Твоя ойкумена

Зной пустыни Аравийской и холод чёрного берега в Атлантическом океане – так бы описала его архангелу правосудия, попади душа на весы. Михаилу потребовались бы объяснения, отчего эфирная столь тяжела. – Духота… – саданула я по начинающему обрастать кожей мифическому фону между нами. – Срочно надо на воздух. Потерявший базовый человеческий талант к одухотворению букв через речевой аппарат положительно откивался, и мы, путаясь в неловкости моментов сбора, вырвались наружу. – Вы когда-нибудь думали о нелепости сущего? – нашёлся Алекс перед тем, как закурить. Морозность, как по волшебству, испарилась с лица навестившей пораньше зимы. Я больше не зябла. В племени летне-осенних представителей землян это воистину принималось за чудо, поэтому, украв кольцо всевластия у девочки по имени Анна, на дебаты вышел внутренний Гераклит. – Думала, – закрепилось короткой паузой, – о лепости. Мы зашагали по мощёному, устланному светом фонарей, переулку. Судя по виду и запаху, он курил Chapman, ароматизированные десертными нотами брауни. В бестолковых попытках слезть с кондитерской иглы, я тестировала их, как плацебо. А он… Он, непохожий на сладкоежку, явно ожидал от меня развития заданной доктрины. – Сущее изменчиво. – растолковала я с придыханием, нащупывая в кармане лазоревый Brusko. – А материя, если её погреть в руках, точно полимерную глину, делается гибкой и послушной. Вдох – затяжка. Выдох – гуща пара в небо. Мне по нраву отслеживать перепляс дыма; куда приятнее стандартной медитации. Он слушает, не перебивая. Ждёт слов, не заглядывая в пурпурную тьму горла. Идёт рядом или просто низко летит, благородства ради удостоив чести? – То есть, в руках бездаря и размягчённое претворится в несуразный пустяк? – стихающе предположил Ал. Я замедлила шаг в потребности насладиться послевкусием вопроса. – Бездарь – громко сказано. Среди людей немало одарённых, но у всех своя зона мастерства. Левым плечом, близ которого он бесшумно реял, мне явственно почуялась созревшая в нём увлечённость. Александр чуть ускорился, чтобы после идти задом наперёд. И что у парня за маниакальная блажь – смотреть на адверсэра* практически вплотную? Он предвкушающе разулыбался. – Давайте поиграем в ассоциации… – ожил задумчивый. – Где, по-Вашему, моё место? Надеясь хоть на минутку прикрыть обескураженность, заставшую врасплох доселе подконтрольные эмоции, я перевела взгляд в сторону сужающейся к востоку аллее и в который раз затянулась землянично-морозной жижей. – Вы кшатрий*. – выпарилось к звёздам. – И Вы заблудились. Алекс приостановился. Богатый гетерохромный мир паренька по-видимому, следуя наружному примеру, затаил дыхание. – Ау, Анна! – вдруг отмер и заголосил мужчина. – Аууууууууу! – Тише… – зашептала я, спустя миг экспромтом оказавшись впритык к его телу. Моя ладонь закрывала его рот, а подмёрзший тыл её ощущал тепло, исходящее от широкой улыбки. Сдавалось мне, он сейчас расплачется то ли от счастья, то ли от безумия. – Так верните меня. – деликатно обхватив лунную белёсость пальцев своими солнечными, тоном соскучившегося любовника провестил Ал. – Он назвал тебя брахманом*, Гефестион! – разверещался кудрявый сатрап из царской свиты. – Слышал, Клит? Старик с кучей ослиного дерьма на башке назвал нашего Патрокла равным жрецу! – Что? – прыснул гоготом успевший напиться военачальник. – Мальчишка едва возмужал! Куда ему до бесед с богами? Я молча лежал на боку вдоль индийской тахты, пил вино, смешанное с туземной водой, и надзирал спектакль ревности, зависти, оскорблённого самолюбия двух ненасытных грифов. – Ну, говори, сын Аминтора! – затравил Клит. – Как тебе звание? Генерал ты никудышный, может попытаешь счастье в шестёрках Махадева? Чёрный служил отцу Александра, одноглазому Филиппу, при жизни того, и привык бить грубо, напрямик, чего бы удар ни касался. Старая закалка была хороша на войне, но в мирной обстановке роднилась с предрассудками. – Полагаю, – глотнул я, – почтенный ошибся. – Верно. – подтвердил расположившийся неподалёку диадох Эвмен. – Гефестион на своём месте, Клит. Тогда как ты своего не знаешь. Осушив кубок, истец уставился на адвоката. – Ты прав. Я не шавка! Я не поклоняюсь ни тебе, ни Александру. – зарычал сподвижник. – Если бы не я, его бы сожрали падальщики ещё при Гавгамелах! Во мне закипело пламя оскорблённого. – Уверен, Александр благодарен тебе. – вклинился мой вердикт. – Но ты зазнаёшься, сын Дропида. Не помог бы твой меч, спас чей-нибудь другой. Он несёт идею, и его хранят боги. – Славно рассуждаешь, малыш, – отозвался Клит, – да не тебе тем заниматься. Как сказал твой друг Эвмен: знай место и не тявкай.