Open Yourself

      Небольшой отпуск в Германии заканчивается слишком быстро. Чонгук не успел глазом моргнуть, как за несколько прогулок компанией одних омег по столице и одной длительной поездки втроём до Кёльна, пролетела неделя. В один из дней за завтраком Тэхён просто поставил младших перед фактом, что намечается поездка, и чтобы те собирались. Куда мужчина их везёт, Чонгук не мог понять долго, даже когда они пронеслись мимо таблички с названием города. А вот Дани подскочил на заднем сиденье, тараторя что-то на радости.       — Это то, о чём я думаю? — чуть наклонившись к переднему ряду, спросил Даниель. Тэхён кивнул, не отрываясь от дороги, а Чонгук, покосившись на мужа и друга, продолжал быть в неведении.       По сути, Чонгук ничего, кроме учебных пособий, в своё время, и не видел. Горы учебников заменяли скроллинг лент социальных сетей, а историю учил только по школьной программе, не углубляясь во что-то сильно. Инкубаторский — именно так он мог назвать себя.       До десяти лет особо некому было с ним возиться и разъезжать по странам и городам, а потом — Англия, дальше которой он ничего не видел. Даже там Чонгук не особо уделял чему-либо внимание, мог только изредка проникнуться духом Рождества, потому что из учебников его просто вытягивали, а вся беготня в честь праздников вокруг затягивала сама собой. Чонгук не вырос заточенным только под учебный материал: он жил, видел, что происходит вокруг, но особой тяги это изучить, посмотреть и потрогать не было. Он просто знал о мире, но не сам мир.       Его однажды даже спросил один из учителей: «Ты учишь столько языков, чтобы потом побывать в этих странах?» А бывший Чон промолчал, только покачав головой в отрицании. Если призадуматься, то если бы не Тэхён, вряд ли он побывал бы где-то ближайшие лет пять так точно. Не свяжи он свою жизнь с Дьяволом, стал бы студентом и, окончив университет, наверняка бы вышел замуж за какого-нибудь альфу при деньгах, если бы постарался Хосок, или же за самого простого, среднестатистического, с которым не выезжал бы дальше Чеджудо.       И опять же, сводится всё к тому, что он правильно сделал выбор в пользу Ким Тэхёна.       Оставляя машину на одной из парковок и идя ещё какое-то время пешком в компании с умиротворённым Тэхёном и воодушевлённым Даниелем, Чонгук делал мысленно пометки для самого себя, что нужно всё-таки хоть немного, но разбавить свою жизнь чем-то обычным. Ему ведь только девятнадцатый год пошёл, но он уже не понимает половины того, о чём лепечет его друг.       Когда они дошли до достаточно людной, по сравнению с остальной улицей, площади, Чонгука словно вбивают в землю гвоздями. Огромная постройка Кёльнского собора возвышалась перед ними величественно, заставляя сердце биться как бешеное. Необъяснимое чувство. Чонгук не был любителем посещения каких-либо достопримечательностей, но теперь у него есть одно из самых ярких воспоминаний, которое не испортили даже шесть часов дороги в одну сторону. Увидеть своими глазами Кёльнский собор, ради которого они и ехали сюда, несравнимо ни с чем.       Легенда о Дьяволе и архитекторе, которую ему тихо рассказывал Тэхён, вставший рядом, рисовала улыбку, меняя взгляд на собор. Теперь ощущения совсем другие, потому что перед тем, что было построено с помощью Дьявола, стоят два точно таких же. Символично.       После прогулки, всеобщим решением было принято остаться в Кёльне на ночь, чтобы отправиться в Берлин уже утром. На выбранный мужчиной отель Чонгук не обратил даже внимания, давно привыкнув к тем суммам, которые мог себе позволить тратить муж. Больше продолжали забавлять реакции друга, который старался держать лицо, не показывая удивления или, как бы он сказал, «ахреневания». Поужинав и разойдясь по номерам, где ни одного из Кимов не волновал интерьер. Кому он в принципе нужен, когда взгляд сразу упал на широкую кровать, в дорогую постель которой Чонгука вжимали с остервенением следующие полночи?       На утро за руль сел Чонгук, воодушевлённый вести машину шесть часов. Тэхён беспротестно вскинул на эту инициативу руки и сел на переднее пассажирское. Потому что кто откажется от такой возможности? А для омеги стало удивлением, что Тэхён и Даниель, сидящий на своём законном заднем сиденье, общались, перекидываясь какими-то словами и даже негромко смеясь.       По приезде домой в Берлин Дани первым делом показывает то, что они со старшим обсуждали в начале дороги. Чонгук замер в очередной раз за день, смотря на фотографии: он стоял на площади перед этим мрачным величием, а за его спиной Тэхён, стоящий практически вплотную. Омега даже не заметил момент, когда лучший друг успел сделать несколько снимков их пары. Они на фоне собора смотрелись слишком гармонично и правильно, словно там и было их место.       — Тэхён, кстати, попросил скинуть ему эти фотки, — хмыкает друг. — И я видел, как он ставил одну из них на заставку.       Несвойственная смущённая улыбка тут же нарисовалась на губах, а заставка в телефоне обновилась.

***

      Уезжать через такой короткий срок, как неделя, не хотелось никому. Но работа не ждала, а требовала наконец-то вернуться. Как и учёба англичанина.       — Почему ты ещё не собран? — стоя на пороге гостиной, Тэхён изгибает бровь, гдядя на умиротворённого папу, спокойно попивающего кофе в домашней одежде.       — А я разве не сказал, что останусь подольше? — опуская чашку в блюдце со звоном и поднимаясь. — Это у вас работа и учёба, а у меня-то что? — плавно подходит к сыну и стряхивает невидимые пылинки с его плеч. — Побуду здесь ещё пару недель, наверстаю с дедушкой упущенное, — вскидывает голову и смотрит тому в глаза.       Заверяет и убеждает, что всё хорошо. Немо просит сына дать ему время.       — Уверен?       — Более чем, сынок.       Ни в голосе, ни в руках больше не прослеживалась дрожь. Уён был спокоен и лёгок, как обычно. С папой удалось поговорить только на второй день их пребывания здесь. Что Кристоф, что Уён, первый вечер, оставаясь наедине, избегали друг друга. Они лишь перекидывались парой фраз, словно деловые партнёры, а не папа и сын. Только на следующий день, когда Тэхён уехал на встречу, а Чонгук и Дани успешно ретировались из поля зрения старших, оставляя тех опять наедине, оба смогли набраться смелости. Взяв пару бутылок вина, бокалы и закуску, они скрылись в бывшем кабинете Августа, закрывшись на пару часов точно. Откровения, переживания — всё, что сидело не один десяток лет на душе, лилось нескончаемым потоком.       И Уён честно готов признать, что папа колоссально изменился: из закрытого и покорного супруга в своенравного и свободного вдовца. Именно таким его было видеть куда приятнее.       Лу, встретивший их на пороге дома, лишь спросил о том, как прошёл отдых и поездка в целом, не спрашивая о причине отсутствия Кима-старшего. Двадцать первый век всё-таки, а они не настолько ещё стары, чтобы не уметь пользоваться телефонами.       — Спасибо, mein Teufel, — закрывая за собой дверь в спальню и прильнув к широкой спине супруга, зашептал Чонгук. — Не спрашивай, за что, просто спасибо. Спасибо, что в очередной раз показываешь мне то, что от меня скрывали.       — Я понял, о чём ты, душа моя, — развернувшись к омеге лицом и цепляя руку для поцелуя. — Не нужно благодарить меня за такие простые вещи. Только скажи, и я весь мир положу к твоим ногам.

🗝

29 сентября

      Вас когда-нибудь окатывало ледяной водой? Нет? А вот Чон Хосока, когда он находился на одной из конференций — да. Звонки разрывали сначала его собственный телефон, затем и телефон секретаря. А в один момент в конференц-зал влетел Юнги, заставляя сначала впасть в ступор от своего появления, а потом и от одной короткой, но понятной фразы: «Рожает».       Сейчас, спустя неделю, Хосоку впервые не страшно от таких резких перемен. Конечно, рождение сына было ожидаемым событием, но Чон как-то потерялся во времени и не заметил, что прошёл положенный срок. За то время, пока они находятся в больнице, Хосок верным цербером охраняет Миндже и Хёну, не пуская никого в палату. Даже Юнги с Чимином, которые приезжали навестить их. Становление отцом он разделял вместе с Намджуном, у которого Джина и их сына вот-вот должны будут выписать. Как и предполагалось, оба разродились практически в одно время, с разницей всего в пару дней.       И всё бы хорошо, но в голове происходящее не укладывалось до сих пор.       Дети.       Они стали родителями.       — Каково это — быть отцом? — спросил Юнги, стоящий рядом. Он был единственным, кто мог себе позволить покурить. Хосоку и Намджуну, которые находились практически всё время рядом с омегами, не хотелось благоухать сигаретным запахом.       — А какого быть единственным без детей? — хмыкнул Чон. — Меня на самом деле до сих пор потряхивает. Потому что думать, что у тебя скоро родится ребёнок, и знать, что он уже родился — абсолютно разные вещи.       — Особенно когда понимаешь, что он совсем крохотный и нуждающийся в тебе, — кивнул Намджун. — Странное чувство.       — Мне такое ощутить дано не скоро, — кидая окурок в мусорку, улыбается Мин. — Мне не жмёт, а Чимин ещё юн для того, чтобы становиться папой.       — Мой на год всего старше. — Хосок пихает брата в плечо, посмеиваясь.       — Да, но и вам не жало. А тут видишь как, — пожимает плечами Юнги. — Да и я не единственный без ребёнка, если брать во внимание и старых членов нашей семейки. Тэхён с Чонгуком тоже не особо гонятся за родительством.       Хосок в секунду грустнеет. Он всегда думал, что, когда родится его первенец, именно Чонгук будет тем, кто обрадуется больше всех. Признаться честно, Чон бы очень хотел увидеть младшего брата, держащего Хёну на руках. Но единственный родной по крови, помимо теперь и сына, человек находился по ту сторону выстроенных между ними баррикад. И выпадет ли ему шанс такое увидеть — маловероятно.       Но ведь маловероятно — не равно нулю...       — До сих пор не могу поверить, что вы стали отцами, — качает головой Юнги, поднимаясь по ступеням обратно в больницу. — Джун, как Хёнсу и Джин?       — Джин, к удивлению, полон сил. Ещё пара дней реабилитации, и нас выпишут.       — Главное, что оба здоровы.       Нелёгкая беременность Джина обернулась такими же родами неделю назад. Намджун был готов разнести всё родильное отделение к чёртовой матери, стоило только услышать крики супруга. Пара седых волос у него появилось точно. Благо рядом находился папа, мало-мальски успокаивая сына. Сердце разрывалось, а зверь внутри бился в злости и желании ворваться в родильный блок. Но спустя долгие несколько часов ему сообщили, что с Сокджином и ребёнком всё в порядке. Когда ему в руки дали маленький кряхтящий свёрток, руки окаменели в страхе уронить. Он не дышал даже, заворожённо смотря на ребёнка.       Приехавшие тогда к брату Юнги и Хосок ещё долго пытались растормошить новоиспечённого отца, а потом и Хосока пришлось откачивать. Миндже тоже далось нелегко, как и предполагалось, учитывая его рецессивный ген и перенесённое событие на ранних сроках. Они сейчас точно так же находятся на реабилитации, потому что для Лима даже элементарно подняться — проблема.       Спустя какое-то время Намджун уходит к Джину, а Юнги и Хосок так и продолжают стоять на улице.       — Знаешь, я, наверное, только сейчас осознал, что мы давно не подростки, — хрипло смеётся прокуренным голосом Юнги под удивлённый взгляд Хосока. — Ну, просто все эти дела клана и бизнеса были с нами с рождения. Так что для меня это не было чем-то вроде осознания, что детство закончилось. Да, мы рано потеряли отцов и заняли место глав семей, но это не было чем-то колоссальным и особо тяжёлым, как у того же Тэхёна, на которого свалилось всё дерьмо, когда Соджун откинулся.       Хосок кивает головой, понимая суть слов. Он с Мином полностью согласен. После смерти отца на него легла ответственность как главы не только Смеральдо, но и семьи Чон. Он должен был незамедлительно встать на место Хюндже, став крепким плечом для папы и Чонгука. И он стал. Просто потому, что отец готовил его к этому. При всём при этом он так и продолжал оставаться подростком.       — А что изменилось?       — Мы начали создавать семьи, — с лёгкой грустью отвечает Юнги. — У двоих уже даже дети родились...       — Ты идиот? — изгибая брови, начинает смеяться Чон, а брюнет в лоб не понимает, что так развеселило брата. — Ты первый из нас четверых, кто женился, — кивает на обручальное кольцо Мина. — Или ты уже забыл?       — Ни в коем разе не забыл. Просто... это немного другое. Жениться можно и по малолетству...       — Детей сделать тоже.       — Да, но тут куда больше ответственности. Осознавать, что не будет как раньше. Ты не пойдёшь жаловаться родителям на что-то, потому что ты сам родитель, и уже твой ребёнок идёт жаловаться к тебе.       Пусть Куан и не откажет своему ребёнку в том, чтобы тот полежал у него на коленях, как в детстве, и пожаловался на что-то.       Для своих родителей мы всегда остаёмся детьми, сколько бы нам ни было лет.       Хосок с теплотой смотрит на некровного брата. И пусть он смеётся, но разделяет с ним это чувство. Он теперь отец. У него есть сын... Ужас. И в какой-то момент горло сдавливает до перекрытого кислорода, а сердце начинает бешено колошматить о грудную клетку.       — Хо, всё хорошо? — Юнги укладывает руку на его плечо, обойдя и обеспокоенно заглянув прямо в глаза.       — Да, — кивнув. — Просто предчувствие странное…       — Ну, это тебе к Намджуну, папаша, — хмыкает Мин. — Он, должно быть, уже у Джина, сходи к ним.       — Да, хорошо.       Юнги уезжает, а Хосок стоит так ещё недолго, пытаясь самостоятельно разобраться, что не так. Его начинает потряхивать. Неприятно. Зайдя внутрь здания, ноги сами ведут в палату, чтобы увидеть Хёну и Миндже, к которым неспокойная душа тянется. Толкая дверь, сердце пропускает последний удар, потому что Хосоку кажется, что оно остановилось и больше не будет биться.       В палате только спящий в кроватке Хёну. И никого больше.       Ни Миндже, ни его вещей. Ничего. Кажется, даже запаха нет.       Альфа вылетает из палаты, бешеными глазами бегая по проходящим мимо, и наталкивается на хмурого Намджуна.       — Что случилось? — хватая за плечи и стараясь поймать хоть малейший контакт с Чоном.       — Миндже. Он не заходил?       — Нет, — посерьёзнев в мгновение. — Ты же сам говорил, что ему пока трудно встать даже….       — Намджун, его нет в палате. Ни его самого, ни его вещей.       Тело пробивает крупная дрожь, и вместе с ватными ногами мужчина чуть ли не оседает на холодный пол.       — Так, — Ким подхватывает того под руки и усаживает на сиденье вдоль стены. — Сиди здесь, я сейчас поищу его. Да и потом, тут камеры повсюду. Он не мог далеко уйти. Слышишь, Хо?       Хосок заторможено кивает, слыша брата словно сквозь толщу воды. Ему сейчас нужно к сыну. Ему нужно успокоиться. Нужно знать, что тот в безопасности. Намджун ведь правильно говорит. Тут везде камеры. Может, Миндже всё же смог встать и решил просто пройтись. Он поднимается на ноги, и Намджун опять ловит его:       — Куда?       — К сыну. Он там один остался.

🗝

Час назад

      Одна из маленьких во всех смыслах, но главных радостей в жизни Чонгука, стала новость о рождении племянника. Для омеги наследник брата уже стал отдушиной, невзирая на то, кем был папа этого малыша. Стоило перешагнуть порог родильного дома, Ким широким и поспешным шагом направился в послеродовое отделение, где находился его недавно родившийся племянник. У Чонгука, безусловно, была цель в виде Миндже, но сердце тянулось к новой жизни, заставляя отложить дела немного на потом.       Убедившись, что внутри нет брата, Чонгук шагнул в палату, заполненную дневным светом из окна, и его сердце ёкнуло. Вот стоит он, который в свои почти девятнадцать окунул руки выше, чем по локоть в кровь, а вот лежит он, чистый и непорочный малыш. Казалось, что он не мог себе позволить даже дышать рядом с ребёнком, который сейчас тихо сопел в больничной кроватке для новорождённых. Переведя дыхание, омега сделал ещё один шаг к ребёнку. В альфочке, пусть он и был ещё совсем мал, уже прослеживались чёткие черты. Нет, не Хосока — своего отца, а Миндже — своего папы. Лисьи глазки, которые открылись в пробуждении из-за чужого присутствия, сейчас завораживающе изучали омегу, стоящего менее чем в полуметре от него.       — Здравствуй, малыш, — улыбнувшись, тихо произнёс Чонгук. — Я твой дядя, — осторожно протягивая мизинец к расправленной ладошке младенца. — А ты у нас… — замешкавшись, парень поднял глаза на бирку, — …Хёну. Чон Хёну, — с гордостью и ещё шире улыбнувшись. — Мы все вас очень ждали, маленький господин Чон. И я, и дядя Тэхён.       Хёну, не издавая ни звука, внимательно наблюдал за своим дядей, морща носик, словно пытаясь распробовать чужой запах. Чонгук же, заметив попытки ребёнка, постарался максимально смягчить ядовитый запах, чтобы тот не был уж слишком резким.       Миндже, находившийся на койке в паре метров от них, старался не дышать. Понимал, что час пробил: Дьявол пришёл за ним с невидимым, но подписанным самим же Лимом договором. Радует одно: Чонгук всё же имел человечность и не пришёл сразу после родов, чтобы ткнуть этим самым договором ему в лицо. Однако теперь, когда младший здесь, по спине бежит холод от осознания и отчаяния. Чонгук пришёл не только для того, чтобы увидеть племянника. Но и за ним.       — Почему ты ещё не собран? — не отрывая взгляд от ребёнка, Чонгук меняет тон в голосе, обращаясь к Миндже. — Тебя вроде как должны были предупредить о моём визите.       Вдох. Выдох. Будь что будет.       — Чонгук, давай всё отменим, — бегая глазами от детской кроватки к омеге.       — Что ты сказал? — взглянув исподлобья и практически зашипев.       Змея.       — Я не хочу уходить, — с трудом свесив ноги с койки, посмотрел в ответ, ища в черноте глаз сострадание. — Хосок... у нас с ним всё наладилось. Он сделал мне предложение...       Чонгук оказался с ним рядом беззвучно и слишком быстро. Чёрный пиджак, покоящийся до этого на локте, был откинут на кресло рядом. Следом за ним полетела папка с документами, которую Лим до этого даже не заметил. А сам Ким, нависая над Миндже, прожигал в том дыру.       — Ты, брюхатый приполз в мой дом и со слезами просил помочь сбежать. Говорил, что не хочешь этого ребёнка. И я согласился помочь. Я, по-твоему, шучу? Мне плевать, что у вас сейчас там и по какой причине ты хотел уйти тогда. Ясно?       — Чонгук, я прошу тебя... Как я оставлю его, — рукой указывая на вновь уснувшего Хёну. — Ему ведь нужен папа...       — Ох, если ты об этом, то не переживай, — хмыкнув, Чонгук подцепил вещи на кресле, на котором, видимо, ночевал старший брат, уселся в то, открыв заветную папку. — У моего племянника будет замечательная мама.       Мама?       — То есть... как? — омега замер, смотря на расслабленного Чонгука.       — Думаешь, мой брат сидел бы и ждал свадьбу с таким как ты? Он не простил Тэхёна, человека, с которым рос всю жизнь. Он не простил меня, своего родного, хочу заметить, брата. Думаешь, он простил тебя, второсортную подстилку, который залетел от него и оказался предателем? По чьей вине я мог погибнуть? Ты слишком высокого мнения о себе, Миндже. Советую спуститься с небес на землю. Ты взлетел слишком высоко.       В руки опустились фотографии, где Хосок на том самом вечере в честь Дня памяти, куда отказался брать Миндже, стоит с молодой девушкой. На вид ей лет двадцать семь. Струящиеся локоны, миловидная внешность, прямая осанка и, дураку ясно, не в дешёвой одежде. Они активно о чём-то беседуют, и Хосок улыбается ей.       — Кто это? — сглатывая ком в горле.       — Дочь одного из директоров нашей компании, — прямо отвечает Чонгук. — Они ворковали весь вечер, и я даже удивился, когда они сели в его машину. Всё думал, как же так, у него ведь есть ты, — Ким театрально хватается за сердце, опечаленно смотря на омегу, хотя на самом деле в глубине души всё ещё держится это омерзение к брату и обида за Миндже. Но во втором — не более чем солидарность. — А потом я понял: все эти милости и, как оказалось, обещания о свадьбе — просто способ наладить отношения и избавить тебя от нервов, чтобы ты смог спокойно выносить Хёну. В конечном итоге, — Чонгук разворачивает папку с документами к Миндже, протягивая ту, — ты был не более чем инкубатор, который родил моему брату наследника. Поэтому, пока я ещё снисходителен к тебе, подписывай отказную и собирайся. Я отвезу тебя на время в другое место.       Слёзы, обрушившиеся горячим водопадом по щекам, не скрылись от Кима, а Миндже даже не собирался их прятать. Омега, поджав губы, нахмурился и постарался не слушать чужие всхлипы, которые резали неприятно по ушам. Крокодильи слёзы.       — Миндже, — негромко позвал Чонгук, опуская ладонь на плечо старшего, — разве если бы ты не пришёл тогда ко мне, я бы сейчас стоял здесь? — в ответ замотали головой. — Вот именно. Может, я и злодей для вас, но не монстр без души. А уговор есть уговор.       Чонгук сделал несколько шагов назад от Миндже и обернулся к вновь уснувшему Хёну. Он правду сказал. Он не чудовище, чтобы отрывать омегу от его ребёнка. Но Чонгук не ангел и не добродушный человек, который может всё простить.       — Да и потом, — вздыхает младший, всё же озвучивая свои мысли, — теперь ты видишь, какой человек мой брат. Все его слова о вашей любви и будущем не более чем ложь. Так что дам тебе совет, как омега омеге: беги, пока есть возможность, потому что дальше будет больнее.       Истина подобна грозе. Она настигает тебя. Ты уже слышишь её вдали. Так печально об этом сообщать, но она настигнет тебя и уничтожит.       — Как мы уйдем незамеченными? Там же кругом камеры, — утерев слёзы и поднявшись на всё ещё слабые ноги.       — Ты действительно думаешь, что я не позаботился об этом заранее?       Ну конечно, это же Чонгук.       Ким даёт на сборы ровно пять минут, а после, подхватив чужую сумку с вещами, больно хватает за плечо, останавливая собравшегося выходить Лима:       — Значит, слушай меня внимательно. Лифтом не пользуйся. Спускайся по лестнице, там тебя встретит мой человек и передаст тебе одежду. Наденешь по пути и накинешь капюшон. Старайся слиться с толпой и не выделяться. Дойдешь до аварийного выхода, и там я тебя встречу. Всё понятно?       Миндже кивает и, заставляя себя даже краем глаза не взглянуть в последний раз на сына, выходит за дверь.       Салон старого Фольксвагена, к удивлению, не выглядит так же плохо, как кузов. Буквально упав на заднее сиденье, Лим не сразу замечает, кто именно водитель, а только тогда, когда Чонгук, усевшись на переднее пассажирское, обращается к человеку за рулём.       — Куда мы его?       — В квартиру. Там точно никто не будет искать. — Слишком знакомый голос доносится до ушей, а когда Лим открывает глаза, видит точёный профиль некогда своего начальника. Тэхён плавно выезжает из переулка, в который до этого загнал машину, и продолжает. — Заедем на паркинг, там проведём его через аварийный выход. Миндже, постарайся не наблевать в салоне, ты весь зелёный.       Миндже плевать. Если надо будет, он проблюётся специально назло этим двум.

***

      — В холодильнике есть еда, на сутки должно хватить. Ванную найдёшь, там же и вещи твои. Спишь в гостевой, в другие комнаты всё равно не попадёшь — всё закрыто, — раскладывая по отдельным папкам документы, Чонгук объясняет Миндже, что да как. — Завтра утром приеду, привезу тебе тёплые вещи, новые документы и телефон. Потом отвезу тебя в Кванджу. Сбежать, если ты надумал, не получится. За дверью охрана. Всё предельно ясно?       Миндже продолжает молчать и только кивает, чтобы обозначить для младшего: «Да, всё ясно». Ким поднимается из-за стола, подхватив обе папки и кинув одну из них на журнальный столик перед сидевшим на диване Лимом, уходит из квартиры, не прощаясь.       Миндже, стоит захлопнуться дверям, обессилено сползает с дивана на пол, не отрывая взгляда от сложенных документов. Руки так и чешутся потянуться к ним, чтобы вытащить оттуда фотографии и рассмотреть повнимательнее. Найти хоть какой-нибудь подвох, хоть какой-нибудь намёк на то, что ничего другого, кроме деловой беседы, там не было. Хоть что-то, что оправдает Хосока.       Но мозг, который кричит во всю, что не нужно этого делать, оказывается успешно проигнорированным, а сердце выходит победителем. Впрочем, как и всегда, когда дело касалось Чона. Тонкий пластик папки чуть ли не трещит от ярости, с которой омега открывает её. Перед ним на пол падает всего пара документов об отказе от ребёнка. Копии. Само собой, Чонгук бы ни за что не вручил ему оригинал. А помимо злосчастных бумаг, вокруг разлетаются с десяток фотографий. И все, как назло, датированные, чтобы помочь сложить пазл в голове.       В основном все фото из ресторанов. Но дальше идут фото из офиса Хосока, из больницы, где, судя по халату, работает Наён. Но как добивание для Миндже, самым последним в руках оказываются фото из отеля и копии чеков, где была оплата за номер на имя Чон Хосока. Ну и дата — та самая ночь, когда он почувствовал не феромон, а, как оказалось, духи.       Миндже замирает ненадолго, бегая глазами по счетам. Дыхание учащается до бешеного, и в моменте бумаги летят в сторону, а он сам подскакивает с места, неожиданно почувствовав силу в слабых ногах. И слава всем Богам, что он видел, где находится санузел, потому что стоит склониться над унитазом, как кислый желудочный сок вперемешку с водой за отсутствием еды сегодня, выходит из него сразу же. Вместе с тем слёзы и кашель, переходящий в громкие всхлипы, эхом разносясь по ванной и — он уверен — по всей квартире.       Противно. Отвратительно. Больно. Обидно.       Все слова, все обещания.       Чон Хосок вернул за предательство. Во сто крат сильнее и больнее.

***

      — Всё ему объяснил? — выкидывая окурок в мусорку, спрашивает мужчина, заметив подошедшего Чонгука, и кивает на Гемеру, чтобы тот садился, предварительно открыв дверь.       — Да, — опускаясь на сиденье. — И надеюсь, что сделал это предельно ясно.       Тэхён хмуро кивает, закрывая пассажирскую дверь и обходя машину. Чонгук поджимает губы, наблюдая за мужем, и чувствует напряжение, когда старший садится. По сути, если бы не Тэхён, то Миндже «пропал» бы ещё в первые сутки после родов. Однако мужчина настоятельно попросил омегу подождать, чтобы Лим хоть немного восстановился.       Тэхёну, в принципе, не нравилось всё это, пусть он и не сказал это напрямую, но ещё в августе, будучи в Берлине, Чонгук прекрасно видел, каким мрачным стало лицо мужа после того, как он всё рассказал. Однако Тэхён пообещал не лезть в его дела и помочь, если то потребует ситуация. Альфа в тот день задал лишь один вопрос:       — Зачем тебе всё это?       — Потому что, раз уж он собрался исчезнуть из жизни Хосока, то скатертью ему дорога. Я помогу ему сделать это безвозвратно. Но и оставлять Хо одного с ребёнком на руках я не хочу. А Наён — прекрасная партия. К тому же через неё у нас есть своеобразный доступ к внутренней среде компании. Директор Кан знает лучше нас с тобой, где и какая крыса может сидеть. При этом, если они породнятся с Хосоком, то и оттуда, что-то да будет известно.       Тэхён, выслушав, просто понимающе закивал головой, про себя удивляясь изворотливости Чонгука. Никому не пожелаешь такого врага, как его муж.       — Завтра заберу его документы и повезу в Кванджу, — вытаскивая телефон и просматривая уведомления, начинает Чонгук. — Нужна будет ещё одна неприметная машина, потому что та уже засветилась сегодня.       — Ночью перегонят на паркинг, — ровно отвечает Тэхён, следя за дорогой, но резко отводит взгляд, когда собственный телефон, лежащий на приборной панели, начинает вибрировать.       «Юнги»       — Как я и думал, — хмыкает мужчина. — Чуть больше часа прошло только. Можешь ответить, — кивает он младшему на свой телефон.

🗝

      — Его нигде нет, — обречённо произносит Намджун, заходя в палату. — Я позвонил Юнги. Он поднимает своих и мчится сюда, — опираясь о стену.       Хосок его не слышит, находясь в какой-то своеобразной прострации. Никого не слышит и не видит, кроме спящего перед ним сына. Упав на колени перед кроваткой, вцепившись взглядом в мирно поднимающуюся и опускающуюся грудную клетку младенца, он находит в том единственную причину не сойти сейчас с ума.       Нигде нет. Сбежал. Испарился. Ничего после себя не оставил, даже запаха. Только сердце разодранное.       — Хо, — Намджун опускается рядом с братом, кладя ладонь на сгорбившуюся спину. — Всё будет хорошо, слышишь? Мы его найдём.       — Не нужно, — на выдохе, хрипло. — Не нужно, Джун, — качая головой в отрицании. — Он всё для себя решил.       Для него не были незаметными все те взгляды омеги. Миндже не чувствовал себя на своём месте. Он чувствовал дискомфорт. Понимал, что никто ему в этой семье не рад. Во всех тех взглядах, которые Миндже старательно прятал эти месяцы, читалось то, насколько сильно он хотел сбежать. И у него это получилось. В очередной раз предавая и тем причиняя боль Хосоку. Даже после всех попыток Чона переступить себя и вернуть к омеге доверие.       — Позвони Юнги, — оторвав взгляд от Хёну, повернул голову к старшему, — пусть отменяет всё.       — Хосок... — Намджун сдвигает брови. Не понимает. Как это отменять? Как это не искать?       — Звони, блять! — прикрикнув шёпотом. Звонить, к слову, не пришлось. В дверном проёме как раз показался Юнги с запыхавшимся от бега по лестнице Чимином рядом. Кинув на тех взгляд, продолжил чуть громче: — Раз уж он решил отказаться от этой жизни и от него, — кивнул в сторону сына, — то так тому и быть. Я был слишком слеп и глух, когда вы мне говорили, что он может предать вновь. Я ошибся. Я признаю это перед всеми вами, — замолчав на короткое время и опустив голову, о чём-то задумался, а после, вернув её в прежнее положение, Чон обратился к единственному здесь омеге, улыбнувшись замученно. — Чимин-а, хочешь посмотреть на племянника?       Мин-младший вскинул брови в удивлении от резкой смены эмоций альфы, но, еле кивнув, прошёл вглубь палаты, практически на носочках подходя к кроватке.       — Какой малютка, — залепетал, стоило увидеть альфочку, открывшего глаза. — Кто у нас тут такой красавец? Чон Хёну, наш маленький принц. Прямо как твой брат Хёнсу.       Ребёнка Намджуна и Джина Чимину позволили взять на руки одним из первых среди членов семьи по одной простой причине — Мин-младший малышей на руки брать не боялся, в отличие от альф, которые боятся сделать им что-то не так.       — Ну, они же такие крохотные! — передразнивали их в один голос Чимин и Джин.       — Хо, тут такое дело... — пока муж ворковал с Хёну, Юнги, сунув руки в карманы брюк, неловко вошёл следом. — Когда Намджун позвонил и сказал, что... ну, ты понял. Я обзвонил своих ребят и пустил их на поиски...       — Можешь их отменять, — перебил Хосок брата, отмахиваясь. — Ты всё уже услышал.       — Да, — качая головой, как болванчик. — Их-то я отменил. Всего один звонок. Но... бля, пообещай, что не хуйнёшь меня чем-нибудь.       — Мне это уже не нравится, — Намджун, стоящий рядом, повернулся всем корпусом к Юнги, тоже внимательно слушая.       — Я позвонил Тэхёну, — выпаливает Мин. — У них и людей, и возможностей побольше. Тут тоже один звонок всё отменит. Но эти двое, насколько я понял, сорвались сюда. Так что родной дядя этой крохи, — кивая на альфочку, — несётся на всех парах к нему.       — Юнги! — зашипел за их спинами Чимин.       Новость и для него так себе. Он Чонгука крайний раз видел в июне, общался так и вовсе в марте. И предпочёл бы не то, чтобы не общаться, а даже не пересекаться ещё столько же, если не больше.       — Лучше идеи вообще не было? Ты бы ещё Уёна притащил сюда.       — Блять! Давайте посмотрим на это с другой стороны, — взмахнув руками, вздохнул Мин. — Хёну им приходится племенником даже больше, чем нам. Чонгук рано или поздно всё равно бы навестил его.       Пока супруги Мин препирались между собой, а Намджун пытался потушить начинавший разгораться огонь, Хосок выдохнул, измученно кинув взгляд на койку, где совсем недавно был омега. Сердце корёжит неимоверно, но у него теперь есть тот, кому он обязан посвятить все свои мысли. Он и только он. Было всё равно даже на то, что с минуты на минуту здесь будут Чонгук с Тэхёном. Уже всё равно.       Помяни чёрта. Он и появится.       Чонгук влетел в палату как при пожаре, злющий, как собака, и готовый плеваться ядом. Он неожиданно застопорился, когда на него устремились четыре пары глаз, но быстро отмер.       Актёрская игра идёт по плану. Высший класс.       — Где эта сука? — зная о наличии, вероятно, спящего ребёнка, спросил шёпотом, взглянув на Юнги.       — Отмена. Не надо никого искать. Пусть уёбывает, — складывая руки на груди, хмыкает невесело Мин.       Обернувшись к Хосоку, ноги сами повели его к тому, никак не ожидавшему, что младший брат, схватив за плечо, притянет к себе для короткого объятия. Чон даже понять ничего не успел, не то чтобы отреагировать и обнять в ответ. Отстранившись и заглянув в глаза Хосока, Чонгук, как всегда, пытался понять то, что тот чувствует на данный момент. Сколько бы ни прошло, что бы ни случилось, один Чонгук был способен читать Хосока по глазам. Только своя кровь.       Вся накопившаяся боль и усталость, тяжесть и измученность, сродни тому, что он чувствовал в годовщины смерти родителей. Чонгук видел всё и всегда.       Хёну в кроватке зашевелился, начав тихонько кряхтеть, и Ким обернулся на того, а после на долю секунды вернув взгляд на брата с очевидным вопросом:       — Можно? — Хосок кивнул заторможенно.       Чонгук развернулся, не обращая внимания ни на Минов, ни на Намджуна, стоящих так, словно они преграждали ему путь к невинной душе, которой он уже успел коснуться. Обходя всех троих, не сдвинувшихся с места, и подходя к кроватке, Ким встречается с чёрными бусинками глаз и детской улыбкой. Смотрит на Хёну, как в первый раз, неспешно протягивая к тому руки и придерживая одной под спинку, а другой — под шею и голову, вытаскивает из кроватки, укладывая у себя на руках.       — Здравствуй, маленький господин Чон, — всё как впервые. Чонгук улыбается нежно, костяшкой мизинца обводя тоненькие бровки и щёчку, аккуратно покачивая.       — Es passt zu dir, — четверо резко оборачиваются на голос, а на губах Чонгука рисуется счастливая улыбка.       Искренняя.       Тэхён, стоя возле двери и наблюдая за своим мужем с ребёнком на руках, улыбается слабо. Порог палаты он не перешагнул, так и стоял в коридоре, словно ожидая одобрения от бывших членов семьи. А точнее от одного конкретного.       — Er ist so winzig! — Чонгук вскидывает блестящий взгляд на мужа, тем самым поселяя на душе того какое-то новое чувство. Омега делает шаг к нему, как бы говоря: «Посмотри, это ведь и твой племянник». И Тэхён входит, подходя ближе к Чонгуку и игнорируя остальных, нависает над двумя, внимательно забегав глазами по ребёнку. Хёну улыбается беззубо ещё шире, когда мужчина смягчает феромон, давая младенцу почувствовать зверя с Дьяволом, ставшими сейчас белыми и пушистыми, чтобы не пугать. Почувствовать защиту.       И все находившиеся в стороне согласно бы кивнули сейчас, скажи кто, что Дьяволы смотрятся в очередной раз слишком гармонично. Даже с ребёнком.       — Намджун, — Тэхён отрывает взгляд от Хёну, обращаясь к старшему. — Прими наши поздравления. И Сокджина тоже поздравь.       От взгляда каждого здесь скрывается то, как Чонгук, держащий малыша на руках, сжимает челюсть до скрипа, когда Тэхён говорит о своём бывшем омеге. Это не ревность вовсе. Нет. Просто сердце тянет от осознания, что сейчас он не может дать Тэхёну того же, что Сокджин Намджуну.       Ребёнок.       И пусть он не единственный, кто всё ещё не родил, потому что есть Чимин, а сам Тэхён даже тему не поднимал и никак не намекал на это, на душе всё равно как-то тяжело. В голову лезет мысль о том, что не произойди кошмара между Тэхёном и Сокджином в прошлом, тот бы уже давно родил ему наследника. И даже не одного, потому что возраст позволял, тогда как Чонгук ещё юн для такого осознанного шага. А Тэхён просто-напросто не позволит сейчас обременить его жизнь.       Омега смотрит на племянника ещё раз и тепло улыбается, прежде чем подойти к брату и отдать Хёну.       — Если нужна будет помощь — обращайся, — тихо говорит Хосоку, чтобы никто больше не слышал. — Мы всё ещё братья, Хо.       Чон кивает отстранённо, принимая сына в руки.       Если нужна будет помощь, он никогда к нему не обратится.

🗝

Outlander — Kai Engel

      — Хосок, — в тишине опустевшей часами ранее палаты разносится женский голос, — спишь?       — Нет, проходи, — качает головой в отрицании и поднимается с койки.       Их с Хёну оставили в клинике на ещё одну ночь, чтобы подготовить документы к выписке. И пусть Чона заверили, что он может не беспокоиться и ехать домой отдыхать, ведь сын будет под тщательным присмотром. Мужчина отказался. Как он может оставить своего ребёнка одного? А если что-то случится? На том и решили, что он переночует в палате, а утром, когда всё будет готово, они уедут вместе.       Но Хосок не учёл одного. Оставшись в полной тишине, которую время от времени нарушал Хёну тихим кряхтением, в голову полезли мысли одна за другой. Сотни вопросов лавиной: «Почему?», «Что я сделал не так?», «За что?», «Где я так облажался в этой жизни?».       Всего за какой-то год, а то и меньше, жизнь повернулась на все сто восемьдесят. Казалось, он только недавно, всего пару дней назад, выпив с братьями в кабинете, пошёл встречать ждавшего его в своей комнате младшего брата. Казалось, он буквально пару дней назад сидел в гостиной с Чонгуком, смотрел с ним фильм и ерошил светлые волосы, которые щекотали ему подбородок, потому что те пушились, а младший улёгся ему на грудь.       На самом деле прошло уже больше года. У Чонгука давно не светлые волосы, он не носит фамилию Чон, и они не живут в одном доме. Больше нет совместных вечеров ни с родным братом, ни с названными. Нет вообще ничего из прошлой жизни. Даже Смеральдо, в котором он родился. Нет семьи. Теперь есть только он и его сын.       Позвонить Наён казалось единственным верным решением. Хотелось забыться в разговоре с этой девушкой или же просто молчать. Молчать и просто ощущать присутствие кого-то рядом, зная, что его поймут и будут рядом столько, сколько нужно. Так и происходит сейчас. С Наён комфортно. С Наён спокойно. С ней сердце будто говорит: «Не бойся. Ей можно открыть меня». И Хосок открывает.       Мужчина подходит к остановившейся посреди палаты девушке и, резко сгорбившись в спине, роняет устало голову ей на плечо. Она не задаёт вопросов, словно ощущает тот груз, который был на чужой спине. На той самой спине, куда она сейчас осторожно укладывает ладони, неторопливо поглаживая и словно говоря: «Всё наладится». А Хосок в этом не уверен. Если и наладится, то когда? Когда он сможет выдохнуть спокойно?       — Его зовут Чон Хёну, — бормочет в шею девушки. — Он такой крохотный, что мне аж страшно лишний раз брать его на руки. Вдруг раздавлю, — Кан тихо смеётся, неосознанно прижимаясь к мужчине ближе и крепче обнимая. — Я любил его... — выпаливает альфа, сжимаясь весь. — Я надеялся, что он останется и не уйдёт. Я так этого боялся, Наён...       Сегодня они меняются ролями: Хосок ведь точно так же, как и она, потянувшись к чужому теплу, где находит покой, открывает себя, позволяя заплакать и показать то, насколько он на самом деле расколот.       Девушка тянет его вниз на тёплый пол, где они оба, упираясь в тот коленями, прижимаются друг к другу. Наён продолжает молчать, слушая невнятные бормотания у себя в плече, кое-как сама сдерживая слёзы. Она просто находится рядом и слушает, отдавая долг за то, что мужчина сделал для неё больше месяца назад.       — Я теперь один остался, — озвучивает свой страх, хрипя тихо.       — Нет, — возражает шёпотом. — Ты не один, слышишь? Не один. У тебя есть Хёну...       — А ты? — отстраняется от девушки, заглядывая ей в глаза. — Ты тоже уйдёшь?       — Нет, — сжимая губы в горечи и обхватывая ладонями лицо мужчины. — Я не уйду, пока ты сам этого не попросишь. Буду рядом столько, сколько скажешь, — всё же всхлипывая, — потому что я тоже одна.       — Никогда не уходи, — утыкаясь в лоб девушки своим, шепчет. — И ты не одна. У тебя есть мы.

🗝

30 сентября

      — Живой? — Чонгук входит в гостиную, замечая скрючившегося омегу на диване. — Поднимайся, через час выезжаем, — он ставит на столик перед Миндже бумажный пакет с лекарствами. — Выпей и сходи в душ. От тебя воняет, как от помойки, — морщится и проходит мимо посеревшего парня, осматриваясь в квартире.       Чонгуку, если честно, откровенно плевать на то, как Лим выглядел. Не помер за ночь, значит не помрёт и сегодня.       Тут тихо и спокойно. Белые стены и современный интерьер значительно отличаются от особняка. И, привыкнув к тому, здесь находиться непривычно. В принципе, для Чонгука это место словно что-то из прошлой жизни, где у них с Тэхёном только начался новый этап отношений. Даже странно как-то. Всего год прошёл как они живут вместе, но ощущение такое, словно уже прошло достаточно времени.       Вода в ванной шумит около двадцати минут, за которые Ким успевает перебрать пару бумаг по поставкам товара и отправить несколько электронных файлов Чанёлю. Даже на кофе время остаётся. Миндже выходит из ванной не сказать что похорошевшим, просто посвежел немного. Он возвращается на диван, падая грузным мешком.       — Я тебе документы новые подготовил. Паспорт, айди, весь пакет документов в целом, — Чонгук поднимается с кресла рядом с диваном, накидывая пиджак. — Теперь, ты не Лим Миндже, а Чхве Ёнджун. Тебе двадцать четыре года, родом ты из Соннама. В Кванджу бежал от неблагополучной семьи, — перечисляет Ким, убирая руки в карманы брюк и вставая перед Миндже. — Это вкратце. Остальные факты из своей жизни у тебя будет достаточно времени прочитать и запомнить самостоятельно. А теперь вещи в руки и за мной.

***

      — Почему Кванджу? — единственное, что спрашивает брюнет, не отрывая взгляд от окна. Он смотрит на Сеул в последний раз, ведь знает, что больше не вернётся в этот город. Оттого хочется запомнить его как можно лучше напоследок.       — У семьи Ким там есть старый дом, который хотели выставить на продажу, но я нашёл ему применение. Первое время поживёшь в нём, потом, когда встанешь на ноги, можешь найти другое жильё.       Лим фыркает. Ну конечно, для таких людей какой-то домишка не особо накладное дело, раз уж он стоит пустующим. Вспомнить хотя бы квартиру, в которой он провёл ночь. Она в идеальном состоянии и стоит порядка миллиона долларов, но пустует как что-то ненужное. Просто инвестиция.       Вот как раз таких людей с деньгами он не любит. Разбрасывающих их направо и налево, не ведя им счёт. По одним только одежде и украшениям с часами на Чонгуке, можно насчитать стоимость хорошего жилья в Сеуле. И даже не на окраине, а в центре.       Встанет он на ноги, как же. Если не встать, то ему придётся горбатиться половину жизни.

🗝

      — Господин Ким, — Чанёль появляется совсем тихо, по правую руку, — они выехали из города.       — Отлично, — кивает альфа, шмыгнув покрасневшим носом и запрокинув невысоко голову. — Подготовь всё в гараже и можешь отправлять людей за Уёном. Он скоро прибудет.       Чанёль внимательно слушает Тэхёна, искоса смотря на низкий стеклянный столик, где размазаны остатки порошка. Альфа нервно ведёт плечами, переводя взгляд обратно на начальника. За несколько лет работы на этого человека, он его уже достаточно изучил. Теперь Чанёль спокойно может отметить, что доза была далеко не одна.       — Господин...       — Ты ещё здесь? — перебивает спокойным и ровным голосом.       — Я просто хотел поговорить с вами насчёт этого, — кивает подбородком на столик, когда мужчина поворачивает к нему голову. Глаза чёрные, стеклянные, с поволокой мнимого наслаждения от наркотика. Тэхён гнёт бровь в ожидании продолжения, а Чанёль переводит дух, наконец говоря. — Не думаю, что господину Чонгуку это понравится. Вы это скрываете от него, но такими темпами он скоро узнает, — намекая на большое количество.       Тэхён опускает голову, качая ею и весело шепча:       — Вот оно что.       Самое страшное для Чанёля в его работе то, что никогда не знаешь, в какой момент прилетит. Особенно, когда человек перед ним только относительно недавно научился контролировать себя и свой гнев. Особенно, когда тот под наркотиками.       И прилетает именно сейчас, когда его заламывают с такой болью, словно органы плавятся и вот-вот вылезут наружу. В глотку одновременно с этим льют расплавленное железо, а кости перемалывают в труху. Ни разогнуться, ни вдохнуть.       Он вскрикивает от боли, когда его поднимают, вцепившись в горло, и впечатывают в стену позади. Стоит разомкнуть на долю секунды веки, и перед ним Дьявол в своей истинной ипостаси.       — Беспокоишься о господине Чонгуке? — рычит у лица. — А не беспокоишься о том, что я могу заставить тебя самому себе яйца отрезать? Думаешь, я не заметил, как ты смотришь на него из раза в раз?       Альфа пытается что-то сказать, хотя бы головой пошевелить, но тело сковало слишком сильно.       — Не лезь не в своё дело и продолжай работать, трахая шлюх из борделя. Не забывай, чей это омега и муж. Даже думать не смей о нём больше, чем о начальнике.       Тэхён его резко отпускает, роняя с грохотом на пол и убирает давление. Чанёль дышит загнанно, остервенело хватая губами драгоценный воздух.       — Пошёл вон с глаз моих.       Дьявол страшен в гневе, но ещё больше в своей ревности. В особенности, когда кто-то покушается на его душу.