Sancta Lilias

Отныне каждый выходной день Тэхён начинал с чтения «Гертруды». Погода с начала января стояла пасмурная, поэтому в особо хмурые дни приходилось тащить стул к окну, чтобы разглядеть строчки на пожелтевшей бумаге. Повествование в написанной Германом Гессе истории было увлекательным, но в то же время вязким и неспешным. На страницах книги задавались вопросы, на которые никто не искал ответ. Точнее, искать-то искали, но найти никак не могли. Для Тэхёна оставалось загадкой, почему это произведение так любимо Чонгуком. Может, дело в концовке? Если так, стоит обязательно до неё дойти. Прочитав установленный для себя в качестве нормы десяток страниц, Тэхён закрыл книгу и привычно столкнулся с обречённым взглядом девушки на обложке. С творчеством Россетти он познакомился несколько лет назад, когда с художественной группой ездил в Глазго на передвижную выставку. Всюду на стенах висели труды великих мастеров, но Тэхён запомнил не их, а очаровательно-возмущённую реакцию Финна на шутку о том, что его рыжие волосы могли бы сместить Элизабет Сиддал с поста главной огненной музы прерафаэлитов. Прошло время, творчество Россетти вновь ворвалось в его жизнь, на этот раз прочно связавшись с именем другого человека. Но кое-что из той выставки Тэхён всё-таки запомнил: отрешённый взгляд, с которым изображённые девушки смотрели то на зрителя, то на пленительную даль за границами картины. Никто, кроме Россетти, не умел так правдоподобно изображать мёртвые глаза, никто, кроме Тэхёна, не умел определять их безошибочно, с первой попытки. Он смотрит на картину «Sancta Lilias» и видит мать. Ему привычны всепоглощающая чернь в глазах, размытие границ цветовых пятен; незавершённость — несчастным всегда чего-то не хватает. Но если героиня картины мертва и ей свойственно отсутствие искры во взгляде, то почему же глаза его живой матери тоже утратили этот блеск? Пальцы снова зачесались — как тогда, в Хэллоуин. Тэхён взял карандаш, открыл альбом на чистой странице, обложку «Гертруды» положил перед собой как образец. Ему захотелось изобразить мать в образе Блаженной девы; с любимыми жёлтыми лилиями в руках, с пустым взглядом, направленным на живых в поисках ответов. Небрежными штрихами он обозначил волосы, от контура рук оставил лишь намёк, а глаза с помощью мягкого карандаша превратил в чёрные непроглядные дыры. Густая тьма — неконтролируемая, способная поглотить чувства наблюдающего. Но этого оказалось недостаточно. Что-то ещё осталось за пределами наброска. Завибрировал телефон. Тэхён удивился, прочитав сообщение от Чонгука: «Ты свободен сегодня?». Он почесал затылок. Кажется, это первый раз, когда Чонгук написал ему сам. Он хмыкнул и отправил шутливо-небрежный ответ, а сам уставился в экран в ожидании продолжения. И оно не заставило себя ждать. Чонгук прислал новое сообщение, потратив на него, должно быть, не более пяти секунд, чтобы Тэхён теперь целую минуту улыбался как идиот, влюблённый неопытно и воздушно. Причиной тому единственный вопрос: «Как ты смотришь на то, чтобы остаться у меня с ночёвкой?»

***

Разнообразия ради, изобразив исключительное послушание, Тэхён постучал не в окно, а в дверь. — Здравствуй, Тэхён. Заходи. Ему открыл Чон Хосок. Он сообщил, что Чонгук убежал в магазин и вот-вот должен вернуться, предложил подождать его в гостиной. Тэхён сел в кресло. Комната, в которой он не так давно отмечал Рождество, без праздничных украшений всё ещё выглядела уютно, словно оттенок тепла ей добавляли не гирлянды и конфетти, а нечто совсем иное. — Не сочти за грубость, но сколько тебе лет? — спросил вдруг Хосок. В руках он держал толстую книгу, на носу сидели круглые очки. Тэхён приосанился, гордясь тем, что впервые может назвать «взрослую» цифру: — Восемнадцать. — Ты, должно быть, знаешь, что Чонгуку семнадцать? — Да, конечно, — ответил Тэхён, слегка смутившись. Он не сразу понял, к чему задан вопрос, но догадавшись, с очаровательной улыбкой добавил: — О, не переживайте. Дальше рейтинга «PG-13» мы этой ночью на зайдём. — Вопросительный взгляд; пауза. — Я про сериалы. Обещаю исключить из программы все виды художественной жестокости. Чон Хосок улыбнулся в той манере, что была присуща многим взрослым: назидательно и одобрительно. — Вот и славно. Однако вместо того, чтобы вернуться к чтению, он приоткрыл рот и собрался сказать что-то ещё, но, к счастью, именно в этот момент вернулся Чонгук. Он зашёл в гостиную в куртке и милой шапке с двумя свисающими помпонами. Тэхён ему улыбнулся. — Почему ты в уличном? — удивился Чонгук. — Домашняя одежда в рюкзаке. Я же не мог идти в ней по улице. Мог; конечно же, мог. Он и не на такое способен. — Переодевайся скорее, — сказал Чонгук. Он снял и бросил куртку вместе с шапкой в соседнее кресло. — Моя комната наверху, — крикнул уже с кухни. Тэхён хотел ответить, что не идиот, и прекрасно помнит, где находится спальня, в которой он часто бывает, но, встретив внимательный взгляд Чон Хосока, передумал. Крепче прижав рюкзак к груди, он несколько раз испуганно хлопнул ресницами. Отец Чонгука спросил: — Ты не забудешь об обещании? Строгий взгляд, требование в голосе. — Конечно, мистер Чон. «PG-13» и никакой жестокости. На его лице появилась добрая улыбка, и Тэхён с облегчением выдохнул, после чего вежливо поклонился и отправился на второй этаж. Переодеваясь, он всё думал о состоявшемся разговоре. Интересно, с чего вдруг такие вопросы? Неужели у него на лице написано, что он предпочитает парней? Ему всегда казалось, что по одним глазам невозможно определить ориентацию человека. Но, видимо, Чон Хосок обладал сверхъестественными способностями. Или же великие умы совершили открытие, о котором Тэхён по каким-то причинам не знал. В комнате было жарче, чем у него дома. Либо здесь лучше отапливали, либо Чонгук не держал окно постоянно открытым, как это делал он сам. Рассматривая книжные полки, Тэхён обнаружил на одной из них подаренный им рисунок Гертруды; в груди неприятно кольнуло. Каждый раз, глядя на рождённые собственной рукой работы, он чувствовал, как рот наполняют незнакомые слова. Недосказанность в каждой линии, в каждом мазке, в каждом банальном оттенке. Слова остались при нём, рисунки, лишённые глубины и смысла, молчали, отказываясь говорить о душевных метаниях своего создателя; потому что дар речи — привилегия искусства, а не жалкого хобби. Чонгук вошёл с огромной миской попкорна. Тэхён по запаху угадал вкус: карамель. — Надеюсь, отец не говорил странных вещей, пока меня не было? — спросил он со смешком, в котором угадывались нервные нотки. — Странных? Это каких, например? — Ну, типа шуток о том, что я к тебе подкатываю. Тэхён хмыкнул, но о случившемся разговоре решил умолчать. Вдруг второе дно ему только почудилось? — Вроде нет. С чего бы? — Я провожу много свободного времени с тобой, теперь ещё пригласил на ночёвку. Ничего такого, разумеется, но мой отец постоянно говорит, что в моём возрасте начинаются первые любовные драмы. Мол, прекрасная пора. Вот иногда и прилетают намёки. Скрестив руки на груди, чтобы унять возникшую дрожь, Тэхён смущённо озвучил: — Но я же парень. — Как раз поэтому он и мог пошутить. Мне нравятся парни. Чонгук поставил миску на заправленную постель, а сам полез за ноутбуком, всем видом крича: ничего значимого не произошло — так, пустяк. Может, и пустяк, но Тэхён всё равно не понимает, как можно сообщить подобное между делом, лениво. — И твои родители знают об этом? — Конечно. Разве может быть иначе? — Как давно? — С тех пор, как я сам узнал. — Чонгук включил ноутбук. Тема обсуждения всё ещё проигрывала в его системе приоритетов планам на вечер. — В общем, если он что-то пошутил или пошутит в будущем, не обращай внимания, ладно? И сам не подумай лишнего. Если я гей, это не значит, что мне нравится каждый парень, с которым я общаюсь. — Я не глупый, чтобы так считать. — Знаю, но всё равно должен был уточнить. Умные люди, как я заметил, чаще других совершают глупости. Тэхёну это казалось невероятным — желание делиться с родителями интимными и важными сердцу вещами. Сам он не рассказывал своим ни об открытии влечения к кинематографическим образам, обычно нацеленных на девушек, ни о первых чувствах, возникших к обладателю мужского начала. О, если бы отец узнал о его первой любви теперь… Чонгук заметил, что Тэхён стоит возле рисунка, и, улыбнувшись, сказал: — Гертруде он понравился. — Что, сама сказала? — Почти. Она иногда запрыгивает на полку и спит рядом с ним. Если повезёт, сегодня ночью сам увидишь. Тэхён вновь посмотрел на рисунок и наклонился, чтобы вдохнуть аромат дерева. Неужели на складе рамка лежала рядом с кошачьей мятой? Его внимание привлёк корешок чёрной книги, стоявшей рядом с рисунком. Название, написанное серебряным витиеватым шрифтом, казалось ярче под лучами настольной лампы. Тэхён поддался искушению, взял книгу и наскоро пролистал её, почувствовав, как ветер истории обдувает ему лицо. На страницах, как ни странно, оказалось больше Чонгука, чем автора. — Ты выделяешь строчки маркерами? — удивился он вслух. — Ну да, а что? Это ведь моя книга. — Смахивает на святотатство. — Книга — не святыня, — разумно заметил Чонгук. — Всё равно как-то неправильно. Не пишешь же ты на стенах. — Пишу. Он указал в сторону окна, и Тэхён увидел под ним небрежные надписи. В тусклом свете ночника прочесть их было невозможно. — А что означают разные цвета? — Розовым я выделяю цитаты, которые мне понравились, зелёным — те, что требуют дополнительного изучения, а голубым, — Чонгук неуверенно запнулся, но всё же закончил, — строчки, над которыми я плакал. — Здесь почти на каждой странице голубой цвет. — Он загнул обложку и прочитал название. — Хорошая? — Мне понравилась. — Скромная оценка для книги, окрашенной слезами. В ней что, кто-то умер? — Почему ты так решил? — Ну, если книга грустная, значит, в ней кто-то умер. Это самый лёгкий способ вызвать слёзы у читателя. Вроде была даже где-то статистика, что самый популярный вид смерти в художественных произведениях — это смерть главного героя или его любовного интереса. Далее по душещипательности идут родители или их ребёнок. Для особо продвинутых ещё существует вариант выкидыша. Это же так грустно, когда жизнь обрывается, не успев начаться. Смерть беременной женщины вообще слёзное комбо. Тэхён хмыкнул и взглянул на Чонгука, заметив, что тот не улыбается. Кажется, он не оценил его шутку. — Умирают тысячи персонажей, но слёзы льют не по каждому, — ответил он серьёзно, из-за чего Тэхён, испугавшись, поспешил съехать с неудачной темы. — Знаю, я просто пошутил. Забудь. Да и всё равно лучшим способ вызвать у читателя слёзы остаётся драматичное убийство животного. Вот уж точно дешёвый приём. Но и эту шутку Чонгук не распробовал. Он забрал книгу и лично вернул на полку. Должно быть, Тэхён угадал, и в книге с голубыми строчками действительно кто-то умер. — Откуда столько цинизма? — спросил Чонгук. К счастью, его тон прозвучал легко, без намёка на обиду, что позволило Тэхёну выдохнуть. — Что плохого в том, чтобы быть циником? Как по мне, это лучше, чем в восемнадцать оставаться наивным. — По-твоему, цинизм — это показатель зрелости? — Ну да. — А я, например, читал, что цинизм отражает не развитие, а деградацию эмоционального интеллекта. Маленькое незначительное замечание, но оно неприятно кольнуло сердце Тэхёна. Что Чонгук вообще может знать об эмоциональном интеллекте? Он же вырос в тепличных условиях, он понятия не имеет, что значит быть открытым для чужих проблем, проявлять понимание там, где хочется по-детски обижаться. На вымышленном образе появились первые кляксы грязного цвета, но Тэхён не позволил им превратиться в лужи. Он вернулся обратно к стеллажу и взял с полки случайную книгу. — Хочешь погадать? — спросил он непринуждённо. — Назови страницу и строчку, а я предскажу тебе будущее. Чонгук поддержал желание не цепляться за узелок обиды и вместе с ним перебежал на другую сторону неровного шва их разговора. — Тридцатая страница, девятая строчка сверху. Шуршание страниц, а за ним сентиментально-романтический шифр: — «Ну, а если уеду — Напишешь?». — Тэхён постучал указательным пальцем по обложке. — Кажется, тебя ждёт путешествие, но в своём маленьком приключении ты не перестанешь ждать писем. Может, моих? — Тэхён хмыкнул, но, глянув на название стихотворения, решил отказаться от этого предположения. — Ладно, теперь моя очередь. Пятая страница, тринадцатая строчка снизу. Повернувшись, он столкнулся с внимательным взглядом Чонгука. О чём он думал, когда так смотрел? Тэхён уверен, что с подобной глубиной возможны лишь размышления о законах вселенной, но никак не о людях, находящихся в шаге от тебя. Он отдал книгу и задержал дыхание в ожидании приговора. Чонгук прочитал: — «Всё цвело и пело в вечер мая…». — Маловато информации. О чём стихотворение? Взгляд Чонгука забегал по строчкам. Он нахмурился, что совершенно не шло его милому лицу. Вместо ответа положил книгу на стол и сказал не типичным для него надменным тоном: — Гадания — глупости. — Я думал, эзотерический романтизм тебе по душе. — Ты приписываешь мне слишком много сентиментальности. Тэхён посмотрел на обложку книги: «Русская поэзия, XX век». — Какая-то грустная поэзия. — Разве это не тавтология? — улыбнулся Чонгук, и эта несерьёзная шутка многое о нём поведала. Тэхён бросил разглядывание полок и упал на кровать рядом с ноутбуком. В темноте тёплой комнаты ему меньше всего хотелось грустить и дуться на вымышленные вещи. — Какой сериал хочешь посмотреть? — спросил он с энтузиазмом. — На твой выбор. Мне бы хотелось узнать больше о твоих интересах. Сам-то ты о них не особо рассказываешь. — Хорошо, подберу что-нибудь для тебя, — ответил Тэхён, игнорируя последнее замечание. — Для начала ответь: какие парни тебе нравятся? Сплошное удовольствие наблюдать, как удивление сменяет хмурость на его лице. Тэхён, упираясь локтями в одеяло, с вызовом глядел на Чонгука. Теперь это его привычка — бросать смущающие вещи небрежно, забывать о необходимости нагрузить слова смыслом. — Это здесь при чём? — Ну, так мне будет проще выбрать сериал с подкупающим тебя главным героем. — Внешность не играет роли. — А я и не про внешность. Если навострить уши, можно услышать, как хлопают его ресницы. Чонгук пожал плечами, не придумав ответ. — Не думаю, что у меня есть типаж. — Ой, да брось. Наверняка ты задумываешься о том, какими хочешь видеть отношения; читая книги, разве не представляешь идеальный образ, в который способен влюбиться? Книголюб, не имеющий привычки романтизировать героев — вряд ли такой существует; называющие «грустную поэзию» тавтологией не могут не вздыхать о любви по ночам. — Для меня идеальные отношения — это отношения моих родителей. Тэхён кивнул, получив хоть что-то близкое к ответу. — Если так, то твой типаж — «гордый с виду, но ранимый внутри»: саркастичный, самоуверенный, но добрый; тот, кто будет осаждать чрезмерную любвеобильность насильственным возвращением с романтических небес на рациональную землю. — Это ты сейчас кого из моих родителей описал? — Маму, конечно. Отец у тебя романтик. Ты, думаю, весь в него. Чонгук сел рядом на кровати. Он смотрел в глаза, продолжая искать в них то, что не нашёл в Рождество. Тэхёну стало неуютно под его взглядом, он подтянулся и хотел было сесть, но голос Чонгука застал его врасплох: — Если честно, на пару секунд мне показалось, что ты описываешь себя. От удивления у Тэхёна воздух застрял в лёгких, а сердце грубо ударилось о грудную решётку. Он выдохнул, но тут же сделал глубокий вдох, постепенно возвращая контроль над разумом. — Ты прав, чем-то действительно похоже, — он улыбнулся игриво, в привычной для себя манере, — за одним лишь исключением: я не добрый, я очень-очень злой. «Взрослая» улыбка — Чонгук ему не поверил. — Звучишь как котёнок, который рычит перед тем, как его погладят. — То-то я гляжу у тебя руки в царапинах. Часто доверяешь хищникам с милой мордашкой? — Это ты, что ли, хищник? — он хохотнул. — Да. И прямо сейчас со всей хищностью я собираюсь включить сериал о призраках, чтобы не дать тебе уснуть. — Я не боюсь призраков, — в очередной раз напомнил Чонгук. — Что ж, это мы сейчас и проверим. Результат: боится. Чонгук вздрагивает от каждого резкого звука, отклоняется от экрана, когда чувствует, что вот-вот выскочит скример. «Если использовать такие примитивные приёмы, напугать можно кого угодно». Тэхён над его реакцией откровенно смеётся — по-доброму, не забывая извиняться после каждого рассерженного взгляда, ведь несмотря на «примитивные приёмы», Чонгук признаёт, что сюжет увлекает, а красота сыгранных диалогов не уступает книжным аналогам. Выбор сериала получился идеальным, если не учитывать тот факт, что обещание, данное Чон Хосоку, он не сдержал: рейтинг оказался выше «PG-13». Они уснули около часа ночи. Точнее, уснул Чонгук, а Тэхён залез под одеяло, чтобы, потратив несколько минут на поиск удобной позы, лечь на спину и уставиться в потолок. Густая тёмная ночь продлилась минуту, а затем, когда привыкли глаза, она прояснилась настолько, что стали видны очертания всей комнаты; холодная серая палитра, скучный монохром. Тэхён так усердно пялился в одну точку, что в какой-то момент поверил: утром на её месте появится дыра; и тогда просочится чердачная пыль, упадут воспоминания, созданные задолго до его рождения, страшные легенды ударят по голове. С Чонгуком под одним одеялом душно. То ли минус закрытого окна, то ли последствие жара в юном теле, не привыкшем скрывать проявления чувственности. Тэхён потёр ступни друг о друга в попытке усмирить зуд, но чесалось не только тело, чесались мысли, поглощённые желанием увидеть Чонгука в темноте. Его лицо, даже во сне направленное к небу, наверняка подсвечено сиянием, окутано любовью луны. Тэхён почти проиграл эту битву, но от взгляда на спящего друга его отвлёк скрип, донёсшийся сверху. Последовавшая тишина не дала ответов. Образ призрака, закутанного в шаль из выдумок, появился перед глазами Тэхёна. Неужели все шутки о Салли правда? Может, он ошибся, и телесность смерти не была больным воспалением людской фантазии? Снова скрип. Тэхён воображал шаги на месте каждого звука. Интересно, это ли чувствовал сумасшедший Джон, когда, поднимая голову, искал источник шума? Догадывался ли он в ту роковую ночь, что сквозь слои досок и пыли смотрит на мёртвое тело? «Кап-кап» — таков голос утраты, встреченной слезами. Но чьи это слёзы, кто их пролил? Ещё один скрип — на этот раз такой громкий, что Тэхёну приходится толкнуть Чонгука в плечо и разбудить. — Ты это слышал? — Мм? — Шум наверху. — Тебе показалось. Обычный сквозняк. — Нет, это были шаги человека. На чердаке кто-то есть! Чонгук сонно почесал глаза и нехотя открыл их. Глянув наверх, он не услышал то, что слышал Тэхён пару секунд назад. — Ну, и кто из нас на самом деле боится призраков? Кажется, у тебя разыгралась фантазия после сериала. — Чёрт, да послушай же! На удачу Тэхёна именно в этот момент скрип повторился в четвёртый раз. Чонгук приподнялся, нахмурил брови и уставился в точку, которую почти час буравил взглядом Тэхён. — Теперь слышишь? — Что это? — Призрак Салли, — прошептал Тэхён. Чонгук покачал головой, отказываясь принимать столь вздорный вариант, и предложил альтернативу: — Наверное, Гертруда. — Поверю только в том случае, если она весит не меньше шестидесяти фунтов. Когда скрип повторился в пятый раз, Чонгук с включенным на телефоне фонариком отправился к двери. — Жди здесь, — скомандовал перед уходом. — Вот ещё! Я иду с тобой. Хочу посмотреть на призрака. — Да нет там никакого призрака! — Я один, что ли, слышал скрип? — Это Гертруда! Её нет на полке рядом с портретом. Видимо, Хвиин случайно заперла её на чердаке. — Всё ещё не верю, что комок сахарной ваты способен издавать такой шум. — О, ты многого не знаешь о её талантах. Однако, несмотря на храбрый тон, телефон в его руке всё-таки подрагивал. Тэхён не осуждал, он и сам после сериала о доме с жуткими призраками был готов поверить если не в них, то в силу воображения, которое под влиянием искусства способно разыграться не на шутку. Они прошли мимо спальни родителей Чонгука, поднялись по короткой лестнице, реагирующей на каждый трусливый шаг. Как будто зловещая ночь и без того была недостаточно скрипучей. Чонгук вручил Тэхёну телефон, а сам, коснувшись замочной скважины, совершил пугающее открытие: — Ключа нет. — Что это значит? — Это значит, что ты был прав: внутри кто-то находится. Тэхёна новость о собственной правоте нисколько не обрадовала. — Может, родители его спрятали? — Нет, мы всегда держим ключ в замочной скважине, чтобы не потерять. Ну-ка, дай сюда… Он забрал телефон обратно и, не дожидаясь, пока страх полностью поглотитель его, толкнул дверь одним уверенным движением; Тэхён испуганно сжался. На чердаке было темно, свет почти не пробирался сквозь маленькое окно в другом конце комнаты. Чонгук поднял фонарь и зашипел, когда увидел причину шума: — Хвиин, какого чёрта ты не спишь?! Младшая сестра стояла в центре комнаты, сжимая в руке ключ, а рядом, повиливая хвостом, сидела кошка. Чонгук тоже оказался прав: и Гертруде нашлось место на чердаке. — Здесь птица, — воскликнула Хвиин. — У неё сломано крыло. Печенька, мы должны помочь ей! Лишь после её слов Тэхён обратил внимание на чёрное тело, трепещущее под ногами. Окно было не только маленьким, но и открытым. Кажется, птица проникла внутрь и, кружа по захламлённому пространству, умудрилась обо что-то удариться. — Да, печенька, нельзя же её здесь оставлять, — сказал он, прижавшись плечом к Чонгуку. — Хотя Салли, думаю, обрадовалась бы призраку питомца. Поймав укоризненный взгляд, Тэхён изобразил участливую вину, но забавляться над ситуацией не прекратил. Чонгук бегло осмотрел комнату в поисках решения проблемы. — Спустись на кухню, — сказал он сестре, — достань небольшую бутылку из ведра с пластиком для переработки, наполни её тёплой водой и принеси сюда. — Когда Хвиин бросилась выполнять просьбу, Чонгук повернулся к Тэхёну. — Если я ещё хоть раз услышу от тебя слово «призрак»… — Что тогда? — Я сделаю то, что тебе не понравится. — Меня не так-то просто напугать. — Я тебя обниму. Из груди вырвался громкий смех, но Тэхён оборвал его, когда вспомнил, что родители Чонгука уже уснули. Он прикрыл рот ладонью в попытке остановить веселье, вызванное детской, но оттого ещё более очаровательной угрозой. — Это ещё зачем? — Ты, наверное, напуган. Объятия тебя успокоят. — Что? Я не напуган! И вообще, это у тебя фонарь в руке дрожал, когда мы сюда поднимались. — Ничего подобного. — Дрожал! И знаешь, что ещё? — Тэхён подался вперёд. Неряшливые после сна волосы дрогнули от бесконтрольного шёпота: — Призрак, призрак, призрак, призрак… Чонгук схватил за запястье. Не притянул и не оттолкнул — лишь дал понять, что сделает то, о чём обещал, если Тэхён не прекратит дразниться. А Тэхён не дразнится, он глупо кричит: «Я хочу объятий, о которых не умею просить словами». Последний «призрак» на ушко, заглушённый ударом оконной рамы о стену (разбушевался ночной ветер); сверкнул взгляд, как молния на чёрном небе, хватка на запястье усилилась, Тэхён закрыл глаза. Но в мучительной секунде тишины он почувствовал не руки на плечах, а горячее дыхание на щеке. — Я набрала воду, печенька. Всё исчезло, остался только холод на коже. Тэхён открыл глаза и увидел, что Чонгук стоит уже возле сестры, проверяя, насколько крепко она закрутила крышку бутылки. Как он мог так быстро убежать? Был ли он вообще рядом, не потерял ли Тэхён счёт времени, пока ожидал нежности? Отрицание — не ответ, но вытекающий вопрос: если Чонгука не было рядом, кто согрел его щёки дыханием? Поцелуй призрака; поцелуй душевных терзаний. — Теперь найди пустую обувную коробку, — сказал Чонгук сестре, — и положи в неё эту бутылку. Сам он тоже бросился что-то искать, перекладывая хлам с полок на деревянный пол. По дёрганным движениям Тэхён догадался, что момент неловкости в темноте занимал и его мысли. Так что же это было? Гертруда, всё это время сидевшая на полу, лупила птицу лапой за каждую попытку взлететь, из-за чего та падала обратно и ударялась о пол грудью. — Что ты собираешься делать? — спросил Тэхён, поднимая кошку на руки. — Спрячу птицу в коробку до утра, — отозвался Чонгук, — а завтра отвезу её к ветеринару. — Она доживёт? — Не знаю. Но выбора у неё нет. Крылья птицам я вправлять не умею. Гертруда с громким урчанием прижалась к плечу, на котором в октябре оставила глубокие царапины. Мягкая шерсть щекотала кожу, и Тэхёну хотелось по-детски хихикать, но он держал себя в руках, чтобы не разрушать образ взрослого серьёзного человека. — Нашла! Хвиин, сидя на полу, смотрела, как Чонгук аккуратно заворачивает птицу в старое полотенце. Справившись, он положил её в коробку рядом с бутылкой тёплой воды и накрыл продырявленной крышкой. — Она проведёт здесь ночь, а утром мы отвезём её к доктору, договорились? Хвиин кивнула, после чего Чонгук отправил её спать, а сам подошёл к Тэхёну забрать кошку. — Прости, что тебе пришлось наблюдать за этим. Иногда у нас в доме творится чёрт-те что. — Всё в порядке. Главное, что мы так и не встретили призрака. Оба вздрогнули, услышав последнее слово; Чонгук опустил голову и шаркнул ногой, поднимая в воздух перо, оставленное раненой птицей. В темноте минуту назад между ними возникло нечто лёгкое и неосязаемое, но чем бы оно ни было, остались от него лишь запах чердачной пыли и ночной мороз. — Надо ложиться, — неловко произнёс Чонгук. — А то утром к ветеринару повезут не птицу, а меня. — Может, всё-таки к терапевту? — Нет, — он усмехнулся. — Без сна я не человек, а четвероногое животное. Так что сперва к ветеринару и лишь потом, после успешной эволюции, можно о терапевте подумать. Сквозь щель в комнату проникал холодный воздух. Тэхён подошёл к окну, чтобы закрыть его, и произнёс без задней мысли: — Вот так оставляешь окно открытым, и кто-то непременно в него забирается. — Видимо, такова кармическая судьба этих стен. Как кармическая судьба птицы — восстанавливать крылья и снова летать, будто ей не доводилось падать и разбиваться, будто в тёмной глухой ночи на её пути не вырастали преграды; как кармическая судьба Тэхёна — залезать в чужой дом и просить, чтобы ему позволили в нём остаться. Он сделал вдох и наполнил грудь январским дыханием; на язык упали отсечённые резцами слова. — Идёшь? Идёт, выходит, пересекает порог и забывает о сомнениях, как только мистическое место остаётся позади. Призраки живут на чердаке, и теперь среди них живёт тот, что мучается неозвученным вопросом: «Что, Чон Чонгук, ты собирался сделать в темноте?»