушник, чтобы услышать, как отец, видимо, не справившись с молчаливым осуждением, поспешил исправить: — Ради тебя. Я имел в виду «ради тебя». Но удар уже был нанесён, и слабый ответ матери прозвучал так тихо, что Тэхён не смог его разобрать. Он вернул наушники на место и прибавил громкость. Музыка — безопасный вид зависимости. Она не вредит физическому здоровью, скорее даже помогает, превращая стресс в комфортное одеяло, которым приятно укутаться в сложное время. Но вместе с тем она становится предметом одержимости, отделяя от настоящей жизни, забирая в вымышленный мир, который вместо защиты даёт лишь её иллюзию. Тэхён слушает музыку везде: по дороге в школу, в лабиринтах магазина, во время рисования или выполнения домашней работы — исключений нет; ведь без музыки ему приходится оставаться наедине с мыслями, а ими наслаждаться он пока не научился; гармонический минор любимых песен звучит приятнее. «Я здесь из-за тебя». Рука дрогнула, рисуя штрих. Мысли всё-таки пробились сквозь музыку, слова отца застряли в голове. Тэхён отодвинул блокнот с рисунком и, поняв, что вновь настроиться на работу уже не получится, принял решение отдохнуть. Ища спасения от проснувшейся злости, он залез на окно и стал переключать музыку в поиске подходящего под настроение инструментала. Улица спала. Вечерними огнями светили фонари, до утра отдыхали в гаражных комнатах машины. Но кое-кто всё-таки трудился в ускользающих минутах воскресенья. Сквозь окно с не до конца задёрнутыми шторами Тэхён разглядел в доме напротив Чонгука. Он тоже слушал музыку и даже время от времени качал головой в такт, губами повторяя то ли строчки из песни, то ли слова, выписываемые из учебника. Тэхён непроизвольно улыбнулся. Он всё ещё видел вместо человека образ, который, однако, обретал черты, позволяющие обманчиво думать, что Чонгук открывается ему с новых сторон. У наброска появился слой со светотенью, намёк на завершённость дразнил мысли художника. Не желая быть преступным наблюдателем, Тэхён снял наушники, сунул телефон в карман и прыгнул вниз. Всего через минуту он сидел на дереве возле соседского окна. Он постучал, но Чонгук, разумеется, не услышал, поэтому Тэхён включил фонарик на телефоне. Чонгук, заметив краем глаза свечение, повернулся. Силуэт за окном напугал его, и он чуть не свалился со стула, но вовремя схватился за край стола. — Ты что здесь делаешь?! — спросил он, распахивая окно. — Прости, мне не спалось. Увидел, что у тебя свет горит, и решил заглянуть в гости. — Это жутко. Не делай так больше! — Не приходить или не светить фонарём в окно? — Ничего из этого! — Понял. — Если понял, почему ещё здесь? — Я полз по дереву целую минуту, дай хотя бы дыхание перевести. Удивительно, но даже негодование на лице Чонгука выглядело мило. Он сжал руками подоконник, нахмурил брови, намереваясь что-то сказать, но тут вблизи с громким звуком разбилось стекло. Тэхён обернулся, а Чонгук сильнее высунул голову, ища источник звука. На кухне Тэхёна кто-то разбил то ли тарелку, то ли стакан — второе, к слову, более вероятно, так как мама частенько в порыве гнева «случайно» роняла сосуды с алкоголем, забывая, какие суммы на него тратила. Крик не последовал. В семье Тэхёна привыкли вырывать победу в споре не экспрессией, а многозначительным молчанием. Неловкая пауза затянулась. Тэхён вновь посмотрел на Чонгука и ляпнул первое, что пришло на ум: — Старый ритуал битья посуды на счастье. Твои родители разве не делают так, чтобы наколдовать повышение? Чонгук мотнул головой, не догадавшись, что вопрос был риторическим. Он растерялся, и Тэхён, заметив это, поспешил сменить тему, чтобы избавить соседа от необходимости выдумывать неловкий ответ: — Почему ты не спишь? — Выполняю домашнее задание. — Надо же, какой печенька прилежный ученик. И почему я не удивлён? — Дело не в прилежании, а в сложности адаптации. Из-за проблем с английским мне требуется больше времени, чтобы выполнить даже самое лёгкое задание. Тэхён, не долго думая, предложил: — Хочешь, помогу? — Спасибо, но не нужно. Не люблю доставлять неудобства. — Чонгук, — Тэхён наклонился настолько близко, насколько позволяла устойчивость положения, — никогда — слышишь? — никогда не отказывайся от помощи, предложенной просто так. Скромность от переутомления ещё никого не спасала. Таких людей, как Чонгук, Тэхён встречал и прежде. Они всем видом кричат, что нуждаются в помощи, однако отказываются от неё, если им предложить. — Ладно. Помощь действительно будет не лишней. Тэхён обомлел. Впервые на его памяти кто-то образумился после нравоучения. — Ура! Тогда скажи, где я могу присесть на вашем участке. — На заднем дворе есть качели. Залезай в комнату, я тебя отведу. — Думаю, от дерева ближе. — И дольше. — Это вряд ли. Я быстро ползаю. — А я быстро бегаю. По хитрому выражению на его лице Тэхён догадался, что дело пахнет соревнованием. — Наперегонки? Чонгук рванул в сторону стола, отсутствием ответа выигрывая себе время, выключил лампу, схватил учебники с кружкой чая, а Тэхён в это время начал скоростной спуск. Пусть он и был на дереве только раз до этого, однако успел выучить расположение выступов: один под веткой, другой ближе к дому, ещё два друг под дружкой на одной вертикали. В конце: прыжок, и он стоит на твёрдой земле. Обогнув угол дома, задев колокольчики, спрятавшие бутоны до будущего лета, Тэхён становится перед длинными качелями, на которых, однако, уже сидит Чонгук; с нарочито невозмутимым лицом он читает непонятно откуда взявшуюся книгу. Тэхён скрестил руки на груди и усмехнулся — проигрыш его не огорчил. Усевшись рядом, он сказал шутливо: — Дыши, Чонгук. Грудная клетка, готовая лопнуть от жажды кислорода, тут же вздулась, губы втянули воздух. Чонгук так старался скрыть, с какой именно скоростью бежал по лестнице, что выбрал не дышать совсем, только бы не выдать правду о неутешительных цифрах. Кружка при этом стояла на соседнем столике в луже своего содержимого. Пока Тэхён старательно выводил решение на черновике, чтобы утром его было проще переписывать, Чонгук рядом наслаждался книгой. Наверное, он часто оставался в её компании, сидя на заднем дворе, раз она ждала его даже в темноте звёздного вечера. Тэхён попытался это представить: Чонгук, завернувшись в плед, держит в левой руке горячее какао, а в правой — винтажное издание книги с помпезными золотыми вензелями на обложке. Насколько это близко к правде? Больше похоже на идею для рисунка, нежели на вечер живого человека; слишком романтично даже для Чонгука. — Что читаешь? — спросил Тэхён, проиграв любопытству. Чонгук показал обложку: «Клуб самоубийц». — Обожаю Стивенсона, — сказал он с внезапным оживлением. — Когда отправлюсь на учёбу в Эдинбург, обязательно посещу музей шотландских писателей на Королевской Миле. К сожалению, ни имя, ни название книги Тэхёну ни о чём не сказали. Он пожал плечами и непринуждённо спросил: — Он какой-то известный автор? Вопрос удивил Чонгука. — Ты не знаешь Стивенсона? Это же автор «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда». Ещё он «Остров сокровищ» написал. — А-а, — протянул Тэхён, услышав наконец хоть что-то знакомое. — Да, последнюю книгу я в детстве читал. Было заметно, что вспыхнувший сам собой восторг в глазах Чонгука начал медленно угасать. Его сердце горело этой темой, и он огорчился, что сердце Тэхёна не горело по ней с той же силой. — Люблю читать, меня это успокаивает, — продолжил он чуть тише. Невинное желание продлить удовольствие от обсуждения интересной темы убедило его попытаться ещё раз. — Удивительно, как много потрясающих историй спрятано в воображении людей. А ты любишь читать? Надежда на положительный ответ всё ещё в нём теплилась. Тэхён, сам того не желая, ощутил вину за неспособность поддержать чужое увлечение. — Не особо. Предпочитаю книгам сериалы. Чонгук кивнул и совсем потерял интерес к разговору. Отвернувшись, он вновь погрузился в книгу, хотя его взгляд время от времени возвращался к Тэхёну, старательно в нём что-то выискивая. Осенний воздух был на удивление тёплым. Тэхён не ощущал холода, и возможно, причиной тому был плед, который Чонгук накинул ему на плечи, когда он только сел. Кружка из-под чая опустела, на качели забралась Гертруда. — Я чувствую себя героем сказки, — сказал Чонгук, запустив пальцы в белую шерсть. — В каком смысле? — Каждый школьник хоть раз мечтал, чтобы к нему пришёл волшебник и решил за него все уроки. Ты волшебник. А я везучий школьник. — Мы не в сказке, — улыбнулся Тэхён. — И я не волшебник, поэтому, — чирк карандашом, — позже с тебя будет потребована оплата. — Хорошо. Но учти: у меня не так уж много карманных денег. — Разве я что-то говорил про деньги? Чонгук покраснел до кончиков ушей и нервно сжал губы, опасаясь, что на них вот-вот совершат покушение. И это то, ради чего Тэхён позволял себе быть рассадником незрелых чувств: видеть будущий портрет вместо живого человека, играть роль уверенности и быть причиной смущения редкого уровня красоты. В семье Тэхёна не принято выражать чувства, родители не привили ему навык любви, поэтому он постигал её тонкости самостоятельно. Разве неправильно быть тем, кто поглощает нежность, но ничего не отдаёт взамен; быть тем, кто не говорит «я тоже» и убегает, услышав слишком чувственное «я не был ни с кем так близок, как с тобой»? — И что тогда ты хочешь взамен? — спросил Чонгук неуверенно. Тэхён вздохнул, сжав механический карандаш слишком сильно. — Не знаю, печенька. Может быть, разрешение залезать в твоё окно в любое время суток? — Понравилась моя комната? — Нет же. Всё дело в детской мечте, забыл? — Это та, которая «залезать в окно и миндальничать с соседом»? — Да. То есть нет! Без второго пункта. От смущения Чонгука остался только оттенок, когда он, рассмеявшись, оглушил Тэхёна способностью флиртовать в ответ. Он едва не забыл, чего добивался своей просьбой, зачем просил встреч, потому что страх, что Чонгук окажется уверенным в себе парнем, затмил остальные чувства. Тэхён не желает быть смущённым. Он хочет смущать сам. — Хорошо, — ответил Чонгук, когда наконец успокоился. — Но пообещай сообщать заранее о своих визитах. Я не люблю, когда в мою комнату врываются без стука. — Сообщать? Типа броском конфеты в окно? В звучание смеха вернулись ноты смущения. Тэхён успокоился. — Нет, просто напиши мне. — Как? У меня нет твоего номера. Протянув пустую ладонь, Чонгук многозначительно поманил пальцами. Тэхён всполошился, полез в карман, уронил блокнот из-за спешки и едва не спугнул Гертруду. Всё это для того, чтобы через мгновение, когда Чонгук допечатает, услышать: — Теперь есть. — Стоит ли мне ждать череду фотографий с домашними заданиями? — Нет. Я не привык просить о помощи. — Это я уже понял. Видимо, придётся брать инициативу на себя. «Чонгук, чем занимаешься? Ах, снова уроки? Давай я залезу в твоё окно и всё решу». — Всё ещё звучит как сказка. — И всё ещё ей не является. Трогательная признательность на губах — вот что сказка, и её приятно читать не только в детском возрасте. Тэхёну осталось решить всего одну задачу. Он переписал условие и написал необходимые формулы, а Чонгук в это время убрал книгу на стол и занял руки усмирением пушистой красавицы. — Как твои царапины, кстати? — Всё зажило. — Тэхён оголил плечо, демонстрируя ровный тон кожи без единого шрама. — Хотя ванну принимать первые два дня было неприятно. Щипало адски. — Надеюсь, ты не злишься на неё из-за этого. Гертруда очень спокойная кошка, но иногда в панике совершает глупости. — Такая храбрая кошка, пережила полёт на самолёте — двадцать часов, я верно помню? — но испугалась какого-то старого дерева? — Смена обстановки — это стресс. А в полёте она спала, ничего страшного не происходило. — Надеюсь, вскоре она привыкнет к здешнему климату и перестанет царапать соседей. Держи, домашка готова. Тэхён протянул блокнот, исписанный формулами. Глаза Чонгука восторженно загорелись. — Ты спас меня. Я не очень хорош в физике, а на английском она для меня вовсе древние письмена. — Пустяки. Пиши в любое время. С радостью решу несколько задач, если, конечно, буду свободен. А свободен Тэхён почти всегда. Его друзья являются таковыми лишь в стенах школы, родители не видят необходимости проводить с ним выходные дни: мать предпочитает компанию одиночества, отец занят созданием новой семьи. Приоритетом Тэхён ни для кого не является, а он, может быть, хочет; быть сказочным героем, причиной восхищения в глазах; иметь значение пусть даже для кого-то наивного. — Спасибо, — сказал Чонгук, прижимая кошку к груди. — Я бы обнял, но, как видишь, моя зона подвижности ограничена. Гертруда открыла один глаз, молчаливо намекая на причины. — Всё в порядке, — отмахнулся Тэхён. — Я не люблю обниматься. На милом лице Чонгука возникло удивление. — Не любишь? Почему? — Не нравится. Не знаю, как нужно отвечать на подобный жест. — Ну, когда родители обнимают, ты как обычно реагируешь? — Вместо ответа Тэхён изобразил гримасу отвращения, на что Чонгук рассмеялся. — Понял, постараюсь никогда тебя не обнимать. Тэхёна согрели его слова. Кому-то это могло показаться странным, но для него в уважении не было ничего неправильного. Чонгук узнал, что Тэхён не любит обниматься, и не полез это исправлять. Такое понимание цепляет. — Тогда ещё раз скажу: «Спасибо». Чувства в голосе не были фальшивыми, это звучала, пробиваясь сквозь дрожь, благодарность за помощь и сохранённые часы сна. Тэхён тоже мечтает уснуть, но вряд ли у него теперь получится. — Обращайся. Он перелез через забор и увидел открытые двери гаража. Внутри, облачившись в верхнюю одежду, курил отец. Последний раз Тэхён видел его с сигаретой в руках, когда умер дедушка. Отец тогда уехал в Тэгу на несколько недель, а вернулся с усталым взглядом и целой пачкой сигарет. Первую половину он выкурил сразу, вторую же бросил пылиться в ящик. Сегодня, видимо, случилось что-то серьёзное, раз он о ней вспомнил. Они смотрели друг на друга недолгие секунды, а потом Сокджин потушил сигарету, бросил в кусты и едва слышно произнёс: «Уговори её подняться в комнату. У меня не получилось». После этих слов он сел в машину, оставив Тэхёна в темноте вечера одного. Она сидела на кухонном полу и беззвучно плакала. Осколки ссоры, заботливо собранные отцом, молчали в мусорной корзине; Джонни Уокер пал жертвой семейной сцены — не в первый раз, пора бы ему привыкнуть. Дрожащие пальцы рвали кожу на сухих губах. Ёнсон пыталась спрятать беззвучное «прости», которое всегда шептала, оказавшись в жалком положении, но Тэхён слышал каждый звук. — Мам? Никакого ответа. Тишину нарушали лишь всхлипы и тиканье часов. Мама дрожала, продолжая терзать губы пальцами, смотрела в пустоту, словно что-то в ней различала. — Идём, мам. — Он прав, так и будет, — заговорила она наконец. — Так и будет, ничего не изменить. Раздражение, усыплённое вечерним воздухом, с новой силой закипело в груди. Тэхён чертовски разозлился, когда услышал ссору родителей, но встреча с Чонгуком это исправила: она вернула покой и вселила надежду, что испорченный вечер может быть спасён. Мама, однако, имея привычку портить каждый счастливый момент, убила настроение заряженным, но так и не выстрелившим ружьём. — Поспи, утром всё изменится. — Нет-нет, ничего не изменится. И вообще: завтрашнему дню не быть. Я не допущу этого. — Она замолчала, а потом разрыдалась с такой оглушительной силой, что Тэхён даже испугался. Её надрывный плач сопровождался спутанным пьяным бормотанием: — Не могу, не могу… Сложнейшая из существующих задач: закатить глаза, выдохнуть пренебрежительно и сделать вид, что на подобные угрозы сердце давно не реагирует. — Вставай, тебе нужно поспать, — повторил он и взял за руку, чтобы помочь подняться. — Завтра будет лучше. Ёнсон посмотрела вдруг ясно и отчётливо, словно не прикончила бутылку виски одна. Совершенно осмысленно она сказала: — Прости. Тэхён сжал челюсти, чтобы не сорваться. «Прости», серьёзно? Вряд ли он сможет. Для этого потребуется больше сил и мудрости, чем есть у него сейчас. — Пожалуйста, иди в комнату. Ты устала. Она провела руками по лицу, но стёрла только слёзы, боль же с хмелем остались гореть на щеках. — Хорошо. Но сперва мне нужно в ванную. — Нет, — отрезал Тэхён. Ёнсон замерла, услышав приказ. — Сейчас только сон, а ванну примешь утром. — Но мне надо умыться… — Мам! — Тэхён всё же сорвался на крик. — Через семь часов я должен собираться в школу. Избавь меня, пожалуйста, от своих капризов и сделай так, чтобы утром мне не пришлось убирать воду, которую ты, как всегда, по невнимательности забыла выключить. Или ещё чего похуже. У мамы есть странная непреодолимая тяга принимать ванну в пьяном состоянии. Но все попытки заканчиваются тем, что она засыпает на холодном полу, а просыпается, лишь когда платье промокает из-за забытого крана. Тэхён набрал полную грудь воздуха и предпринял последнюю попытку её убедить: — Прошу, ложись спать. Тебе необходимо выспаться, а завтра всё… — Завтра всё будет лучше, — закончила она за него. — Да, — выдохнул Тэхён. — Завтра всё будет лучше. Вряд ли мама ему поверила, однако всё-таки поднялась и отправилась к лестнице. Он проследил, чтобы она зашла в комнату, накрыл пледом, когда легла, но сделал это небрежно. У себя в комнате он первым делом заметил оставленные на столе наброски. Всё то прекрасное, что с ним случилось за вечер, омрачилось последствиями ночи. Улыбка больше не казалась правильной, а счастью привычно сопутствовали вина и обида. Задача идеального — взрослого поддержать и вдохновить на борьбу. Но Тэхён не идеальный и уж точно не взрослый. Почему-то в его семье об этом постоянно забывают. Он был прав, когда, покидая участок Чонгука, подумал, что этой ночью не уснёт. Вот только он надеялся, что причиной бессонницы будут чувства к воображаемому образу, а не осточертевшее разочарование в потерявшей контроль матери.